Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
4 - 141

— Наталия, сдавайся уже. Эдвин Экклстон — человек, который не способен любить других.

Похоже, этот пёс по имени Лоренц вовсе не на стороне того Лоренца. Уж если этот мерзавец вцепился в слабость, то так просто не отпустит.

— Нет, он вообще на человека не похож. Я бы даже сказал, он скорее ближе к машине.

— Это ты не человек, так что чья бы корова мычала. Ты и правда не знаешь своего места.

— Разве не я из нас самый человечный? И поддаюсь искушениям, и иду на поводу у эмоций. Как и ты.

Определение человека, данное нечеловеком, было несовершенным.

— И что с того, что ты пытаешься притянуть за уши свое определение человека к себе? Тот факт, что ты не человек, от этого не изменится. Ох, как же это жалко.

С другой стороны, как бы он ни принижал Эдвина Экклстона за то, что тот слишком идеален и не похож на человека, факт остается фактом — он человек. Это лишь выдает его зависть к людям и комплекс неполноценности перед хозяином тела.

— Послушай. Вся нация с восхищением смотрит на него и ликует, а он ни капельки не нервничает, ни капельки не зазнается. Он даже не чувствует к этому интереса. Кажется, у него вообще нет человеческих эмоций.

— Это называется быть взрослым. А ты сейчас ведешь себя не по-взрослому, ревнуя.

— Ты хочешь, чтобы годовалый ребенок вел себя по-взрослому?

Он использует своё обращение к себе как к годовалому ребёнку как индульгенцию, чтобы безнаказанно надо мной издеваться. Какой же он все-таки бессовестный тип.

— Ты же не можешь отрицать, что ревнуешь? Не подавай виду. Это уродливо.

— Ха, ревность. Я просто не понимаю. Будь я на его месте, я бы отрубил голову королеве и сам надел корону прямо там, где вся нация безоговорочно поддерживает меня.

От пугающего признания, что сегодня во дворце он думал о государственной измене, у меня по спине пробежал холодок. Однако, глядя на низкую усмешку, мелькнувшую в глазах, устремлённых на Жизель, можно было понять, что это не признание, а пустые слова, сказанные лишь для того, чтобы напугать её.

— А у мужчины-то кишка тонка.

— С чего это кишка тонка? Это называется быть в здравом уме.

В любом случае, нет никаких причин становиться королем. Мы живем не в ту эпоху, когда быть монархом — это высший карьерный успех.

— Ты не в своём уме и мыслишь узко. Зачем человеку, у которого есть всё, отказываться от свободы и желать места, где ему придётся жить в клетке чужих взглядов?

— Свободы?

Мужчина почему-то высмеял именно это слово, проигнорировав все остальное.

— Герцог и так уже живет в клетке устаревших обычаев, созданных другими?

Он продолжал поливать дядю грязью: тот, мол, идёт только по проложенному пути и даже не думает хоть раз свернуть с него. Думает и действует только в рамках, дозволенных узким миром, который ему дан. Следовательно, он ничем не отличается от машины. Так что на самом деле тот, кто мыслит узко, это не он, а Эдвин Экклстон.

— Не понимаешь, о чем я?

— Да кто вообще поймет этот бред, который ты притягиваешь за уши?

— Объясню попроще. Его здравые манеры просто безрассудны, когда дело касается тебя, совершенно нездоровой.

Брак. Последнее слово он передал беззвучно, одними губами. До сих пор он спокойно выбалтывал перед другими вещи, о которых нельзя было говорить, от безответной любви Жизель до цареубийства, и только это…

— И почему Наталия вообще любит такого безрассудного мужчину?

Я все еще не понимаю, о чем он говорит.

— А ты в курсе, что сам одержим дядей?

Настаивал, что это будет свидание только для него и Жизель, а сам все это время болтал только о дяде.

— Мне стало жаль тебя, ведь ты желаешь невозможного, и я хотел тебя отговорить, поэтому зашел так далеко…

Когда это я желала невозможного. Если бы я вспылила и возразила ему так, то, казалось, я бы только попалась на его удочку, оказалась бы выставленной в дурном свете и выглядела бы смешно. В конце концов Жизель крепко сжала губы.

— Я веду к тому, что сердце Эдвина Экклстона сделано изо льда, поэтому он не может любить тебя. Что ж, если ты растопишь этот лед и добьешься его любви, это станет самым славным орденом в твоей жизни.

То ли он говорит мне сдаться, то ли нет. В любом случае, мне не нравилось, что он постоянно ворошит желания, о которых я даже думать не хотела.

— У меня к тебе вопрос.

Когда Жизель проявляет к нему интерес, этот тип не может скрыть своего предвкушения.

— Спрашивай.

Так что, можно сказать, это момент, когда он становится самым глупым и беззащитным.

— Когда ты умрешь?

Мужчина тихо рассмеялся. Жалкая попытка скрыть неизбежное чувство унижения, отразившееся на его лице.

— Когда умрешь ты.

