Письма от друзей Владимир получал по домашнему адресу. Первой их прочитывала Лида. Она знала всех корреспондентов мужа, и ей было интересно, что́ они писали. Когда Владимир возвращался со службы, Лида чуточку таинственным голосом, растягивая слова, сообщала ему: «А тебя что-то ждет…» Владимир уже догадывался — что и спрашивал: «От кого?» — «Угадай», — отвечала Лида.

Начиналась игра, забавлявшая всех, особенно детей. Веселый гам поднимался в квартире. Теперь уже дети требовали от отца: «Угадай!» И Владимир, угадывая, называл Ивана-царевича, Василису Прекрасную, Красную шапочку, Соловья-разбойника, бабу-ягу. Димка закатывался довольным смехом, ему вторила Маришка, хотя мало что смыслила в затеянной игре.

Да, Владимиру нравилось, когда письма приходили на дом…

И вдруг этот порядок нарушился: днем, когда Владимир находился в штабе батальона, зашел дежурный и подал ему сразу два письма. Комбат поблагодарил дежурного и оглядел конверты. Одно письмо было без обратного адреса. Владимир удивился и начал с него. «Дорогой Володя!» — выхватил он из первой строки и, не читая дальше, быстро перевернул лист: внизу стояла подпись Марины. У Владимира дрогнуло сердце. Он положил письмо на стол и загородил его руками.

Владимир пружинисто встал, обхватил руками грудь, точно хотел удержать рвавшееся оттуда сердце, и заходил по комнате. «Почему в Ирак? Почему в Ирак?» — недоуменно вопрошал он неведомо кого, как будто это имело какое-то значение — куда уехала Марина. Он еще не вполне осознал, что она уехала, уехала из-за него и для него — навсегда. Лишь через какое-то время ощутил он в полной мере тяжесть утраты. Поняв, что он навсегда потерял эту женщину, Владимир обессиленно опустился на стул. Долго сидел он в тоскливом оцепенении, глядя на письмо, которое было последней нитью, как-то еще связывавшей его с Мариной, потом бережно сложил и спрятал под газету, выстилавшую дно ящика стола, чтобы потом перечитать его вновь и запомнить слово в слово. Сейчас он не в состоянии был сделать это.

Его взгляд остановился на втором письме. Оно пришло от Юрия Русакова, старого друга по училищу. После многих лет перерыва Владимир и Юрий снова встретились. Правда, сперва заочно. Читая окружную газету, Владимир обратил внимание на подпись под некоторыми корреспонденциями: «Майор Ю. Русаков». Владимир заинтересовался: а не тот ли это Юрка Русаков, с которым его свела курсантская судьба? Их койки стояли рядом, а сами они всегда были вместе. И в эшелоне, который через год повез молодых офицеров на фронт, Владимир и Юрий расположились на одной полке. Они поклялись отстаивать перед фронтовым начальством свое право воевать вместе. Не слишком задумываясь по молодости, что ждет их впереди, друзья больше всего опасались, а вдруг их не послушают и разлучат? Так и случилось. На изменчивых, как горные потоки, фронтовых дорогах они надолго потеряли друг друга.

Владимир написал в газету. А вскоре Юрий прикатил в командировку в полк Шляхтина.

До поздней ночи просидели они за столом в квартире Хабаровых. Голубой табачный дым слоистыми кругами плавал по комнате, и Лида открыла форточку. «Задохнетесь же», — мягко пожурила она мужчин, но те не замечали ни дыма, ни духоты. Оживленно разговаривая, они глядели друг на друга слегка захмелевшими радостными глазами, то и дело повторяли «помнишь», искали друг в друге перемен. Владимиру бросилась в глаза лучеобразная вмятина у Юрия на переносице. Этот небольшой шрам отличал нынешнего Русакова от того, каким запомнил его Владимир — несколько взбалмошный красавчик, который, бывало, надувшись, то капризно опускал свои губы и хмурил тонкие, с изломом брови, то заразительно, до слез, смеялся, обнажая ровные иссиня-белые зубы. И теперь многое во внешности Юрия осталось неизменным — густая чернота жестких волос, живость смолистых глаз, родинка на щеке. Только смуглая кожа на лице не была такой матово-гладкой, как прежде, да годы пробороздили на лбу и под глазами пунктирные линии морщинок.

Владимир, улучив момент, кивнул на шрам:

— Чем это тебя?

— Осколком немецкой мины.

И оба ушли в воспоминания и стали рассказывать друг другу, как воевали, в каких лежали госпиталях.

Разгоряченный воспоминаниями, Юрий, забыв про раскрытую пачку «Казбека» на столе, достал портсигар. На его крышке Владимир прочел гравировку: «Дорогому мужу Юрию от Вали в день 30-летия». Владимир припомнил:

— Это не та Валя, по которой ты вздыхал в училище?

— Она.

— Ты смотри, — подивился Владимир и повернулся к жене: — Знаешь, Лидусь, когда мы были курсантами, Юра переписывался с одной девушкой… Так это она. — Владимир притронулся пальцем к гравировке на портсигаре. — Теперь Юрина жена.

