Фольклорные материалы
Частушки
Девичьи (Полюбовные)
Из колодца вода льется,
Вода волноватая.
Мил напьется, подерется,
А я виноватая.
* * *
— Дорогой, куда пошел?
— Дорогая, по воду.
— Дорогой, не простудись
По такому холоду.
* * *
Сидела на бочке.
Румяные щечки.
Люди скажут — «навелась».
Я ж такая родилась.
* * *
Милый ходит за сохой,
Машет мне косынкой.
Милый любит всей душой,
А я половинкой.
* * *
Рассыпься, горох,
По чистому блюду.
Я любила всех подряд,
Теперя не буду.
* * *
Полоскала я платочек,
Полоскала — вешала.
Не любила я мило́го,
Лишь словами тешила.
* * *
С гор потоки, с гор потоки,
С гор холодная вода.
Насмеялся дрянь-мальчишка,
А хороший никогда.
* * *
Ай, лед хрустит,
И вода льется.
Ты не думай, не гадай —
Дело не сойдется.
* * *
Ах, платочек-летуночек,
Обучи меня летать.
Не высоко, не далеко —
Только милого видать.
* * *
Милый пишет письмецо:
«Не потеряла ли кольцо?»
А я на толево пишу —
На правой рученьке ношу.
* * *
Я калоши не ношу, *
Поблюду их к лету.
А по совести скажу —
У меня их нету.
* * *
— Милая подруженька,
Чем ты набелилася?
— Я коровушку доила,
Молочком умылася.
* * *
Маменька ругается,
Куда платки деваются.
Сама не догадается,
Что милый утирается.
* * *
С крыши капала вода,
Милый спрашивал года.
— Скажи, милка, сколько лет,
Повенчают али нет?
* * *
Дайте ходу пароходу,
Натяните паруса.
Не за все дружка любила —
За кудрявы волоса.
* * *
Не тобой дорога мята,
Не тебе по ней ходить,
Не тобою я занята,
Не тебе меня любить.
* * *
На оконышке цветочек,
Словно бархатиночка.
Оттого милой не любит,
Что я сиротиночка.
* * *
Я свои перчаточки
Отдала Васяточке:
Я на то надеюся —
Пойду плясать, согреюся.
* * *
Я плясала, топала,
Я любила сокола,
Я такого сокола —
Ростом невысокого.
* * *
Скоро, скоро Троица,
Береза принакроется.
Скоро миленький приедет,
Сердце успокоится.
* * *
Милая сестрица,
Давай с тобой делиться:
Тебе соху, борону,
Мне чужую сторону.
* * *
Милая, духаная,
Соломой напиханая,
Лаком наведенная,
Скажи, в кого влюбленная?
* * *
Милый мой, хороший мой,
Мне с тобой не сговорить.
Отпусти меня пораньше,
Мне коровушку доить.
* * *
Плясала вприсядку,
Любила Васятку.
Теперя Васятку —
Под левую пятку.
* * *
Неужели сад завянет,
В саду листья опадут?
Неужели не за Ваню
Меня замуж отдадут!
Прибаски
I
(На растянутый лад, под ливенку. Поют парни.)
Разлюбимый мой товарищ
С одной ложки ел и пил.
С одной ложки ел и пил,
У меня милку отбил.
* * *
Девки крали, девки крали,
Шестьдесят рублей украли.
А ребята короли
С завода лошадь увели.
* * *
Я свою симпатию
Узнаю по платию.
Как белая платия,
Так моя симпатия.
* * *
Под окошком следа нет,
Видно, кони вымели.
А моей милашки нет,
Видно, замуж выдали.
* * *
Не стругает мой рубанок,
Не пилит моя пила.
Нас священник не венчает,
Мать совету не дала.
* * *
Я не сам гармошку красил,
Не сам лаком наводил.
Я не сам милашку сватал —
Отец с матерью ходил.
* * *
Наши дома работа́ют.
А мы в Питере живем.
Дома денег ожидают,
Мы в опорочках придем.
* * *
Дуют ветры, дуют буйны
Из куста орехова.
Ты скажи, моя зазноба,
С кем вчера проехала?
* * *
Погуляйте, ратнички,
Вам последни празднички.
Лошади запряжены,
Сундуки улажены.
* * *
Не от зябели цветочки
В поле приувянули.
Девятнадцати годочков
На войну отправили.
* * *
Сядьте, пташки, на березку,
На густой зеленый клен.
Девятнадцати годочков
Здесь солдатик схоронен.
* * *
Ты не гладь мои кудерки,
Золоченый гребешок,
За Карпатскими горами
Их разгладил ветерок.
II
(Плясовой лад, под тальянку. Поют бабы и девки.)
Ах, Ванька, туз,
Потерял картуз.
А я пол мела —
Картуз подняла.
* * *
Мой муж арбуз,
А я его дыня.
Он вчера меня побил,
А я его ныня.
* * *
Мельник, мельник
Завел меня в ельник.
