Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
3 - 86

Насколько глубокой была рана этого ребенка, настолько же значимым было её исцеление.

Чтобы жить как солдат, приходится совершать поступки, противоречащие твоим моральным убеждениям. Для Эдвина, страдавшего от этого, Жизель была самым близким и дорогим доказательством того, что «всё же было время, когда я был хорошим человеком».

А теперь она стала доказательством моего греха.

Этот ребенок исцелил и его. Мир, увиденный глазами Жизель, был не так плох, как тот, что видел он сам. Даже Эдвин, ставший «реалистичным пессимистом из-за того, что был нереалистичным идеалистом», начал думать, что в этом несовершенном мире всё же стоит жить.

Грязное белье есть в каждой семье. В отличие от него, рано разочаровавшегося в людях из-за, в общем-то, обычной семейной истории, десятилетняя девочка, ставшая свидетельницей самого уродливого дна человеческой натуры, не закрыла свое сердце от людей.

Поддерживая это упорство, он в то же время тревожился, что она снова поранится, и хотел защитить её. Поскольку именно ему этот ребенок открыл сердце первым, он больше всего на свете не хотел стать тем, кто ранит это сердце.

В итоге я именно это и сделал.

Жизель Бишоп была искуплением и исцелением для Эдвина Экклстона, но из-за этого стала козлом отпущения за его грехи и снова получила глубокую рану.

Застегивая пуговицы на манжетах рубашки, Эдвин сжал кулак так, что на тыльной стороне ладони вздулись вены. Глаза в зеркале, казалось, насмехались над ним. Внезапно он запутался: мысли и сожаления, которые он испытывал до сих пор, принадлежат ему полностью или это сценарий дьявола в его голове?

Не в силах сдержать гнев, он замахнулся, чтобы ударить свое отражение в зеркале, но замер и опустил руку. Сейчас не время. Нужно собраться с духом и быть начеку.

Раны Жизель и его грех не могут закончиться той ночью.

Уже неделю он не прикасался к выходной одежде. Сегодня утром он снова вышел в легкой домашней одежде и присел на подоконник в спальне. Лойс, наблюдавший за ним с тревогой, подошел. Пришло время доклада, но сегодня Эдвин хотел дать указание до этого.

— Свяжись с доктором Хантингтоном. Скажи, что в доме есть женщина, которой нужен уход, и попроси прислать надежную медсестру, которая умеет держать язык за зубами.

— Слушаюсь.

Лойс, опытный в таких делах, не стал спрашивать через семейного врача, за кем именно нужен уход, но...

— Есть ли что-то, что я должен передать медсестре?

Он спросил, какой именно уход требуется. Лойс ведь даже представить не может, что именно Эдвин натворил.

Жизель может носить моего ребенка.

Внезапно Эдвин осознал, что ничем не отличается от предыдущих герцогов, которые тайно связывались с молчаливыми врачами, когда их любовницы беременели. Отвращение к себе стало еще более невыносимым.

Если и было одно отличие, так это то, что Эдвин не хотел класть Жизель на операционный стол. Он так и не смог забыть жуткие слухи, услышанные в детстве, о женщинах, умерших во время таких операций. Даже если не брать в расчет риск аборта, он не мог допустить мысли, что из-за его ошибки Жизель окажется на операционном столе.

Но сказать ей рожать? Чем это отличается?

— Если вдруг у тебя будет ребенок...

Это тело Жизель, и выбор должен оставаться за ней, но Эдвин считал, что, поскольку это его ошибка, ответственность должен нести он. Однако он не смог произнести эти правильные слова.

Эти слова могли бы стать давлением на Жизель. Эдвин не хотел, чтобы она скрывала факт беременности, боясь обременить его ответственностью.

— Обещай, что не будешь мучиться в одиночку и обязательно расскажешь мне.

Нужно было сказать тверже, настойчивее? Он до сих пор жалел, что сдержался, боясь, что любые слова будут восприняты как принуждение или вызовут обратный эффект.

Теперь самое страшное для Эдвина не то, что Жизель носит его ребенка. А то, что она, желая сделать вид, что ничего не было, даже забеременев, не скажет ему и ляжет на операционный стол одна. От одной мысли о том, что она в одиночестве будет терпеть этот страх и боль, кровь сначала бросалась в голову, а потом мгновенно застывала.

Грех совершил я, так почему Жизель должна расплачиваться одна?

Проблема была в том, что Жизель вполне могла так поступить. Разве не она подала заявку в общежитие, боясь, что Эдвин прекратит поддержку? Я думал, мы семья, на которую можно положиться всю жизнь, но это было лишь моим заблуждением?

Жизель, кто я для тебя на самом деле?

