Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
4 - 125

Когда пришло время жениться, конечно, пришлось пересмотреть свои взгляды. Для продолжения рода нужен был сын, но Эдвин, как ни странно, хотел дочь. Такую же очаровательную дочь, как Жизель.

Когда он делился этими сокровенными мыслями со своими женатыми знакомыми, все они говорили, что свой ребенок будет казаться несравненно красивее чужого, но Эдвину не хотелось с этим соглашаться. Ему больше хотелось верить искренним признаниям взрослых о том, что нет ребенка красивее первенца.

Жизель, ты мой первый ребенок. Мой красивый ребенок.

Успокоившись, девочка задремала, прислонившись головой к его груди. Эдвин обнял её и ласково похлопал по спине. Хоть это и было тяжелое время, он был рад снова встретить Жизель в детстве.

Подумать только, эта маленькая девочка вырастет и, возможно, родит мне ребенка.

Внезапно отвращение к самому себе безжалостно полоснуло по его сердцу, которое так бесстыдно расслабилось. Естественно, он почувствовал вину перед невинной Жизель из прошлого, которая искала покоя в его объятиях, не зная, что это тело совершит грязные поступки с ней, когда она повзрослеет.

— Дядя, не уходите.

Почувствовав, что объятия ослабли, девочка изо всех сил вцепилась в него.

— Расскажите мне интересную историю.

— Интересную историю?..

Внезапно ожили воспоминания о тех ночах, когда они прятались от бомбежек в бомбоубежище, и он рассказывал интересные истории, чтобы успокоить дрожащую девочку, которая не могла уснуть всю ночь. Когда истории заканчивались и он начинал бормотать что-то скучное, взрослые, находившиеся там же, тоже забывали о страхе смерти. Как это ни парадоксально, но ночи под бомбежками остались хорошим воспоминанием именно благодаря самому слабому маленькому ребенку, который никого не мог защитить.

— Знаешь, почему четырехлистный клевер стал символом удачи?

— Нет. Как так вышло?

— Давным-давно один генерал во время битвы наклонил голову, чтобы поднять клевер с четырьмя листочками, и как раз в этот момент пуля просвистела прямо над его головой.

Повторяя историю, которую он уже рассказывал ей раньше, и смакуя воспоминания, он почувствовал, как в груди разливается то самое чувство покоя. Это было счастье, которого он не испытывал уже очень давно.

Я хочу вернуться в то время. Это невозможно, но я могу остаться здесь. Разве нельзя жить в прекрасном прошлом вместо безнадежно разрушенного настоящего?

Поймав себя на таких мыслях, он усмехнулся.

Так вот для чего расставлена эта ловушка.

Счастье как наживка вместо несчастья. На случай, если самые нежеланные воспоминания не смогут его удержать, тот тип поместил юную Жизель, от которой Эдвин ни за что бы не смог оторваться, ближе к вершине башни.

Неплохо придумано.

Этот тип оказался куда более жестоким тактиком, чем вражеский ас, личность которого он украл. Однако за нехватку детализации при столь масштабном замысле ему, пожалуй, стоило бы поставить неуд.

— Жизель.

— Да?

— Ты знаешь, кто такая Жизель?

— Это же имя, которое мне дал дядя.

— Нет. Сейчас ты Наталия. Не Жизель.

— …

— Если ты действительно десятилетняя Наталия, разве ты не должна не знать, кто такая Жизель? Тогда кто ты?

Ясное личико жутко исказилось. Тело десятилетнего ребенка неестественно выросло и выскользнуло из объятий Эдвина. Плоть, раздувшаяся до тех пор, пока не заполнила узкий коридор башни и шея не согнулась, упершись в потолок, уже потеряла человеческий облик.

— Р-р-р.

Монстр с диким ревом зверя вместо голоса Жизель, сквозь обнаженные белые клыки, протянул к Эдвину свои дьявольские лапы.

* * *

Она ненадолго задремала, а когда проснулась, то почувствовала, что внизу влажно. Тело дяди очень горячее. Поскольку он насильно обнимал её во сне, всё тело Жизель было в поту, поэтому она подумала, что внизу тоже пот.

Только когда она приподнялась, то почувствовала, как что-то течет внутри, и поняла, что это не так. Она быстро задрала юбку. Перед её глазами предстала картина: прямо по центру белого белья расплывалось ярко-красное пятно крови. Лицо Жизель побледнело, словно вся кровь из него ушла ей между ног.

Что это?..

Она так и сидела в оцепенении, а когда с опозданием осознала, что может испачкать юбку и простыни, встала и пошла в ванную.

Ш-ш-ш.

Может, он услышал шум воды? Снаружи послышались приближающиеся шаги. Она хотела было выйти, но в ногах не было силы. Тело, которое еще секунду назад торопливо двигалось, приводя себя в порядок, казалось чужим.

— Что ты там делаешь?

