«Даже если мое сердце больше не бьется»

К огда утром 14 числа отец приехал в колледж за твоими вещами и личным делом, папка уже была готова и лежала в канцелярии. Журналисты толпились в ожидании. Отец мельком увидел директора, который спросил, известны ли ему какие-то детали, читал ли он письмо, знает ли он чьи-то имена. Иначе говоря, он хотел знать все, что знаем мы, забыв о банальных словах поддержки, в которых мы тогда так нуждались. Немного поодаль какая-то дама говорила перед телевизионными камерами – твой отец не обратил на нее внимания.

Утром, прочитав «Паризьен», мы позвонили в полицию, чтобы узнать подробности этой истории с письмом. Ты оставила письмо, а нас об этом даже не предупредили? Что еще более возмутительно – мы узнали об этом только из прессы. По телефону полицейские смущенно сообщили, что, к сожалению, произошла утечка информации. После полудня, часов в пять, в дверь позвонил полковник полиции. Он извинялся за то, что мы узнали о существовании твоего письма из газеты, и заверял нас, что начал внутреннее расследование, чтобы узнать, через кого просочилась информация. Он принес нам конверт, где в графе адресата был указан адрес твоей школы, а вместо подписи – твой идентификационный номер (320).

В конверт ты вложила два письма. Вот текст первого, неумолимо искреннего и грустного. Я намеренно не исправляю орфографические ошибки.

«Для « 4 С» и всех остальных. Если вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. Я хотела бы попросить у вас прощения за то, что заставила вас страдать или что-либо еще… Я знаю, что не должна была говорить того, что сказала, но что сделано, то сделано. Вы все замечательные, но в этой истории зашли слишком далеко. «Хитрожопая», «изгой», «лузер», «грязная шлюха», «кретинка»… Да, я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, даже если мое сердце больше не бьется… Моя жизнь ускАльзнула, а никто этого не понял. Ваш лучший друг, который вас оскорбляет, игнорирует, питает к вам неприязнь… Хлоя, мне очень жаль, я никогда не использЫвала тебя как затычку в каждой бочке, ты была для меня как сестра. Я люблю тебя, Хлоя, даже если сегодня это уже невзаимно».

Здесь ты нарисовала два маленьких сердечка, еще одно – перечеркнутое – и грустную рожицу. Продолжение письма:

«Дамьен , ты замечательный мальчик, но ты не поддержал меня, не помог , когда это было нужно. Знаешь ли, ты только усложнял положение вещей. Юлия, я относилась к тебе как к подруге, но ты сделала все, чтобы Хлоя ост авила меня. Ты вела себя гнусно, и в том, что я умерла, есть часть твоей вины. Майлис, ты милая и все такое, но умоляю тебя – прекрати кричать прямо во время уроков «Да она же шлюха!».

P.S. Я хотела бы поблагодарить замечательных людей, которые любили меня такой, какая я есть: Дилана, Лолу, Поля, Максима, Инесс, Морган, Яниса, Бенни, Матильду, Леа… А также человека, которого я люблю больше всех на земле (он же – Киви и Toutoune [еще два сердечка], он узнает себя. ПРОЩАЙТЕ… Марион, которой нет больше в этом мире, но которая вас на забудет (извините за слезы на листочке)…»

Внизу листочка ты нарисовала лицо девочки, похожей на тебя. Да, конечно, это твое лицо – с печальным ртом, челкой, прямыми волосами и двумя большими круглыми глазами, полными надежды и замешательства. Или ужаса.

Тошнота подкатила мне к горлу, когда я прочла: «Я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, хотя мое сердце больше не бьется». Моя Марион, слезы душили меня.

В том же конверте, адресованном колледжу, лежало второе письмо, столь же ужасное. Под заголовком «мои наилучшие пожелания вам» больше ничего не было. Чистый белый лист.

И я снова злилась на тебя. Меня приводила в бешенство несправедливость, что ты покончила с собой из-за этих придуков, которые дразнили тебя «шлюхой», «изгоем» или «лузером», из-за мальчика, который тебя не любит. Но это же ничтожно, Марион! И больше того – ты просила у них прощения! Прощения за что, бедная моя девочка? Прощения у кого? Ты просила прощения, ты – самая вежливая девочка на свете!

«Извините за слезы на листочке», – добавила ты. Даже теперь, спустя месяцы, я вздрагиваю, когда вспоминаю эту фразу.

