Контент удален!

Янус

Царь ввёл меня в свои чертоги —
веди же меня!
We will run after you.
Будем радоваться и веселиться о тебе,
превозносить ласки твои больше, нежели вино;
достойно любят тебя!

«Песнь песней Соломона», Глава 1, Стих 4

Соха уже слышала однажды стоны женщины, которая была старше её всего на пять лет.

Эта женщина вовсю вела себя как полноправная хозяйка дома, но по закону не имела к ней никакого отношения. Из-за отсутствия подходящего статуса Соха называла её просто «аджумма». Стоны, которые та издавала, звучали нарочито напевно и кокетливо — видимо, чтобы тешить мужское самолюбие стареющего отца.

До сих пор Соха жила, держась от мужчин как можно дальше, и о нормальных романтических отношениях не могло быть и речи. Однако она была взрослой девушкой и, конечно же, понимала, что означает этот процесс. Тогда, слушая эти чересчур громкие, полные притворного придыхания звуки, она лишь отстранённо подумала: «Неужели секс — это настолько хорошо?»

Вид Пак Хиджон, покачивающей бёдрами верхом на теле пожилого мужчины, вызывал у неё тошноту — точно так же, как вызывает отвращение вид человека, жующего гниль. Собственный отец выглядел ничуть не лучше. Зрелище шестидесятилетнего старика, жаждущего молодости девушки, которая годилась ему в дочери, вызывало чисто физиологический рвотный рефлекс.

Увидев сквозь приоткрытую дверь то, что видеть явно не следовало, Соха пообещала себе никогда больше не спускаться на первый этаж глубокой ночью . Ей не хотелось снова случайно подсмотреть за интимной близостью отца и этой женщины, да и звуков этих она слышать больше не желала.

Чего Соха никак не могла ожидать, так это того, что столкнётся со стонами сожительницы своего отца посреди бела дня, да ещё и за пределами дома.

Правильнее всего было бы просто проигнорировать это и пройти мимо, сделав вид, будто ничего не слышала. Но она не смогла. Ей показалось, что эти стоны по своей природе кардинально отличались от тех, что она слышала несколько лет назад.

Сегодня была не глубокая ночь, и доносились они не из домашней спальни. Звуки раздавались из комнаты матери и ребёнка в церкви, где только-только завершился ремонт. Женщина испускала крики, больше похожие на вопли страсти, словно даже не думая скрываться.

«Нужно уходить. Срочно уходить», — твердил ей разум.

Заглянув в щель, Соха увидела два лоснящихся от пота тела, упивающихся друг другом. Она прекрасно понимала, что должна немедленно покинуть это место. Это было элементарным приличием.

Особенно сильно эта мысль забилась в голове, когда Соха разглядела крепкую, гладкую и рельефную спину мужчины, который удерживал на весу Пак Хиджон. Сожительница её отца... в объятиях совершенно другого мужчины. Говоря простым языком, она случайно стала свидетельницей измены любовницы своего отца.

— А-ах!.. А! Ы-ых, х-ха-а...!

Однако стоны Пак Хиджон, столь непохожие на прежние, буквально пригвоздили Соха к месту. Хотя она сама никогда не испытывала сексуального удовлетворения, на уровне инстинктов она поняла: сейчас Хиджон реагировала совсем иначе, чем с её отцом. Это не был вымученный, наигранный голос. Это была неконтролируемая реакция тела, содрогающегося от резкого, пронизывающего всё существо стимула.

Наблюдая за движениями двух тел, которые даже визуально выглядели невероятно возбуждающе, Соха вскоре напрочь позабыла о том, что ей нужно уйти.

Пак Хиджон, оторванная от земли, качалась вверх и вниз в руках мужчины, и при каждом движении его поясница выгибалась так сильно, что на ней проступали глубокие тени. Гладкие ягодицы напрягались каждый раз, когда он овладевал женщиной. Осознав, что она невольно и пристально рассматривает обнажённое тело незнакомого молодого мужчины, Соха сильно прикусила нижнюю губу.

— Тхэ... Тхэбом!..

Пак Хиджон яростно полосовала его спину своими ярко-красными острыми ногтями. Издав животный рык — то ли от боли, то ли от дикого наслаждения, — мужчина опустил женщину на голый пол, меняя позу.

Тхэбом, Тхэбом, Тхэбом…….

Мысленно и бездумно повторяя это имя, которое казалось ей то ли знакомым, то ли услышанным впервые, Соха продолжала подглядывать за ними. Вдруг по её вискам разлилось ощущение леденящего холода.

Лишь переведя взгляд выше переплетённых обнажённых тел, она поняла причину этого холода. Холодный, пронзительный взор мужчины был устремлён вовсе не на женщину, с которой он слился в экстазе. Он смотрел прямо на неё — на невольную свидетельницу.

Это была своего рода западня.

Его глаза, подобные капкану, заставляли цепенеть от одного только взгляда. Мощно и глубоко толкаясь бёдрами вперед, мужчина неотрывно и цепко удерживал на себе взор Соха.

«Меня поймали».

Охваченная скорее страхом, чем стыдом, она сделала шаг назад. Ноги её оцепенели. Пятка наткнулась на какой-то инструмент — должно быть, рабочие забыли его во время уборки. Соха поспешно зажала рот руками, но сдержать глухой стук задетого предмета уже не успела.