Юрий был польщен. Не желая остаться в долгу, он сказал: «Переписываться — это что…» — и шутливо, тоном разоблачителя открыл Лиде: а ее благоверный в ту далекую пору был по уши влюблен в одну курсантку. Она же, став офицером раньше его, взяла и укатила на Запад. «Забавная была сцена: парень девушку на фронт провожает!» — Юрий от души засмеялся. У него, как и в прошлом, настроение менялось быстро.

— Она и сейчас здесь, Володина курсантка, — сказала Лида таким тоном, что Юрий не понял, что за этой фразой кроется. Он почувствовал, что пошутил невпопад, и оборвал смех. Но чтобы не поставить себя и хозяев в неловкое положение, проговорил:

— Бывают же встречи… — И вдохновенно стал рассказывать: — Со мной тоже произошел недавно случай. Я получил задание написать очерк о закаленном, упорном в труде солдате. В части, куда я приехал, мне дали целый список — их же много у нас, таких ребят. Э, да тебе ли говорить, Володя, — ты же командир… Выбрал я наиболее, на мой взгляд, подходящего и стал с ним беседовать. Я уже знал, что на учениях у них под лед провалился танк и этот солдат нырял в ледяную воду, чтобы набросить на крюк буксирный трос. И вот, когда мой герой очень скупо, как о чем-то будничном, не заслуживающем внимания, рассказал, как они спасали танк, я спросил: «Скажите, трудно вам было?» Видите ли, журналисту очень важно найти такой факт, от которого бы материал, как мы говорим, заиграл. А спасение танка — это ли не «изюмина»! Но только я задал вопрос, мой герой как выпалит: «Для советского солдата не может быть трудностей».

Смеялись все с удовольствием, у Юрия даже выступили слезы. Про Марину больше не вспоминали. Владимир поблагодарил в душе Юрия за то, что он так умело перевел разговор.

— А очерк об этом солдате вы написали? — поинтересовалась Лида.

— А как же! Если не о таких людях, о ком же тогда писать? Сегодня он полез в ледяную воду, завтра, если надо будет, закроет грудью амбразуру. Замечательные у нас ребята в армии! Писать о них — истинное удовольствие.

Владимир кивнул в знак согласия.

— Скажу тебе, Юра, встретишься с такими людьми, поговоришь — и вроде бы душевных сил прибавляется, особенно когда с начальством срежешься, — признался он.

Лида взяла бутылку, наполнила рюмки и с ласковой снисходительностью сказала:

— Поухаживать за вами, горемычными, что ли — а то вас, бедных, подчиненные подводят, начальство обижает…

Атмосфера за столом сразу стала игривой, и у мужчин отпала охота говорить о серьезных вещах. Юрий поднял руку и с веселой воинственностью заявил:

— Ну нет, Лидочка, мы не из таких. И для нас всякие там трудности… Даже если таковых нет, мы сами их создаем, чтобы было что преодолевать. Иначе служба покажется раем. А к чему это приводит, мы знаем на примере Адама и Евы. — Юрий довольно засмеялся.

Хотя Хабаровы гостя своего не отпускали, он ночевать не остался. Сослался на забронированное в гостинице место, шутливо высказав опасение, как бы его, корреспондента газеты, не заподозрили в чем-нибудь греховном, и стал собираться. Владимир пошел проводить друга.

Улица встретила их мокрым мартовским ветром и стеклянным похрустом подмерзших лужиц. Приятно было после обильного ужина и табачной духоты окунуться в целительную свежесть ночного воздуха. В плену новых ощущений друзья некоторое время шли не разговаривая. В голове каждого из них медленно, в такт нетвердым шагам, вращалось, будто колесо обозрения, узнанное и высказанное за этот вечер. Юрий взял Владимира под руку:

— Счастливый ты, Володька, у тебя такая жена…

— Да, — не без гордости сказал Владимир.

— С семьей я твоей познакомился. Здесь для меня все ясно. А на работе как? — перешел он к тому, о чем говорить за столом считал неуместным.

— Хвалиться особенно нечем.

— А меня направили к тебе, сказали, что именно в твоем батальоне я смогу найти нужный мне материал о воспитании у воинов высоких морально-боевых качеств.

— Кто сказал?

— Секретарь партбюро и командир. Я напишу про тебя очерк.

— Ты этого не сделаешь, — строго сказал Владимир и попробовал отговорить товарища: — Вообще-то тебе лучше пойти к соседям. У меня в батальоне далеко не все блестяще, я уже говорил.

— Ерунда. Хорошее все равно найдется, — самоуверенно заявил Юрий и с неподдельной задушевностью высказал: — Зачем мне поднимать на щит кого-то, когда рядом — старый друг.

— Вот поэтому я и не хочу.

— Ерунда, — повторил Юрий.

Но Владимир был неуступчив. В конце концов друзья порешили на том, что Юрий писать о Владимире не будет, зато тот сам выступит в газете со статьей.

