Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
4 - 153

В одном таблоиде вышла омерзительная статья: в ней писали, будто некий известный военный офицер взял с войны сироту, вырастил её, а потом якобы оказался замешан в педофилии и даже оставил после себя фотографии, которые нельзя показывать посторонним. Этой мерзкой выдумкой дядю выставили чудовищем.

Имена в статье не назывались, но любой решил бы, что речь о дяде и Жизель. Тем более что на следующей странице безо всякого контекста напечатали их фотографию.

Снимок был сделан ещё в те времена, когда Жизель жила при военной части. Молодой офицер и маленькая девочка, укрывшаяся от дождя под полой его плаща. Фотографию подали так, словно хотели заставить читателя увидеть, как взрослый мужчина использует такого маленького ребенка в качестве игрушки. 

Жизель кипела от ярости на тех отвратительных людей, которые взяли минуту искренней доброты и превратили её в мерзкую похоть. Ей хотелось немедленно подать в суд, но дядя возразил: раз в статье его имя прямо не названо, выиграть дело будет трудно, а если он сам выступит открыто, то лишь придаст этой выдумке ещё больше правдоподобия.

У дяди было достаточно денег, чтобы собрать лучших адвокатов в стране, и, главное, на его стороне была правда. И всё же он не собирался бороться. Жизель не могла этого понять, и тогда он сказал ей:

— Жизель, мир не всегда благосклонен к тем, у кого есть власть, и не всегда карает дурных людей.

Но как она могла спокойно смотреть, как дядю обливают грязью? Жизель так задыхалась от несправедливости, что готова была выскочить на улицу и кричать во весь голос.

«Герцог Экклстон не такой человек! Это я одна всё не так поняла… Да… только я одна…»

Даже такое жалкое признание, сказанное прямо перед дядей, она смогла вынести. Значит, если произнести это перед другими, больно уже не будет.

— Если я скажу, что это была только моя ошибка, что всё произошло лишь из-за моих чувств, разве тогда всё не решится? Разве мне нельзя хотя бы так всё объяснить?

Но он даже не стал раздумывать и решительно покачал головой.

— Но ведь это правда.

Он ничего не ответил. Только смотрел на Жизель глазами, от которых сжималось сердце. Лишь когда она, не выдержав, расплакалась, он обнял её, будто чуть смягчившись, но…

— Я знаю, как тебе тяжело. Если кто-то спросит, просто скажи, что статья — ложь. И больше ничего не говори.

Это почти ничем не отличалось от приказа молчать.

Так, изо дня в день, едва выдерживая, я жила дальше, когда вдруг появилась статья совсем иного толка. На этот раз не в скандальном таблоиде, известном выдумками, а в достаточно уважаемом женском журнале.

Анонимный источник, якобы близкий к герцогу Экклстону, утверждал, что тот случай с поцелуем действительно был, но это было лишь внезапное и необдуманное действие пьяной осиротевшей розелианки, безответно влюблённой в герцога, тогда как сам герцог не испытывал к ней никаких чувств.

Это дядя добился публикации? Поэтому и велел мне молчать?

Жизель не ранило содержание статьи — наоборот, она почувствовала облегчение. Но дядя — нет.

— Это твоих рук дело?

Он спросил, не она ли устроила эту публикацию. Значит, статья была не от него.

Новая статья его только тяготила, но Жизель, наоборот, почувствовала странное облегчение. Тот, кто виноват, и должен принимать удар на себя. А нынешняя Жизель только и хотела, чтобы хоть кто-нибудь наконец обрушил удар на неё.

Когда светлый и праведный человек падает в глазах толпы, люди, не способные до него дотянуться, испытывают почти злорадное удовольствие. И потому ложный скандал вокруг герцога Экклстона не утих даже после опровержения в женском журнале.

И вот однажды, когда у Жизель снова сдавило грудь от бессилия, к ней пришли.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Это была герцогиня Роксворт. В последние дни к дому Жизель постоянно липли то журналисты, требовавшие интервью, то какие-то подозрительные личности. Поэтому охранников стало уже трое, а без разрешения дяди встречаться с незнакомыми людьми и говорить о том происшествии ей запрещалось.

Ясно было, что герцогиня пришла именно из-за этого. Но она не была посторонней. Хотя Жизель смутно чувствовала, что дядя бы этого не одобрил, она всё же впустила герцогиню в дом.

— Это ведь вы были тем самым «близким к герцогу человеком», который дал интервью журналу?

— Если ты настолько догадлива, почему же во дворце совершила такую глупость?

Не оправдываясь, Жизель опустила голову.