Меня мамка веником:
Не ходи по мельникам!
* * *
Хоть бы тучка накатила
Или дождичек пошел.
Хоть бы милый догадался,
На вечерушку пришел.
* * *
Гармонист, гармонист,
Рубаха бурдовая,
Чрез тебя я, гармонист,
Стала нездоровая.
* * *
Мой миленок в Питери
Поступил в учители,
За дубовыим столом
Пишет серебряным пером.
* * *
Проводила мужа, *
Под ногами лужа.
Сердце бьется, коло́тится:
Боюсь, назад воро́тится,
* * *
А я нынче молода —
На лето невеста.
Ищи, мамка, жениха,
Хорошее место!
* * *
Пойду плясать,
Ногой топну.
Семерых люблю,
По одном сохну!
* * *
Рассыпься, горох,
На две половинки…
У попа жена помрет,
Пойду на поминки.
* * *
Опущу колечко в речку,
Что-нибудь да попадет.
Либо щука, либо лень,
Либо с милого ремень.
* * *
Дай бог снежку
Завалить стёжку,
Чтобы милый не ходил
К моему окошку.
* * *
Прокатился лимон * [3]Лимон — образ солнца.
По чистому полю.
Не взяла бы сто рублей
За девичью волю!
Страданья
За страданье
Мамка бро́нит.
Побить хочет —
Не догонит.
* * *
Страдатель мой,
Страдай со мной.
Надоело
Страдать одной.
* * *
— Голубенок!
Возьми замуж.
— Голубушка,
Не расстанусь!
* * *
В небе звездам
Счету нету.
Всех любить
Расчету нету.
* * *
Ах, колечко
Мое сине.
На колечке
Твое имя.
* * *
Пострадала,
Ну, довольно…
От страданья
Сердцу больно.
* * *
Милый бросил,
А я рада:
Все равно
Расстаться надо.
* * *
Милый бросил,
А я — ево.
Ему стало
Тошней мово.
* * *
Ах, какая
Ночь темная.
До свиданья,
Знакомая!
* * *
Она моя,
Энта, энта.
Голубая
В косе лента.
* * *
Возьму карты —
Нет валета.
Мил уехал
На все лето.
* * *
Девки, стойте,
А я пойду.
Примечайте
Мою хотьбу.
* * *
Не страдай,
Король бубновый,
У меня
Страдатель новый.
* * *
Не влюбляйся,
Красавица,
Он картежник
И пьяница.
* * *
По заре
Далеко слышно,
Что Парашка
Замуж вышла.
* * *
Не боюсь
Тюремных за́мок,
Я боюсь,
Наставят банок.
* * *
Товарищи,
За что бьете?
Без меня вы
Пропадете.
* * *
За рекою,
За быстро́ю,
Монастырь
Девкам построю.
* * *
В монастырь
Хотел спасаться,
Жалко с девками
Расстаться.
* * *
Пойдем, милый,
Стороною,
А то скажут:
Муж с женою.
* * *
Пролетела
Про нас слава
До самого
Ярослава.
* * *
Гуляй, милка,
Нам все равно,
Про нас слава
Идет давно.
* * *
Куда пошел?
Чего делать?
Я ищу
Красивых девок.
* * *
Твои глаза.
Мои тожа.
Что не женишься,
Сережа.
* * *
Твои глаза
Больше моих.
Я — невеста,
Ты — мой жених.
Смешанные
Подруженька, идут двое.
Подруженька, твой да мой.
Твой в малиновой рубашке,
А мой в светло-голубой.
* * *
Висожары высоко, *
А месяц-то низко.
Живет милый далеко,
А постылый близко.
* * *
Пойду плясать,
Весь пол хрястит.
Мое дело молодое,
Меня Бог простит.
* * *
Дайте, дайте мне пилу,
Я рябинушку спилю.
На рябине тонкий лист,
А мой милый гармонист.
* * *
Ах, што ж ты стоишь,
Посвистываешь?
Картуз потерял,
Не разыскиваешь!
* * *
Я ходила по полю,
Мимо кони топали.
Собирала планочки
Ваниной тальяночки.
* * *
Пали снеги, пали белы,
Пали да растаяли.
Всех хорошеньких забрили,
Шантрапу оставили.
* * *
Ах, щечки горят,
Алые полыщут.
Не меня ли, молодую,
В хороводе ищут?
* * *
Ай, мать бро́нится,
И отец бро́нится:
— За каким же непутевым
Наша девка гонится!
* * *
А я чаю накачаю,
Кофею нагрохаю.
Поведут дружка в солдаты,
Закричу, заохаю.
* * *
Ах, девки, беда —
Тальянка худа.
Надо денег накопить
Да тальяночку купить.
* * *
Ах, сад-виноград,
Зеленая роща.
Ах, кто ж виноват —
Жена или теща?
* * *
Ай, мать, ай, мать,
Накой меня женишь?
Я не буду с женой спать,
Куда ее денешь?
