Две недели ездил Целин по заводам, и, когда вернулся, «чертово колесо» все еще мчалось по поверхности маховика. Сотрудники испытательной станции смотрели на эту шину с суеверным страхом — ничего подобного они до сих пор не видели. Шесть, семь, максимум семь с половиной суток выдерживали обычные шины на стенде. Потом они начинали разрушаться, их снимали, и эксперимент считали законченным. Люди понимали, что шина, которая прошла на стенде в четыре раза больше нормы, на дороге столько не пройдет — тут точного соотношения нет. Но понимали также, что ходимость ее намного превысит ходимость серийной. На сколько — стендовые испытания ответа не дают.
О появлении Целина тотчас доложили начальнику испытательного цеха, молодому инженеру, и тот долго тряс руку Илье Михайловичу, поздравляя с неожиданными результатами.
Всякому, кто встречал его в этот день, бросались в глаза происшедшие в нем изменения. Это был уже не тот Целин, с замедленными движениями, с грустно-задумчивым взглядом. Он быстро двигался, браво разговаривал и смотрел орлом. Даже галстук был на нем какой-то сверхпраздничный — яркий и пестрый, для молодых и франтоватых.
Директора Целин нашел в цехе форматоров-вулканизаторов. Он сидел на корточках, рассматривал металлические детали и внимательно слушал объяснения рабочих.
Увидев Целина, Брянцев поднялся, потер отекшую раненую ногу и пошел к нему навстречу.
— Вертится? — спросил он, полагая, что приподнятое настроение Целина обусловлено невиданным пробегом новой шины на стенде.
— Вертится! — гордо ответил Целин.
Вышли из цеха и уселись в сквере на скамье, густо устланной опавшими листьями. Брянцев не спешил с расспросами. Закинув голову, смотрел на осеннее небо. Целин видел, что директор очень устал, и молчал, не начинал разговора. И когда уже решил было, что Брянцев совершенно забыл о его присутствии, неожиданно услышал:
— Что вы насовали в «чертово колесо»?
— О, это целая история, — оживился Целин. — Собрался как-то в институте после работы народ. Начались разговоры о том, о сем — не только ведь о резине говорят, возникают и приватные разговоры. На этот раз зашла беседа о совершенстве творчества природы. Вы видели когда-нибудь под микроскопом острие иглы и жало осы?
— Чего не видел, того не видел.
— Острие иглы при сильном увеличении — это плохо затесанное бревно, а жало — совершенное, бесподобное острие. Потом перешли к сравнению электронно-вычислительных машин и мозга. Опять природа далеко впереди. В машине миллионы запоминающих устройств, в мозгу более десяти миллиардов клеток. А Саша Кристич принялся разбирать устройство более простой части человеческого тела — колена. Почему оно так свободно движется? Ни трения не испытывает, ни перегрева. Оказывается, потому, что прекрасно смазывается. А знаете, почему велосипедные гонщики чаще всего сходят с трассы?
— Не знаю, — буркнул Брянцев.
— Исчезает смазка в коленных суставах.
— Вот как?
— Это и навело нас на некоторые мысли. Занялись мы с Кристичем вопросами трения в технике и в биологии и решили кое-что позаимствовать от природы.
Брянцев с доброй завистью смотрел на Целина. Обычный, неброской внешности человек, издерганный, но постоянно ищущий, постоянно думающий.
— Ее, конечно, долго дорабатывать придется, подыскивая оптимальный состав резины, — продолжал Целин. — Но направление поиска определено. И ребята сейчас рвутся в бой — опять нашли задачу, решение которой сулит многое!
Целин замолчал. Молчал и Брянцев. Он думал о том, что, где бы он ни работал, кем бы ни работал, он постоянно будет пробуждать эту жажду у людей. По счастью, природа наделила его способностью находить людей одаренных, и его призвание — помогать им, идти рядом с ними в бой за новое, которое хоть с трудом, но неизменно опрокидывает старое.
— А почему вы не интересуетесь результатами моей поездки? — спросил Целин.
— Ах, я и забыл, — смутился Брянцев. Он полночи не спал из-за горластого заварыкинского мальчишки, но не плакаться же об этом Целину.
Илья Михайлович раскрыл свою папку. Он терпеть не мог портфелей. Предрассудки живучи, а у него с комсомольских времен антипатия к портфелям — считал их неотъемлемым признаком бюрократа и, хотя портфель давно уже стал первой необходимостью всякого человека, имеющего дело с бумагами, всегда ходил с обыкновенной картонной папкой. Даже когда ему подарили в день пятидесятилетия портфель с трогательной табличкой — «От рабочих-исследователей», он спрятал его в шкаф, показывал, как дорогую реликвию, а ходить продолжал с картонными папками, меняя их по мере износа.
— На днепропетровском шинном наши антистарители не испытывали, — рассказывал Целин. — Там работают на импортных материалах и говорят, что от добра добра не ищут. Вот когда их прижмут — тогда возьмутся.
— Блестящее начало, — отметил Брянцев.