— Простите. Если бы только я могла исправить свою ошибку, я бы сделала всё, что угодно.

— Хорошо хоть, что ты это понимаешь.

Герцогиня Роксворт велела принести бумагу и ручку, а затем сказала Жизель написать заявление.

— Думаю, мне не нужно объяснять, что именно ты должна там написать?

— Да.

Дядя велел ей молчать, но теперь она понимала: это было не ради него. Поэтому Жизель решила ослушаться и встать на сторону того, кто действительно хочет защитить дядю больше всех.

Она уже взяла ручку, готовая написать признание, что вся вина лежит только на ней, но на этом требования герцогини не закончились.

— И ещё: в течение месяца ты должна уехать.

— Что?..

— Возьмёшь академический отпуск, покинешь страну и поживешь где-нибудь, пока всё не уляжется. Расходы я возьму на себя, так что не беспокойся. Но ты не должна возвращаться, пока Эдвин не женится.

Но если меня рядом не будет, кто отличит дядю от того чудовища, в которого его превращают?..

Губы Жизель дрогнули, но вслух она ничего не сказала. Даже в собственной голове такие слова звучали бы слишком бесстыдно. Но и пообещать с готовностью расстаться с дядей она тоже не смогла. Герцогиня смотрела на неё с явным недовольством и уже собиралась надавить сильнее, когда вдруг раздался голос:

— Что вы здесь делаете?

Дядя резко распахнул дверь в гостиную и вошёл. Перед тем как дверь снова закрылась, Жизель успела встретиться взглядом с Ритой, стоявшей в коридоре. Похоже, это она его позвала.

Он вмиг оказался у стола. И как только его взгляд упал на лист перед Жизель, лицо стало пугающе холодным. Хотя на бумаге ещё ничего не было написано, он будто уже знал, что именно там должно появиться.

Дядя скомкал лист и бросил его в корзину. Когда он потянулся, чтобы забрать у Жизель ручку, герцогиня поднялась и схватила её за руку.

— Пусть пишет.

— Нет. Тётя, простите, но прошу вас уйти.

— Раз ты сам этого не делаешь, то хотя бы я сделаю! Почему ты мне мешаешь?

Похоже, всё это время герцогиня тоже страшно мучилась, видя, как жертва мерзкой клеветы ведёт себя с такой отстранённостью. Жизель стало ещё стыднее.

— Я просила написать что-то ложное? Эдвин, я знаю тебя. Ты не мог совершить ничего подобного. Разве не эта девочка одна допустила ошибку? Сколько еще ты собираешься прикрывать чужую вину? Почему ты должен брать на себя ее грех и позволять превращать себя в чудовище?

Каждое слово било точно в цель. Жизель молча опустила голову, принимая одно за другим колючие упрёки герцогини. Но неожиданно она вскинула голову — из-за ответа дяди, которого никак не ожидала.

— Это не только вина Жизель. Виноват я.

На его лице было именно то выражение, которое и должно быть у человека, признавшего за собой вину. Лицо грешника. В глазах герцогини, ещё недавно полных растерянности, вспыхнул настоящий ужас, и её губы задрожали.

— Неужели ты… С этой девочкой…

Дядя молча закрыл глаза и опустил голову. Это было почти равносильно признанию. Нет, это не так… Жизель вскочила, чтобы немедленно возразить, но в тот же миг…

Шлёп.

Ладонь герцогини со всей силы ударила дядю по щеке. Жизель вскрикнула и бросилась между ними, а дядя так и стоял с закрытыми глазами, будто принимал удар как должное.

— Ты… грязный лицемер. Я думала, хотя бы ты чист, а оказалось, ты хуже всех.

— Нет!

Жизель заслонила его собой и стала оправдывать:

— Это сделал не дядя. Это был другой человек. Простите. Если бы я вовремя пришла в себя, ничего бы не случилось. Поэтому лучше накажите меня.

— Жизель, не вмешивайся.

Только тогда дядя открыл глаза и оттащил её подальше, туда, где герцогиня не могла до неё дотянуться. Та смотрела на них обоих с откровенным отвращением. От её прежнего строгого, но тёплого взгляда не осталось и следа.

— Я больше ничего не понимаю. Делайте что хотите. Хотите — женитесь, хотите — нет. Но отдать дорогую мне дочь человеку, который играл с этой девочкой, я больше не могу.

Даже герцогиня, которая всегда стояла на стороне дяди, теперь отвернулась от него. Из-за неё.

— Такой грязный род должен прерваться.

У Жизель всё оборвалось внутри. Она хотела броситься за герцогиней и вымолить прощение, но дядя крепко прижал её к себе и не отпустил.