Онлайн чтение книги Любовь моя, я хочу убить тебя Love, I want to kill you
4 - 159

— Ты психопат с перекошенной натурой, патологический лжец, который обожает софистику и на ходу переобувается, как только откроет рот, бесстыдник, не знающий совести, даже когда причиняет другим вред, никчёмный нищий без гроша, который только и умеет, что молоть языком да людей до смерти доводить, и вдобавок бездельник, живущий на всём готовом, безо всяких планов и устремлений на будущее, но…

— …

— Если ты меня любишь, я могу дать тебе шанс.

Наверное, он ожидал, что его, как и с предложением снова свести ее с герцогом, тут же отрежут без колебаний, — во всяком случае, ошеломленный надежды на лице он скрыть не смог.

— Правда?

— Если придёшь ко мне не как Эдвин Экклстон, а в своем подлинном облике.

Жизель до сих пор ярко помнила, как в тот миг на его лице рухнула надежда и всплыло отчаяние.

— Ты и сама знаешь, что это невозможно.

Да. Знаю.

Значит, это был вежливый, но безжалостный отказ.

— Прощай. И больше не возвращайся с этим лицом.

Выражение, с которым тот мужчина встретил её последние слова прощания, до сих пор ясно стояло у неё перед глазами.

Лицо, будто вот-вот расплачется.

Мужчина, который всегда, примешивая смех, скрывал желание заплакать, в тот раз впервые обнажил слабость без остатка. Наверное, именно поэтому этот образ так надолго врезался в память и не стирался.

Судя по тому, что с того дня он уже несколько лет не приходил, Лоренц, должно быть, покончил со своей безответной любовью. Впрочем, я же смогла. С чего бы ему не смочь.

Время было лекарством. И…

— Сегодня мы собираемся в «Ройал Оук» выпить. Уже скоро. Может, где-нибудь переждешь время, а потом пойдём вместе?

— Не пойду. Я с сегодняшнего дня не пью.

Говард фыркнул со смехом.

— Ну да, сегодня, конечно, не пьешь, а как только пробьет полночь — сразу начнёшь.

Жизель и возразить было нечего.

— Может, поспорим? Если ты придёшь, сегодня плачу я.

— А если не приду?

— Тогда мы и без тебя отлично проведём время.

— …

— Не забудь. В десять в «Ройал Оук».

Когда Жизель рассталась с Говардом и вернулась домой, встретил её не только Лоди.

Счёт. Счёт. Счёт.

Подбирая по одному письма, которые почтальон просунул через щель во входной двери, Жизель заметила конверт от местного совета, где в прошлом месяце проходила собеседование, и тут же вскрыла его.

Благодарим вас за то, что уделили драгоценное время и выразили желание стать частью совета Стапфордшира. Мы тщательно рассмотрели вашу кандидатуру, однако в этот раз не сможем работать вместе с вами…

Тьфу, уведомление об отказе.

Она швырнула письмо в короб для макулатуры у входа и уже хотела поднять с пола остальное, но замерла.

Открытка?..

Она быстро подняла её и перевернула, но имя отправителя было не Эдвин Экклстон.

Впрочем, ещё бы. Даже открытки он отправляет в конверте с тисненой золотом печатью дома Экклстонов.

Открытку прислала преподавательница, которая тепло относилась к Жизель, когда та училась в Фуллертоне. Выбрав одну из красивых открыток, которые она понемногу собирала, работая в книжном магазине, Жизель написала ответ и вставила сегодняшнюю открытку в коробку, где хранила письма.

Среди плотно набитых бумаг то тут, то там виднелась золотая печать Экклстона. Даже после того, как Жизель сказала, что хочет оборвать связь, герцог время от времени всё равно присылал ей карточки и открытки с вопросом о ее делах.

В первый год она иногда ждала, что он поймёт свою любовь и вернётся к ней. И в то же время жила, утопая в противоречивом желании совсем вырвать его из сердца. Поэтому сама первой не писала и на его письма тоже не отвечала.

Совсем ребёнок.

Лишь когда с годами она повзрослела и на душе всё спокойно улеглось, Жизель начала безмятежно отвечать на приветы от герцога. По особым случаям — на его день рождения или в праздники — она и сама иногда первой отправляла ему открытку.

Содержание всегда почти не выходило за рамки: «у меня всё хорошо, и надеюсь, у вас тоже всё хорошо». Ни она, ни он до сих пор ни разу не предлагали встретиться.

Похоже, герцог уже не скрывался от мира так безвыходно, как раньше, а путешествовал. Примерно два года назад он стал присылать ей открытки с пейзажами, и, судя по его подписи в уголке, теперь он ещё и рисовал.

Похоже, у него всё хорошо. И слава богу.

Кстати, Лоренц — он жив или умер?

Герцог ни разу не упоминал, как у того дела. Но раз не сказал, что он умер, возможно, всё ещё жив.

— Жизель, молодец. И сегодня ты выжила.

Заканчивая день и ложась в постель, Жизель похлопала себя по плечу, а потом протянула руку под кровать.

— Лоди тоже молодец, раз выжил. Спокойной ночи.

