Вчера мне представилась возможность встретиться с Джо-Джо Кеннингс и увидеть прогон «Гамлета», премьера которого в ее постановке должна состояться в Большом оперном театре через пару недель. Алексу в театре определенно нравилось, правда, он немного стеснялся, хотя я увидела, как он пару раз улыбнулся мне, когда Джо-Джо громкими аплодисментами оценила его усилия. Признаю, я уже много лет не была в Большом оперном театре, но помню, как во время политического кризиса окна заколотили досками и собрались снести это прекрасное здание. Джо-Джо тоже это помнила.

– Это одна из причин, по которым я так старалась пробить этот проект, – объяснила она, показывая мне зал и сцену.

Подросток пытался переустановить прожектор под потолком, и хотя Джо-Джо заверила меня, что он всесторонне подготовлен и экипирован для работы на высоте, постукивания и скрипы, доносившиеся оттуда, заставляли меня то и дело смотреть наверх.

Следом за Джо-Джо я спустилась по узким ступенькам с большого поворотного круга на авансцену. Девушка в длинном розовом парике и спортивном костюме из блестящего нейлона – Бонни, сказала мне Джо-Джо, играющая Офелию – подбежала к Джо-Джо и попросила мелочь для торгового автомата. Та вздохнула, сунув руку в карман своей огромной куртки.

– Вот. – Она протянула руку к Бонни, которая улыбнулась и наморщила носик. – Не говори остальным, ладно?

– Вы даете детям деньги? – удивилась я, как только Бонни оказалась за пределами слышимости.

Джо-Джо театрально вздохнула.

– Ничего не могу с собой поделать, теперь они для меня скорее члены семьи, чем артисты. – Она остановилась, посмотрела на лепной потолок над нашими головами. – Никто из этих детей не может ничего вспомнить, кроме Стормонтского соглашения[13]Соглашение о мирном урегулировании конфликта в Северной Ирландии, подписанное в 1998 году., и у большинства из них домашняя жизнь такая «веселая», что внешний мир кажется им чужим и несущественным. У них разорвана связь с историей своей страны.

Я чувствовала, что в ее стремлении довести проект до конца присутствует нечто большее, чем возрождение связи с историей: например, стремление реализовать свой потенциал.

– А что вы скажете об Алексе? – спросила я. – Почему выбрали его для проекта?

– Талант трудно выразить словами, – ответила она и наклонилась, чтобы поднять микрофон. – Алекс очень одаренный. Умеет заглянуть в душу человека, хотя вряд ли знает, как это ему удается.

– Почему?

Джо-Джо протерла микрофон.

– Несмотря на юный возраст, Алекс способен воспринять ангельское и демоническое в человеческом существе. Он видит хорошее и плохое и понимает гораздо больше, чем обычный десятилетний ребенок. Хотя теперь, думаю, я знаю немного больше о нем.

– А как он освоился в детском коллективе? Ни с кем не дрался? Не устраивал истерик?

Она пристально посмотрела на меня.

– Первые несколько недель здесь сидела целая бригада социальных работников. Полагаю, вы знаете Майкла?

– Разумеется.

– Он обычно приходил, чтобы проверить, как Алекс, убедиться, что все у него в порядке. А присутствие родителей мы только приветствуем. – Она взглянула на дальние ряды зала, где сидели несколько человек. – Мать Алекса никогда не приходила. И, отвечая на ваш вопрос, Алекс – самый дружелюбный и спокойный из всех. Разумеется, я очень встревожилась, найдя его мать в таком состоянии. Даже не представляла, что у него есть проблема, до… – Джо-Джо опустила голову. – До вашего письма.

Я видела, что мое письмо ее расстроило. Внезапно в ее плане добыть белфастские бриллианты из земли и выставить под прожектора обнаружился изъян: а если один из них треснет при первом показе?

И тут Алекс появился на сцене, прямо под прожектором, который вдруг так заскрежетал, будто мог упасть в любую секунду. Джо-Джо прикрыла ладонью глаза и посмотрела вверх, на мальчика среди потолочных балок:

– У тебя все в порядке?

– Да.

– Вы можете дать мне экземпляр пьесы? – спросила я.

– Разумеется. – Джо-Джо ушла за сцену и через пару минут вернулась с листами бумаги. – Пожалуйста. – Она помолчала, и впервые за нашу встречу я почувствовала, что Джо-Джо нервничает. – Вы думаете, что сумеете это поправить?

– Что именно?

Она взмахнула рукой.

– То… что тревожит Алекса.

Я кивнула и подняла руку с рукописью пьесы.

– Это прекрасно. Огромное вам спасибо.

Алекс пристально смотрел на Джо-Джо.

– Мы готовы начать снова?

Она улыбнулась мне.

– Видите? Он рожден для сцены. – Джо-Джо подняла руки и хлопнула в ладоши над головой. – Возвращаемся к третьему акту!

Я поблагодарила ее и помахала рукой Алексу. Он стоял, как скала, посреди сцены, освещенный прожектором, и смотрел прямо перед собой.

* * *

Вечер я провела за чтением рукописи Джо-Джо. Оригинал я помнила смутно – о молодом принце, потрясенном смертью отца и поспешным выходом замуж матери, – но все-таки могла выделить те строки, которые Джо-Джо оставляла нетронутыми, и другие, имеющие непосредственное отношение к современному Белфасту. Бросающиеся в глаза изменения – в какой-то момент Гамлет говорит: «Бунтовать или не бунтовать», – заставили меня поморщиться, кое-что из оставленного вызвало вопрос: а может, участие Алекса в постановке приносит ему не только пользу, но и вред? На сцене он держался уверенно и выглядел убедительно, тут сомнений быть не могло. Его анекдот даже меня заставил улыбнуться.