Мы перечитали твое письмо два раза, три раза, добавив это к истории с дневниками и к тем крупицам информации, которые я нашла в интернете или слышала краем уха то тут, то там. Нужно было готовиться к похоронам. Нас начали преследовать журналисты.

Я была слишком потрясена, охвачена чувствами и просто слишком занята, чтобы понять, что произошло. Однако очень быстро я заметила: твоя история – это пазл. И я сказала себе: мне надо его собрать.

Вся эта история начала разворачиваться в декабре. Я вспомнила о тех трех тысячах сообщений, о которых мы узнали, получив январский счет за твой телефон. Три тысячи сообщений! Конечно, мы тоже созванивались с тобой днем, но это просто мелочь. Три тысячи сообщений – столько, чтобы ответить на все эти оскорбления, критику, клевету? Я вспомнила, что действительно мне с трудом удавалось дозвониться до тебя в последнее время. Я вспомнила также тот вечер 4 февраля, когда я как обычно вернулась домой в 8.45, забрав Клариссу из школы, а Батиста от няни. Но ты не спустилась вниз, когда я пришла. Я позвала тебя несколько раз, прежде чем ты появилась. Ты сжимала в руках телефон с безумным видом.

Я попросила отдать его мне и сказать пароль. В сообщениях я обнаружила кучу странных вещей: спам, порно, реклама медикаментов… Порно? Также было одно чудовищное сообщение: «Пришли мне свою фотку, чтобы я мог подрочить». Ты сказала мне, что смс написал твой парень Роман. Позже я узнала, что это был другой ученик. «Не беспокойся, мама, это просто сообщение!» Я была вне себя от ярости: «Как это так, просто сообщение! Ты хоть понимаешь, что значат эти слова? Это же отвратительно!» Мать тринадцатилетней девочки не может относиться к таким вещам спокойно, не ругаясь, ты понимаешь?

Вечером я еще раз выхватила у тебя телефон, но там не было ничего, кроме милых сообщений от Романа: «Я тебя люблю, я по тебе скучаю…» И ты не оставалась в долгу: «Я люблю тебя, дорогой, через восемь часов мы увидимся». Это меня успокоило.

Пока все эти воспоминания и вопросы вертелись в голове, нам позвонили, чтобы предупредить об интервью, которое заместитель директора дала для телевидения. Мы посмотрели его по Интернету. Твой отец ее узнал. Он воскликнул: «О, это та самая дама, что разговаривала с журналистами, когда я забирал личное дело Марион!» Перед камерами она объясняла, что для учеников класса ты была козлом отпущения: «Да, некоторые ученики были по отношению к ней не слишком любезны, они могли сказать какие-то обидные вещи. Это все, что я могу сказать на настоящий момент. Думаю, со временем мы будем располагать большим количеством информации».

Она ни на секунду не задумалась о том, чтобы поприветствовать твоего отца в колледже, выразить ему соболезнования, предупредить о том, что будет говорить о тебе по телевизору, попросить нашего разрешения. Даже твое имя она назвала без нашего на то согласия.

На следующее утро, 15 февраля, нас с твоим отцом вызвали в полицию. «Вы уверены, что не было насилия?» Меня бросало в дрожь от мысли, что ты могла быть убита, что ты стала жертвой физического насилия. Хотя ты была уже мертва. Не могло быть ничего страшнее.

Полицейские принимали нас по отдельности и задавали вопросы. Кто мы такие? Как ты себя чувствовала? Какими были отношения между нами? Элементарные вопросы, чтобы удостовериться в личности. Я была настолько шокирована, что уже не помню половины. Затем нас спросили, по очереди – мы потом поняли, для чего, – была ли у тебя своя страница на «Фейсбуке». «Нет, я ничего об этом не знаю», – ответила я.

Полицейские хотели знать, подали ли мы жалобу. Мы подтвердили, что подали жалобы на учеников, названных в твоем письме, на колледж и на всех, кто, судя по результатам опроса, мог быть ответственным за смерть Марион.