Его ответ оставался прежним. Это он так упрямится? Жизель наклонилась к мужчине так, чтобы другие не услышали, и, понизив голос, спросила:

— Тогда почему ты остановил меня и не дал умереть в тот день?

— …

— Значит, в итоге ты не хочешь умирать? Трус.

— Потому что это была неправильная смерть.

— …

— Это была бы правильная смерть, только если бы причиной смерти стал Эдвин Экклстон, вот я и остановил тебя. Когда ты будешь прыгать из-за него, я не стану тебя останавливать. Если попросишь убить тебя, я с радостью исполню твое желание.

— Мисс Бишоп, вы сегодня отлично потрудились. Кажется, вы закончили с едой, так что, пожалуйста, вставайте.

Поскольку уровень разговора стал неприемлемым, вмешался мистер Лойс.

— Тогда я, пожалуй, пойду наверх. Счастливого пути.

— Куда ты? Ты еще не ответила на мой вопрос.

Мужчина крикнул в затылок Жизель, которая проигнорировала его и направилась к выходу из столовой.

— Что мы будем делать завтра вечером?

— Завтра? Из-за тех грубых слов, что ты наговорил мне сегодня, дядя вряд ли возьмет меня с собой завтра.

— Думаю, тебе стоит быть там. Чтобы не допустить ситуации, когда герцог Экклстон на церемонии открытия фотовыставки внезапно сделает предложение первой встречной.

Жизель остановилась. Обернувшись и посмотрев на него, она увидела, как этот тип, ошибочно полагая, что нащупал ее слабое место, искривил губы в улыбке, словно победитель. Эта улыбка долго не продлится.

— Давай. Тогда дядя раскроет твое существование всему миру и сам отправится в психиатрическую клинику.

Не только я показала свою слабость, идиот.

— Ладно. Ладно.

Мужчина поднял обе руки в знак капитуляции.

— Завтра я тоже буду вести себя тихо, так что мы пойдем на свидание вечером, да?

Хорошо, что определение свидания у этого сумасшедшего отличается от того, что принято у остальных людей, но с другой стороны, это и не было хорошо. Когда Жизель не смогла с готовностью кивнуть, мужчина спросил:

— Тебе же сегодня не было плохо? Тебе не понравилось?

Если признать, что было не плохо, это заденет гордость Жизель, а если признаться, что не понравилось, дядя больше никогда не будет брать Жизель с собой и закроется в себе, как раньше. Этот хитрый лис задал вопрос, на который Жизель была вынуждена ответить с выгодой для него.

— Было весело. Увидимся завтра.

— Я люблю тебя, Наталия. Спокойной ночи.

— …

— Что? Я же нормально сказал.

— Спокойной ночи и до завтра, дядя.

Как только Жизель увидела, как лицо мужчины снова погружается в унижение, она улыбнулась улыбкой победителя и отвернулась.

Теперь я знаю, какая месть для этого дьявола самая болезненная.

Когда Жизель смотрит не на него, а только на дядю.

* * *

Лишь глубокой ночью она тайком, словно воровка, выскользнула из своего дома. В объятиях она держала комок, который уже успел стать твердым, как камень.

Мертвый тяжелее живого. А в плане страха живые страшнее мертвых.

Нельзя было оставлять все как есть дома, но и сил выкопать яму и похоронить у нее не было. К тому же, если бы она так сделала, ее бы точно кто-нибудь заметил.

За неимением другого выхода, она открыла пустой ящик в сарае и положила туда тело. Она подумала, что если закрыть его, положить сверху что-нибудь тяжелое, а потом накрыть соломой, то ни дикие звери, ни люди не смогут его достать.

Ах, крест.

Она забыла о вещи, совершенно необходимой для упокоения души. Оставив ящик открытым, она быстро побежала к дому. Сердце ее упало, когда она вернулась в сарай, с трудом оторвав старый крест, который отец когда-то прибил над входной дверью. Труп в маленьком ящике открыл глаза и свирепо смотрел на нее. Ребенок произнес желание, которое уже невозможно было исполнить, сквозь почерневшие мертвые губы.

— Нати, я не хочу умирать.

Прости. Но ничего не поделаешь. Ты уже умер.

— Я голоден. Мне холодно.

Младший брат, который даже после смерти продолжал капризничать, прося о том, что невозможно было исполнить, вдруг уставился на нее мутным взглядом, полным обиды, и спросил:

— Так почему я умер, а ты одна выжила?

Я тоже хочу жить. Труп брата протянул скрюченные руки, словно пытаясь схватить ее, поцарапал, а затем и вовсе начал лизать ей лицо. Словно он хотел съесть ее и утолить голод, лишь бы выжить.

Я тоже не хочу умирать!

В тот момент, когда она издала крик, подавленная страхом смерти, все изменилось. Вместо холода пустого сарая она почувствовала тепло. Вместо детского голоса доносилось лишь тяжелое дыхание. Открыв глаза, она увидела, что труп бесследно исчез.

В полумраке на Жизель смотрела лишь пара черных глаз. Тем, кто царапал Жизель и лизал ей лицо, был не мертвый брат, а собака.