Но была и другая сцена, к ней я отнеслась с опаской. Сцена, которая могла спровоцировать у мальчика замещение реальности фантазией: когда Бернардо и Горацио видят призрак умершего короля, Горацио восклицает: «Да, я пронизан страхом и смущеньем», сравнивая призрак с демоном. «Клянусь, – добавляет Горацио в адаптации Джо-Джо, – я не поверил бы, что вижу этого демона, когда бы не бесспорная порука моих же глаз».

Причины присутствия Руэна в жизни Алекса прояснялись. Но я пока не могла понять, как избавить Алекса от его демона.

* * *

Задача на сегодня – побывать у Алекса дома и встретиться с тетей Бев, а также осмотреть район, в котором он живет. Меня никогда не устраивает информация о пациенте, собранная в его медицинской карте: Поппи была гораздо более сложной личностью в сравнении с тем портретом, какой рисовали лечившие ее психиатры. Жила она в Шотландии, уверенно чувствовала себя в Седле Артура[14]Потухший вулкан в центре Эдинбурга., и во многом ее личность формировалась окружающей средой. Конечно же, я рассматриваю предложение Майкла оставить Алекса дома, там, где ему безопасно, удобно и уютно. Но я также знаю, что существуют безболезненные способы перевода ребенка из дома в стационар, если врач не сочтет за труд потратить время, чтобы понять, откуда именно поступает в клинику ребенок.

Я надеваю талисман и отправляюсь в город пешком, добираюсь до рынка Сент-Джордж, расположенного вблизи набережной, когда звонит мой мобильник. Это Майкл. Я раздумываю, может, не принимать вызов. Не хочется видеться с ним вновь, учитывая наш конфликт из-за Алекса. Несколько секунд смотрю на дисплей, потом все-таки нажимаю на кнопку «Ответ».

– Как же быстро вы ходите, – говорит Майкл. Он тяжело дышит, и я слышу шум транспорта.

– Где вы?

– Можете секунду постоять на месте? Я уже рядом.

Я оглядываюсь. Высокий блондин в длинном черном плаще машет мне с другой стороны улицы. Майкл. Я хмурюсь и сама машу рукой. Когда автомобили останавливаются на красный свет, он трусцой перебегает дорогу, его лицо сияет. Не то что при нашем общении в больнице. Хотя, по мере приближения, улыбка тает, теперь он выглядит так, будто за что-то извиняется. Майкл протягивает руку, а когда я пожимаю ее, он мягко тянет меня к себе и чмокает в щеку.

– Как вы? Лучше, чем при нашей последней встрече?

– Намного.

Его глаза изучают мое лицо.

– Я знаю, как этот мальчик важен для вас. И хочу заверить, что буду действовать исключительно в интересах Алекса.

Он кивает.

– Я знаю, что в Эдинбурге многое гораздо проще. Но здесь ситуация иная. По моим наблюдениям, для детей, которых отрывали от семьи, жизнь изменялась только к худшему.

Мы уже идем бок о бок, его голос тонет в шуме рынка. Мы сворачиваем на боковую улицу, она ведет к муниципалитету. На ней поет какой-то мужчина. Майкл останавливается, чтобы бросить несколько монет в маленькую красную кружку. Мужчина начинает петь громче.

– Может, вы меня не слышали, когда я сказала, что нет у меня стремления разлучать Алекса и Синди, – возвращаюсь я к щекотливой теме. – И я говорила серьезно. Но период времени, проведенный в Макнайс-Хаусе, поможет назначить Алексу правильное лечение.

Майкл смотрит вперед, руки держа в карманах.

– Обжегшись на молоке, дуешь на воду, – замечает он.

– О чем вы?

Он мнется, покусывает нижнюю губу.

– Несколько лет назад тут работал один парень, на вашей должности. Мэнсон. Я курировал двенадцатилетнюю девочку. Нину. Симпатичную блондинку. Она страдала синдромом Аспергера, а также редкой болезнью, которая называлась «Сигаретные ожоги». Ее отец потом признался, что это его работа. Мать выгнала его, умоляла нас оставить ей Нину. Но Мэнсон, закончив лечение, сразу отправил ее в приемную семью.

Мы приближаемся к концу боковой улицы, шум транспортного потока усиливается. Я останавливаюсь, чтобы Майкл мог закончить рассказ.

– Ее вернули матери?

– Да, но сколько это принесло ненужной головной боли. И я, наверное, теперь стал скептиком. Эти детки многое выдумывают, желая привлечь к себе внимание.

В этот момент сердце у меня падает. Команда, призванная определить, как и чем нужно помочь Алексу, состоит из веселого, одержимого пончиками трудотерапевта Говарда Дунгара, который всегда остается в тени, ставя подпись на уже готовом документе; Урсулы, чье участие в обсуждениях выражается ледяным неодобрительным молчанием, поскольку думает она исключительно о стремлении выйти на пенсию; и Майкла-скептика, не верящего в то, что я делаю.

– А как вы здесь оказались? – спрашивает он, заставляя себя улыбнуться.

– Осматриваю достопримечательности.

– Достопримечательности? Я полагал, вы выросли в Белфасте.

– Значит, охочусь на демона, – улыбаюсь я. – Я обследую окружающую среду Алекса.

Майкл шагает к бордюрному камню, вытягивает руку, и через несколько секунд мы уже сидим в такси.

– Прямо по дороге, пожалуйста, – говорит он водителю.