— На заводе у Перфильева испытали антистаритель, но глазам своим не верят и потому результаты скрывают. Говорят, что надо повторить опыты, а это еще на год. И потом, мне кажется, они боятся против НИИРИКа выступать. А на ярославском проверили. Хорошие результаты. Они уже написали письмо нам, просят всего-навсего… две тысячи тонн нашего антистарителя. Представляете? Две тысячи тонн! Хотят заменить им дорогостоящий парафин.
— Постойте, постойте, — прервал его Брянцев, — когда они успели его испытать? Мне там говорили, что еще не начинали. Правда, Честноков обещал. Но для испытаний на светопогодное старение нужно сто двадцать — сто восемьдесят солнечных дней.
— А-а! — досадливо отмахнулся Целин. — Вы разве ярославцев не знаете? Они же хитрецы.
— У вас научились, Илья Михайлович. Вы с ними хитрили, а теперь они с вами.
Целин сделал вид, что не услышал этих слов.
— Говорят они одно, а делают другое. Они стали испытывать ИРИС-1 сразу же, как только я послал его. К моменту совещания в Партгосконтроле испытания были в разгаре, и они ничего не могли сказать по этому поводу. Тоже глазам своим не поверили. Знаете, что получилось?
— Ну вот, пошел экзаменовать, — вышел из терпения Брянцев. — Видели? Слышали? Знаете? Конечно, не знаю.
— За сто восемьдесят дней, в течение которых образцы пролежали на солнца, резина не только не состарилась, но улучшила свои прочностные показатели. Вышло так же парадоксально, как с бетоном: чем старше — тем моложе. Прочнеет с годами.
— Таких результатов у нас не было, — сказал Брянцев.
— Эх, Алексей Алексеевич, были! Да мы уж не хотели гусей дразнить. И чтобы никого не смущать, показали в отчете коэффициент старения 0,90, будто на десять процентов резина все же постарела. А на самом деле она улучшила прочность на пятнадцать процентов. У ярославцев такой же результат. Потому и решили применить ИРИС-1.
— Вот черти! — возмутился Брянцев. — А меня, как мальчишку, разыгрывали: не знаем, не пробовали, потому что Целин все засекретил, продавал нам кота в мешке.
— Честноков не знал. Главный тоже не знал. А Кузин вел эксперименты, но к вашему приезду он еще не имел окончательных результатов. Образцы надо было выдерживать еще два месяца.
— Что дальше? — нетерпеливо спросил Брянцев, смекнув, что самое значительное Целин приберег на конец.
— Дальше — побывал в Киеве.
— Когда же вы успели?
— Самолетом. Бухгалтер, конечно, выдал деньги на проезд в жестком плацкартном, но, думаю, вы мне самолет утвердите.
— Ракету утвердил бы, если б ракетой летал, не то что самолет… Давайте дальше.
— Завод «Красный резинщик» подтвердил наши данные с превышением.
— Ну, это не фирма в таком споре.
— А завод «Томкабель» в Томске?
— Это серьезнее.
— А научно-исследовательский институт кабельной промышленности вас устраивает?
— О, это звучит!
— Он испытал ИРИС-7. Это у нас особый препарат…
— Дальше, дальше. Что за манера тянуть жилы!
— У них основное требование к препарату — повышение озоностойкости, потому что на кабелях высокого напряжения образуется повышенное содержание озона. Испытания показали, что резина, защищенная ИРИСом-7, сохраняется в три раза дольше, и они приняли решение рекомендовать препарат всей кабельной промышленности страны.
Сегодня Брянцев почувствовал себя вправе уехать с завода раньше обычного. Вызвал машину.
— Куда? — спросил Василий Афанасьевич.
— Куда-нибудь.
Брянцев положил голову на спинку сиденья и старался ни о чем не думать. Только ощутив гонкий, почти неуловимый запах степи, открыл глаза, осмотрелся.
— Давайте на излучину.
Свернули с шоссе. «Волга» затряслась по плохо укатанной дороге. Миновали густые заросли кустарника. Впереди сверкнула лучащимся серебром река, исчезла за поворотом и вновь раскрылась во всей своей красе. Могучие сосны обступили ее на противоположном берегу и тихо и пристально смотрели в воду.
У самого края обрыва машина остановилась, Брянцев вышел. Расправил плечи, вдохнул всей грудью свежий, чистый воздух и рухнул на спину в траву.
Высоко в небе чинно, никуда не спеша, плыли облака, небольшие, редкие, не заслонявшие неба. Они были нестерпимо белыми и даже обжигали глаза, будто исторгали невидимые, но острые лучи. От земли уже холодило, но солнце еще старательно грело, торопясь отдать свое тепло погожему осеннему дню.
И мысли у Брянцева поплыли, как эти облака, чинно, не спеша, не обгоняя одна другую, не наползая одна на другую, а между ними лежали пространства бездумья, когда казалось, что нет ничего в мире, кроме ясного неба, облаков и солнечного тепла.