Теперь он знает этот неудобный ответ. Тот, кого она любит как мужчину, но кому не может полностью открыть свои тревоги. Нет, может, правильнее будет сказать: именно потому, что любит как мужчину, не может показать свои слабые стороны.

Когда мысли дошли до этого, его и без того сложные чувства запутались еще сильнее. Ясно одно: сейчас этот вопрос не в приоритете.

В любом случае, раз Жизель не скажет ему, нужно узнать через других людей. И если она беременна, какое бы решение она ни приняла, ей понадобится медицинская помощь.

Может, она и не беременна.

Прошла всего неделя, слишком рано, чтобы знать наверняка, но беспокойство уже бежит впереди. Надеясь, что тревоги напрасны, Эдвин озвучил первоочередную задачу.

— Передай медсестре, чтобы она следила за психологическим состоянием и, если нужно, связала с психиатром. Женщиной. И пусть докладывает мне, какое лечение проводится.

Эдвин не рассказывал о случившемся с Жизель, но сам он проходил консультации и медикаментозное лечение у профессора Флетчера. И даже при этом он в таком ужасном состоянии, а Жизель должна вынести всё это в здравом уме — разве это мыслимо?

Оставить её одну только потому, что она хочет похоронить это как то, чего не было, и надеяться, что с ней всё будет в порядке, — как ни крути, это еще одна ошибка опекуна.

— Я всё сделаю.

— Что в отчете на сегодня?

— Только один пункт.

Следом ему передали, что репортер связывался по поводу профессора Флетчера. И то, что именно показалось подозрительным, без утайки.

— Когда узнаешь цель их расследования, сообщи мне.

— Конечно.

Инструкции и доклад были закончены, но Лойс не уходил. Он смотрел на него взглядом, ожидающим чего-то еще.

Надеется, что я не доверю себя рукам профессора, в котором есть что-то подозрительное.

Но он не собирался пересматривать решение о процедуре, которую уже принял. Эдвин решительно покачал головой, отошел от окна и сел, прислонившись к спинке кровати.

— Чем вы будете заниматься сегодня, дядя?

Недавно Жизель спросила об этом. Эдвин ответил, что занят разными делами, но это была ложь.

За исключением времени, когда он жил ради Жизель, он был мертвецом.

Сейчас Лойс принесет стакан воды со снотворным, и Эдвин будет спать вместе с дьяволом, пока его снова не разбудят, сообщив, что пора звонить.

— Пожалуйста, подождите немного.

Лойс направился к выходу и, не сводя с него глаз, прошептал указание кому-то невидимому в коридоре. Когда Лойс вернулся в спальню, в его руках не было стакана со снотворным.

Через мгновение в комнату ввалилась толпа мужчин в белых халатах и окружила Эдвина. Следом за ними неторопливо вошел незнакомый молодой человек с докторским чемоданчиком. Эдвин понял.

Сегодня.

Решение пройти процедуру у профессора Флетчера принял Эдвин, но дату велел держать от него в строжайшем секрете. Чтобы тот тоже не узнал.

Медбратья, мобилизованные в ожидании сопротивления той личности, удерживали Эдвина, пока врач доставал из чемоданчика металлический футляр. Шприц, извлеченный из футляра, был наполнен прозрачной жидкостью. Должно быть, успокоительное.

Он предполагал, что тот не дастся так просто при попытке уничтожить его, поэтому усмирение было необходимо. Но этот хитрый паразит оставался пугающе тихим всё время, пока игла входила в руку Эдвина и выходила.

После этого перед затуманенным взором Эдвина, получившего сильное успокоительное, сменилось несколько картин.

— Что случилось с герцогом?

Кажется, по пути он смутно слышал голос Жизель. Наверное, это была галлюцинация под действием лекарств.

Прости, мой щеночек. Я убью этого дьявола и вернусь. Нет. Даже если я убью дьявола, имею ли я право вернуться к тебе?

Вскоре, когда в нос ударил запах дезинфекции, он понял, что наконец прибыл в больницу.

Люди в белом вкатили кровать, к которой он был привязан, в какую-то комнату. Пока они фиксировали его голову ремнями и подключали что-то, Эдвин не отрывал взгляда от потолка, с которого лился ослепительный свет. Внезапно в свет ворвалось лицо, скрытое тенью, и посмотрело на него сверху вниз.

— Ваша Светлость, я сделаю всё возможное. Пожалуйста, доверьтесь мне и будьте спокойны.

Услышав голос профессора Флетчера, он закрыл глаза.

Желание изрезать и убить того, кто надругался над моим ребенком, естественно. Поэтому Эдвин и положил себя на операционный стол.