— З-звук!.. Там какой-то звук!.. — испуганно выдохнула Пак Хиджон. Находясь в шаге от разоблачения в грехе, который никто и никогда не должен был раскрыть, она попыталась повернуть голову.

— Ничего особенного.

Мужчина впервые заговорил, произнеся внятные слова вместо хриплых стонов, и мягко прикрыл ладонью глаза Пак Хиджон. Он резко усилил темп движений, не давая ей вставить ни слова, но его взгляд по-прежнему был намертво прикован к Соха. На его подбородке дрожали капли пота, а уголки губ изогнулись в едва заметной, мягкой усмешке, которая притягивала к себе всё внимание.

— Х-ха-ах!.. Что там... Дай... ах!.. Проверь!.. — Пак Хиджон, ставшая полной рабыней плотских утех, настойчиво требовала объяснений.

В этой постыдной, пугающей и тревожной ситуации Соха могла быть уверена только в одном: мужчина явно не собирался выдавать её и говорить Хиджон, что за их грязным делом кто-то подглядывал.

Этого было достаточно. Раз её не поймала женщина, с которой она ежедневно сталкивается дома, то всё в порядке.

Стараясь ступать как можно тише, Соха развернулась, чтобы сбежать.

— Кошка, — долетела до её спины наглая ложь мужчины. — Кошка случайно забежала.

Ей на мгновение показалось, будто этот голос, скрывший её присутствие, ласково коснулся её ушей — точно так же, как его руки ласкали сейчас Хиджон. Это мимолётное ощущение преследовало Соха ещё очень долго. И когда она выбежала из церкви, и когда вернулась домой.

Ещё очень и очень долго.

* * *

— Бесполезные ничтожества!

Прямоугольный стол содрогнулся, отчего стеклянные тарелки жалобно звякнули. Это означало, что Мун Сокхо, отец Соха, вложил в удар кулаком всю свою ярость.

Этот длинный стол, за которым могли разместиться множество людей — прямо как на картине Да Винчи «Тайная вечерня» — использовался для самых разных целей. За ним Мун Сокхо даровал «особые молитвы» избранным прихожанкам церкви, а в далёком детстве за ним же Соха проводила свои домашние химические опыты. Ну и, конечно, отец регулярно колотил по нему, когда бывал в бешенстве, как, например, прямо сейчас.

Соха давно привыкла к вспышкам отцовского гнева, но Пак Хиджон и её десятилетний младший брат, очевидно, к такому ещё не привыкли.

Мун Сочхан сидел неподвижно, лишь робко вертя в руках вилку перед тарелкой со своими любимыми гарнирами. Сочхан был её единокровным братом. Он не был родным сыном Пак Хиджон; как и сама Соха, мальчик родился от одной из прихожанок церкви.

Отец души не чаял в сыне, видя в нём своего будущего преемника, но Соха прекрасно знала: когда у отца горели дела в бизнесе, под горячую руку мог попасть любой, кто посмеет нарушить его покой. Да, он мог нежно заботиться о молодой сожительнице, которая годилась ему в дочери, и играть роль любящего отца для позднего сына, когда у него было хорошее настроение. Но на первом месте для этого человека всегда стоял он сам.

— Я кормил этих легавых с рук! И начальника управления, и начальников участков! Когда я пихал им бабки в их грязные карманы, они с радостью их хавали! А теперь не могут разобраться с каким-то паршивцем и довели дело до такого дерьма?!

Когда отец пребывал в таком яростном состоянии, даже Пак Хиджон, умевшая растопить его сердце, была бессильна.

Соха мельком взглянула на Хиджон, которая натянуто улыбалась и пыталась поймать взгляд отца, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— До-дорогой... Ну что этот сопляк, по-твоему, сможет сделать?..

Её ногти, в отличие от того памятного дня, теперь были выкрашены в чёрный цвет и украшены стразами.

— Так что успокойся...

— Тупица! Что ты вообще понимаешь, чтобы рот разевать?! — рявкнул он.

Перепуганные, плотно сжатые алые губы...

Всё в облике Пак Хиджон напоминало Соха о том, как та переплеталась телами с чужим мужчиной в церкви. Если быть точнее, она вспоминала не саму Хиджон, а мужчину, который её ласкал. Точнее, сам этот акт порочной близости.

Для Соха, знавшей обо всём этом только из теории, та сцена стала слишком сильным потрясением. Она никак не могла выбросить её из головы, как ни пыталась.

— Твоё дело — тратить мои бабки и строить из себя милашку. А ты лезешь туда, куда тебя не просят. Вот поэтому я и не перевариваю этих малолеток, тьфу...

Обычно он сдувал с Хиджон пылинки, но сейчас, ослеплённый злостью, не стеснялся в выражениях. Впрочем, его можно было понять.

Сколько денег он вбухал в полицию, которую теперь пренебрежительно называл «легавыми»? Конечно, какой бы прогнившей ни была эта структура, в ней всегда оставались честные люди. Стоило отцу убрать одного излишне ретивого начальника команды, выражаясь словами отца — «выскочку», как один молодой детектив из его подчинения наотрез отказался сдаваться и продолжал копать под них.

Соха прекрасно знала, что ждёт этого молодого детектива, чьего лица она даже никогда не видела.

— Убейте его.

Его жизнь подойдёт к концу. Точно так же, как закончились жизни всех тех, кто пытался исполнить свой долг, оставаясь чистым в этой грязной, гнилой воде.