Вернувшись домой, мы с твои отцом обсудили все это. Нам задали вопрос: была ли у тебя страница на «Фейсбуке»? Когда ты была в пятом классе, то просила у меня разрешения завести ее. Я сказала: «Нет, не в двенадцать лет». Примерно за полтора месяца до смерти ты вернулась к этой теме. «У меня нет страницы на «Фейсбуке». У всех есть страницы на «Фейсбуке»! И все слоняются по улицам, а я нет!» Это меня озадачило: «Для чего ты хочешь слоняться по улицам?» Было уже семь часов, и я должна была купать малышей. Я вздохнула: «Хорошо, послушай. Скоро год закончится. А потом, в третьем классе, мы установим новые правила. Тебе будет четырнадцать, и ты заведешь свою страницу».

В твоей комнате у тебя не было доступа к компьютеру. Но разве могли мы быть уверены, что ты не завела себе аккаунт? Мы уже поняли, что ничего не знали о тебе. Мы были настолько растеряны.

Я зашла на «Фейсбук». Набрала твое имя – Марион Фрез. Но не нашла ничего похожего. Только омонимы.

В твоей сумке я нашла школьный ежедневник, куда ты записывала даты контрольных и тому подобное. На первой странице были твое имя, фамилия, номер телефона и адрес электронной почты. Я включила компьютер и стала подбирать пароль наугад. Одно из слов подошло. Когда я открыла твой ящик, я увидела сообщение: «Вы получили новые уведомления на «Фейсбук».

Я перешла по ссылке на твою страницу. Ты скрывалась под псевдонимом: Mayonfraisie. Ты завела аккаунт 7 декабря – за месяц до того, как попросила у меня разрешения. Должно быть, ты ощущала себя виноватой и хотела получить наше согласие, чтобы успокоиться.

Я заметила, что ты заблокировала мне доступ на свою страницу. Ты также заблокировала своего дядю, моего младшего брата. В то время из всей семьи только мы с ним пользовались «Фейсбуком».

Ты заблокировала доступ на страницу, куда тебе приходили как безобидные сообщения, так и всякие ужасы. Например : «Tu vas en recevoir plein la gueule! » (Ты получишь по морде!) Кто мог такое написать?

Я видела лишь обрывки фраз. То, что можно было видеть в уведомлениях по твоей истории сообщений. Но сами сообщения были стерты. Это потрясло меня. Если им понадобилось стирать все письма на следующий день после твоей смерти, значит, им было в чем себя винить, не так ли?

Я начала рассуждать. Это было несложно – понять смысл обрезанных фраз. Они удалили сами сообщения – «данная страница не найдена», – поскольку хорошо понимали, что там они вовсе не осыпали тебя комплиментами. Они слишком хорошо это понимали. И мне было больно даже представить, что именно ты чувствовала всякий раз, когда твой телефон вибрировал. И больно от мысли, что я не могла тогда тебе помочь. И больно оттого, что у меня не было никаких точных доказательств – только эти идиотские уведомления.

И тогда я принялась за работу детектива, которая заняла у меня недели и месяцы. Месяцы, чтобы снова прийти к выводу, что я ничего не знала о твоей жизни и о тех, кто толкнул тебя на суицид.

Но сначала я позвонила в полицию и сообщила им эту новость. Все оказалось не так, как мы предполагали: у тебя была страница на «Фейсбуке». 7 декабря – приблизительно в то же самое время ты «потеряла» свой дневник. И приблизительно в то же самое время ты влюбилась в Романа.

Он прислал мне сообщение 15 февраля, твой парень. Что он сделал для того, чтобы тебя защитить? Ты не упомянула его имени среди мучителей, но не был ли он соучастником? Я сердилась на него, я сердилась на всех, потому что тогда еще не могла разложить все по полочкам в своей голове, понять, кто виноват.

У меня осталось смс от него, полученное в 20.48: «Добрый вечер, извиняюсь за беспокойство. Я просто хотел выразить вам мои искренние соболезнования. Роман». Я огрызнулась в ответном сообщении: «Откуда у тебя мой номер?» – «Я узнал его у одного из жителей города, пожелавшего остаться неизвестным». – «Мне нужно имя, иначе я обращусь в полицию. Это незаконно, не у всех есть мой номер. Буду благодарна тебе за быстрый ответ». – «Это Матильда. Я просто хотел быть вежливым. Сожалею, мадам».

«Ты можешь. Ведь Марион мертва», – ответила я раздраженно. Тогда я и впрямь была уверена, что он причастен. И эта Матильда, которую ты знаешь с самого детского сада… Была ли она частью группы, которую ты указала в своем письме? Бедный Роман, в тот вечер я поступила несправедливо по отношению к нему.