Мужчина, открыв дверь, спросил у Жизель, сидевшей на корточках, прислонившись к стене, а затем перевел взгляд на раковину, из крана которой хлестала вода. Внутри лежало окровавленное белье. По-хорошему, нужно было бы поскорее его спрятать, но у Жизель было чувство, словно что-то внутри неё парализовало настолько, что не было даже стыда. Через мгновение мужчина изменил свой вопрос.

— Ты же говорила, что не беременна.

— Я и сама не знаю…

По одним лишь следам крови невозможно было сказать, то ли это менструация с задержкой в месяц, то ли мертвый ребенок, вышедший на восемь месяцев раньше срока. В любом случае, из-за этого изменился единственный ясный факт.

— Я не… беременна.

Будь то менструация или выкидыш, Жизель не носила ребенка дяди. Это было облегчением.

— Хнык…

И от этого было горько. Подумать только, она должна радоваться тому, что не носит ребенка от любимого мужчины.

Она пыталась забыть о ребенке, потому что, даже если бы он и появился, его всё равно пришлось бы убрать, но не смогла. Она не могла попросить того мужчину остановиться, сославшись на возможную беременность, боясь, что тот дьявол попытается убить ребенка. И хоть ей должно было быть всё равно, что с ним станет, она сама виляла бедрами.

Ради того, чтобы защитить ребенка, которому всё равно суждено было умереть.

На самом деле она хотела, чтобы ребенок жил. Хоть она с самого начала и верила, что по-хорошему от него нужно избавиться, она ни разу не подумала, что хочет его стереть.

Ей казалось, что она сможет полюбить даже нежеланного ребенка. Не только потому, что это дитя любимого мужчины. Потому что это её ребенок. Потому что это была бы первая настоящая семья с тех пор, как всю её семью уничтожили.

Потеряв дом из-за войны, она жила как паразит в чужом доме. Даже живя в месте, похожем на дворец, она не могла считать его домом, и так и не смогла до конца принять как семью мужчину, который растил её как дочь. Если у нее есть совесть, то всё это было лишь одолжено на время и когда-нибудь ей придется всё это отпустить своими руками.

Дядя не давал Жизель чувствовать себя так, но весь мир бросал на неё косые взгляды, словно говоря, что она пиявка, сосущая чужую кровь. Если бы Жизель поверила в это, дядя бы расстроился. Жизель не хотела, чтобы дядя грустил, поэтому перед ним она всегда ярко-ярко улыбалась. Пряча за спиной страх, который ложился на сердце словно тень, страх того, что когда-нибудь она снова останется совсем одна.

Когда умер её младший брат, который был лишь обузой и никак не помогал выживать, она почувствовала облегчение, решив, что так будет лучше для них обоих, но в то же время Жизель ощущала себя такой же потерянной, как и тогда, когда потеряла взрослых.

Теперь я одна.

И это при том, что до того момента она искала способы выжить исключительно в одиночку. Жизель с неохотой усвоила урок в десять лет: жить одной и остаться одной — это разные вещи.

Я боюсь снова остаться одна.

Нынешняя Жизель — это не просто десятилетний ребенок. К тому же, это не поле боя, где нужно рисковать жизнью ради одной гнилой картофелины.

Однако казалось, что если она когда-нибудь снова останется одна, то вернется к той десятилетней девочке, которая одиноко сражалась с жестоким миром. Ведь это означало бы, что она потеряла дядю. Второго такого чистого спасения, не требующего ничего взамен, в жизни Жизель больше не будет. Она останется в полном одиночестве.

Жизель жила с этим иррациональным страхом, который тянулся за ней, как тень.

Когда она боялась возможной нежеланной беременности, когда оказалась в ситуации, где ей, с трудом заботящейся о себе самой, пришлось бы нести обузу, подобную младшему брату, страх одиночества, как ни странно, немного отступил. И эта тень, которая так сжалась, раздулась и поглотила Жизель в тот момент, когда ей вынесли приговор, что никакого ребенка нет.

— Хнык…

Отвечая бессвязно, словно потерявшая рассудок, она начала всхлипывать. Лоренц сел рядом с женщиной, молча посмотрел на её лицо, уткнувшееся в колени, и спросил:

— Почему ты плачешь? Тебе больно?

Женщина резко подняла голову и посмотрела на него в упор.

— Да, хнык, больно. А тебе? Ты рад, что мне больно?

Я выгляжу радостным? Вряд ли.

Из-за того, что ему было трудно контролировать и тело, и разум, он в глубине души чувствовал себя униженным, полагая, что не может скрыть свои эмоции и они отражаются на его лице. Неужели он выбрал неправильное выражение лица из-за того, что не знал, какое было бы уместным в этой ситуации?

Лоренцу захотелось проверить свое лицо, но он не смог этого сделать. Женщина схватила его за воротник и не отпускала.

— Почему мне должно быть больно? Что я сделала не так?

Женщина со злостью допытывалась у него. Её голос, пронзительно впивавшийся в уши, сейчас не казался сладким. Он устал, несмотря на то, что отдыхал.

— Что я тебе такого сделала, что ты причиняешь мне боль!

— Почему ты предъявляешь претензии мне? Тот, кто кончил в тебя, — это не я, а твой дядя…

Шлеп!