Онлайн чтение книги Глубокая печаль Deep Sorrow
4 Ису, ты спишь?

– Ура! Ты приехала!

Где-то полтора часа Ынсо одна сидела в пустом доме, глядя на огород, обработанный Ису. И вот наконец-то на велосипеде во двор въехал брат. Обрадовавшись приезду сестры, он спрыгнул с транспортного средства, небрежно прислонил его к стене – тот тут же рухнул на землю.

В ограде соседнего дома – за упавшим велосипедом – опадали цветы грушевых деревьев. Они были так легки и невесомы – устремляясь вниз, долго кружились в воздухе, создавая видимость снежной метели. И во время этого кружения мама-ласточка неугомонно вылетала и прилетала, принося корм своим птенцам.

– Почему ты не позвонила и не сказала, что приедешь? Я бы тебя встретил.

– Куда ты ездил?

Весенний загар придавал Ису здоровый вид. Но тем самым утром, на рассвете, когда брат позвонил, его голос вовсе не показался ей здоровым.

– Я в последнее время занят. На огороде в горах строю домик.

– Домик?

– Ага. Вот построю, и в разгар летней жары там будет в самый раз жить. Сейчас я только площадку расчистил, там еще пусто, но мне уже нравится.

Как-то раз, возвращаясь из магазина с полными сумками, в которых она несла продукты, чтобы приготовить ужин, и весенние травы: дикий сельдерей, листья молодого дайкона[5]Дайкон (무우) – подвид редьки, его корнеплоды могут вырастать в длину более 60 см, а вес превышать 500 граммов. Далее «редька»., Ынсо подумала, что надо хотя бы разок съездить домой. Но как только она вспомнила о доме, глянув на упакованные овощи в руках, у нее неприятно запершило в горле, словно в рот попала целая ложка песка.

А сегодня ответственный ведущий передачи на четыре дня уехал на съемки в провинцию, на которые ему весьма редко приходится выезжать, вот у нее и появилось свободное время.

– А мама уехала с односельчанами в весеннее путешествие.

– Вот почему деревня такая пустая.

В опустевшей деревне опадали цветы и начинали зеленеть ивы.

– Уехала на три дня… В горы Сораксан… Когда она узнает, что ты приезжала в ее отсутствие, сильно расстроится.

Но даже если бы мама и была дома, все равно они сидели бы вдали, не прикасаясь друг к другу, как чужие, и не знали бы, как начать разговор. Ынсо посмотрела на заботливо ухоженный огород – Ису перекопал землю и выбрал все камни. Из земли только-только начали появляться молодые листики огурцов и кабачков.

Как Ынсо ни настаивала, брат твердо заявил, что сам приготовит ужин. Он нарвал листьев салата, ростков просвирника и все суетился один, не позволяя сестре даже зайти на кухню, и по ходу разговаривая:

– Что-то мне вдруг вспомнилось наше детство.

– Детство? – И хотя она с трудом выдавила, что уже все забыла, неожиданно у Ынсо что-то шевельнулось в груди, защемило в сердце и откуда-то из самой глубины спросило ее: неужели и вправду забыла?!

Их мать ушла из дома, и отцу тоже все чаще приходилось уходить, чтобы искать ее.

А Ису, суетливо готовивший ужин для сестры, продолжал вспоминать их детство.

Ынсо помнила свой страх перед заходом солнца, урчание в животе, когда были пусты кастрюли. Когда все друзья расходились по домам на зов матерей, они вдвоем с Ису, взявшись за руки, сидели на мару[6]Мару (마루) – в корейском традиционном доме это длинный деревянный настил, пристроенный к дому, перед которым снимают обувь, прежде чем на него подняться. в пустом доме, все сидели и сидели. А потом насыпали в тарелку только что собранного риса и ели. Это было задолго до того, как Ынсо научилась варить рис. Так они жевали невареный рис, из него начинала течь белая рисовая вода, когда она собиралась во рту, они начинали пить ее и пели какую-нибудь песню, и так засыпали. Снова просыпались: солнца уже не было, и было темно, но никто так и не приходил за ними, они снова садились и долго смотрели на яркую луну со слезами на глазах.

Даже сейчас, когда Ынсо вспоминала то время, ее начинало знобить, по телу начинали бегать мурашки, будто холодный ветер проникал сквозь одежду. И как только у нее повернулся язык сказать Ису, что она забыла все? По телу Ынсо неожиданно пробежал холодок, и она посмотрела на брата, который готовил ужин.

Но страх перед заходом солнца был не только из-за того, что они голодали. Этот страх остался с ней даже после того, как она сама научилась готовить рис. Даже когда она варила много риса и они ели его вместе с Ису столько, сколько хотели, ощущение не покидало. Это чувство голода можно сравнить с ледяным полом около самой печки, в которой нет огня. Дом был слишком большой, а они с братом такие маленькие. В доме имелось много комнат, но, даже если они забирались в самую маленькую среди всех и ложились, взяв друг друга за руки, все равно эта комната казалась им слишком большой, холодной и неуютной, как и все остальные. Стоило им закрыть рты, все вокруг становилось безжизненно пустым. Откуда брался этот непроходящий, знобящий холод в душе? Как бы много они ни ели риса, он не проходил, не проходил даже тогда, когда они ложились спать.