Лишь погладив старого пса, уже вовсю храпевшего на подушке у кровати, она закрыла глаза.

— Прощай.

Готовое расплакаться лицо снова замаячило перед ее закрытыми глазами. С того момента засыпание снова превратилось в борьбу, а не в отдых.

— Ха…

После почти часа мучений Жизель пришла к выводу, что уснуть ей не даёт пустота в желудке. А утолить этот голод можно было только одним способом.

— Я вам там всё спиртное в «Ройал Оук» до дна выжру.

Говард Гарфилд ещё пожалеет, что затеял это пари.

* * *

Мужчина, сидевший у залитого солнцем окна, переносил на холст, установленный на мольберте, резкую границу между зимой и весной, рассекшую горный склон за окном.

Пускай над страной и сгущался дух войны, к нему это уже не имело отношения. Эдвин Экклстон больше не был военным и уже отдал стране больше, чем выпадает на долю одного человека.

Если бы все знали, что взамен он получил почти неизлечимую душевную болезнь и жизнь в одиночестве после утраты любимой, то, даже пока вся страна дрожит от предчувствия войны, никто не посмел бы тыкать пальцем в отставного военного, мирно засевшего в безымянной горной глуши и пишущего картины.

Неужели и отсюда скоро придётся уезжать.

Всё-таки это не так далеко от границы с Констанцем. Он боялся не того, что его затянет в войну и он потеряет жизнь. Просто не хотел, глядя сверху на вереницы солдат, снова сталкиваться с прошлым.

Даже в те времена, когда о нём говорили, что он не живой человек, а сухое дерево, Эдвин любил встречаться с людьми и потому ездил по местам, где у него были знакомые и родня. Но в последние годы ему почти совсем не хотелось ни смеяться, ни болтать, и он стал странствовать только по тем местам, где не знал никого.

И где не было воспоминаний о той девочке.

Так он и начал скитаться, выбирая лишь незнакомые места, и переносить пейзажи не на плёнку, а на холст.

Не на плёнку, а на холст.

Теперь Эдвин больше не мог брать в руки фотоаппарат. Так стало с того дня, как он достал и посмотрел одну фотографию Жизель.

Один мирный летний день, когда они катались на лодке, скрываясь от палящего солнца под тихой тенью ветвей ивы. Маленькая лодка на озере, покрытом цветущими кувшинками, будто ковром. И мерцающая вдали рябь воды.

Девочка, сиявшая ярче всего среди этого прекрасного пейзажа.

И любовь в её глазах, которую тогда он упустил, а теперь видел совершенно ясно, когда она была обращена к нему.

Наше последнее по-настоящему чистое время.

Если бы я мог вернуться в тот день, какое решение я бы принял. Какое угодно — но хотя бы не такое, что привело нас к нынешнему концу.

Все люди меняются, и остановить это нельзя, потому мы хотя бы стараемся навечно запечатлеть и сохранить то, какими они были до перемен. Так фотографии долгое время утешали Эдвина. Но теперь — уже нет.

С тех пор он больше не мог снова взять в руки камеру. И всё же, не сумев отбросить давнюю привычку сохранять увиденные глазами мгновения, он вместо неё взял кисть.

Но теперь даже в картины не впускает людей.

И всё же время от времени среди пейзажей вдруг обнаруживалось юное лицо светловолосой девушки, и это приводило его в замешательство. Это были проделки того другого.

То ли протест с требованием вернуть её, то ли его собственный способ выражать тоску — как бы там ни было, и эти выходки прекратились уже больше года назад. Теперь даже трудно поверить, что в первый год после ухода Жизель он бесновался, вытворяя вещи, которые даже выходками-то назвать было мало — настолько безумными они были.

По какой причине — неизвестно, но другая личность Эдвина давно молчала. Впрочем, не похоже было, что она исчезла. Затопленная башня и боевой самолет, летающий по морскому дну, по-прежнему оставались на месте.

И вряд ли он снова затаился, чтобы строить козни. Да и что ему теперь отнять у Эдвина, кроме его жизни.

Может, он тоже прячется. Там, где находится Жизель, — в памяти.

Называть это жалким и глупым Эдвин не имел права. Потому что сам был не лучше.

Он бродит только по тем местам, где никогда не бывал с Жизель, лишь бы не думать о ней, но всякий раз, сталкиваясь с незнакомым пейзажем, первым делом думает: «Вот бы я мог показать это Жизель». В итоге куда бы он ни пошёл, он всё равно вспоминает о ней, и в этом мире не существует мест, где он мог бы о ней не думать.

Может, и это тоже перевести акварелью на маленький лист и отправить Жизель?

На самом деле картин, отложенных с этой мыслью, уже набралось не один десяток. Но с Жизель он обменивается письмами всего раза четыре в год, так что, чтобы отправить все, уйдут десятки лет.

Размашисто поставив подпись в углу законченной картины, Эдвин встал. Когда он посмотрел на масляную живопись издали, одним взглядом охватывая её целиком, впечатление оказалось совсем не таким, как во время работы.

— Вау…

От внезапного женского возгласа восхищения Эдвин, подперев подбородок костяшками пальцев, обернулся.