И такая статья под названием «Жизнь диктует» вскоре появилась. Это были раздумья командира о том, какими качествами должен обладать воин в наступившую эпоху ракетно-ядерного оружия и какой накоплен в батальоне опыт по воспитанию этих качеств.

Офицеры, сослуживцы Хабарова, статью расхвалили, Шляхтин тоже одобрительно отозвался о ней. Владимиру сделалось неловко: похвалы товарищей казались ему незаслуженными.

После этого Юрий надолго замолчал. Да и Владимир написал ему лишь раз — после инспекторской проверки. Поделился с другом радостью: батальон заработал твердую четверку.

И вот теперь Юрий напомнил о себе. Письмо начиналось ухарским «Салют, дружище!» Дальше шло так же бойко:

Владимир оторвался от письма. Что-то насторожило его в предложении Юрия, хотя само по себе оно было заманчиво. Не в нем ли тот самый рычажок, который с меньшими усилиями позволит Владимиру срезать дистанцию между ним и теми, кто вырвался вперед и уже рапортует об успехах? Про батальон Владимира тоже не скажешь, что он — так себе. Как раз не «так себе». Проверка показала. Но ведь хочется большего…

Да, Юрий, чувствуется, дело предлагает. Правда, есть тут что-то такое… Прожектерское, что ли. Но Владимир знает Юрия: он еще в училище не прочь был блеснуть скоропалительными идеями.

Несколько успокоенный таким доводом, Владимир опять взялся за письмо.

Владимира приятно удивило сообщение Юрия: Ерохина Владимир искренне уважал и мнением его дорожил. И то, что Ерохин сказал в политуправлении… Да, было чему порадоваться.

Раньше Владимир не помышлял о стезе политработника. Он считал себя командиром по призванию и свое будущее видел тесно сплетенным со строевой работой. Но весть от старого друга вносила поправку в его мечтания. И эта поправка не испугала Владимира, потому что дело было связано с выдвижением, к тому же в такую область деятельности, которая не столь уж резко отличалась от его нынешней. А кому не приятно повышение…

Однако что-то мешало Владимиру отдаться чувству радостной удовлетворенности тем, что он о себе узнал. Владимир внимательно перечитал письмо Юрия. И вместо изначальной приподнятости возникло тягостное чувство — сродни тому, которое Владимир уже испытал, прочтя письмо Марины. Но почему это чувство появилось сейчас, после радужных вестей от Юрия, Владимиру было неясно. Ведь все, что Юрий писал, шло у него от души, от желания сделать для друга доброе. Юрий в дружбе бескорыстен. Таким Владимир знал его еще в училище. Правда, он отличался некоторой эксцентричностью, был начинен всевозможными идеями, нередко — авантюрными. Неужели это у него не прошло и под влиянием каких-то факторов стало чертой характера? Если так… Ну нет, он, Владимир, на сделку не пойдет! Выступать ни с какими починами не станет, писать статей не будет. Прикажут ему перейти на политработу — перейдет. Но он же не может допустить, чтобы на его повышение в должности хоть малейшее влияние имело то, что Юрий предлагает сделать. Даже если никто не узнает, как возник в батальоне новый почин и появилась в газете «актуальная» статья «передового» командира.

Владимир достал письмо Марины и положил его рядом с письмом Юрия. Упершись локтями в стол и сжав пальцами лоб, стал пристально глядеть на них. Два письма от дорогих для него людей, а чувство такое, будто он потерял их обоих.

Владимир вложил письма в конверты и открыл ящик стола, чтобы спрятать их. И вдруг, повинуясь еще не осознанному импульсу, оставил письмо Юрия на столе. Это письмо Владимир понесет домой и покажет Лиде. Пусть она порадуется тому хорошему, что там написано, и выскажет, что думает о предложениях Юрия. Примет ли она сторону Владимира? Лида всегда поддерживает мужа на скользких поворотах. Но, случается, недоумевает: какая блажь выталкивает его туда? Владимир расскажет Лиде о своих сомнениях, и она поймет: иначе он не может. И не осудит его за то, что он решил написать своему другу правду о нем. Возможно, Юрий обидится — он болезненно восприимчив к подобным вещам; возможно, станет отвергать — он же в центре, «наверху», и ему, мол, лучше знать, что к чему; возможно, порвет дружбу — такое уже случалось в училище, когда Владимир на комсомольском собрании осудил Юрия за ложь. Владимиру будет горько, но от намерения своего он не отступит. Во имя их дружбы и того большого, что они делают. Лучше сказать сразу, пока не поздно. Когда же дело зайдет далеко — исправлять трудно. Не потому, что содеянное непоправимо, а потому, что переплетенная с этим неправда ранит души. Он-то, комбат майор Хабаров, знает: он всегда с людьми и ему не безразлично, что думает о жизни каждый солдат. О той жизни, которую призван оберегать. И если ему на поле боя доведется встретиться один на один с врагом, победить должен солдат из батальона майора Хабарова. И он, комбат Хабаров, делает все и отдает всего себя тому, чтобы никогда не случилось иначе.