* * *
Молодой мельник
Завел меня в ельник.
Я думала — середа,
Ныне понедельник!
* * *
Не трожь меня, Ванька,
Я попова нянька.
В коротенькой баске,
Голубые глазки.
* * *
Ах, лапти свей
И оборки свей.
Меня милая не любит —
Лихоманка с ней.
* * *
Я ли не поповна.
Я ли не духовна.
А кто меня поцелует,
Благодарю покорно!
* * *
Пускай хают, нас ругают,
Что отчайные растем.
А мы чайные-отчайные
Нигде не пропадем!
* * *
В эту пору, на Миколу,
Я каталася на льду.
Приходили меня сватать,
Я сказала: не пойду!
* * *
Ах, темный лес,
Подвинься сюда.
Я по этому лесу́
Свое горе разнесу.
* * *
Провожала Коленьку
За нову часовенку.
Провожала за ручей,
Я не знаю, Коля чей.
* * *
Чик, чик, чикалочки,
Едет мужик на палочке.
Жена на тележке
Щелкает орешки.
* * *
Уж я рожь веяла
И овес веяла.
Мне сказали — дружка взяли,
А я не поверила.
* * *
Никому так не досадно,
Как мне, горькой сироте:
Съел я рыбицу живую,
Трепещется в животе!
Николины притчи
Николин умолот*
Гнев Ильин, или так тому от Бога быть положено для опамятования людям и разуму, большая была засуха и сгорела рожь и овсы.
Кто побогаче, возили воду и поливали, и у тех на ниве еще кое-что уцелело, а у бедняков ничего — чисто поле.
Сидят мужики на кулишках,* о своей беде гуторят.
А шел с поля старичок-странник. Приостановился.
— Что это вы, добрые люди, пригорюнились?
— А видел, чай, на полях-то что деется! Неоткуда нам и помощи ждать.
Посмотрел старичок, головой покивал: пожалел, видно.
— А давайте, детушки, мне ржи горстку! — сказал старик.
А те и не знают, зачем ему рожь? Уж не подшутить ли задумал над ними старик: народ-то нынче всякий и над чужой бедой посмеяться радость себе найдет.
А другие говорят:
— Принесите ржи, может, наговор какой сделает.
И согласились. Кликнули ребят. Полное лукошко принесли.
Взял себе старичок ржи горстку.
— Проведите, — говорит, — меня ко всякому дому, мне посмотреть надобно.
Пошли, повели старика.
И ни одну избу не обошел старик — и везде на загнетках* у запечья по зерну клал. А к ночи ушел. Хватились покормить старика, а его уж нет нигде.
Так и легли спать.
Так и прошла ночь.
А когда на утро проснулись — и проснулась с ними горькая дума, — что за чудеса! — глазам не верят: рожь во все устья вызрела и в каждом доме, где положил старик зернышко, колос из трубы выглядывает, и на божницах лампадки горят перед Николою, а на поле посмотришь, залюбуешься, — колос к колосу.
Бог помиловал — уродил хлеб. И умолот был, не запомнят: по полтысячи мер всякий набил. Поминали странника-старичка, Николу Милостивого.
Свеча воровская*
Жил-был один человек, а время было трудное, вот он и задумал себе промыслить добра да недобрым делом: что у кого плохо лежит — не обойдет, припрячет, а то накупит дряни какой, выйдет купцом на базар и так заговорит ловко, так выкрутит, совсем тебя с толку собьет и втридорога сбудет, — одно слово, вор.
И всякий раз, дело свое обделав, Николе свечку несет.
Понаставил он свечей, только его свечи и видно.
И пошла молва про Ипата, что по усердию своему первый он человек и в делах его Никола ему помощник. Да и сам Ипат-то уверился, что никто, как Никола.
И однажды хапнул он у соседа, да скорей наутек для безопаски. А там, как на грех, хватились, да по следам за ним вдогонку.
Бежал Ипат, бежал, выбежал за село, бежит по дороге — вот-вот настигнут, — и попадает ему навстречу старичок, так нищий старичок, побиральщик.
— Куда бежишь, Ипат?
— Ой, дедушка, выручи, не дай пропасть, схорони: настигнут, живу не бывать!
— А ложись, — говорит старичок, — вона в ту канавку.
Ипат — в канаву, а там — лошадь дохлая. Он под лошадь, в брюхо-то ей и закопался.
Бегут по дороге люди и прямо по воровскому следу, а никому и невдомек, да и мудрено догадаться: канавка хоть и не больно глубока, да дохлятину-то разнесло, что гора.
Так и пробежали.
Ипат и вышел.
А старичок тут же на дороге стоит.
— Что, Ипат, хорошо тебе в скрыти-то лежать?
— Ой, дедушка, хорошо, — чуть не задохнулся!
— Ну, вот, видишь, задохнулся! — сказал старичок и стал такой строгий, — а мне, как думаешь, от твоих свечей слаще? Да свечи твои, слышишь, мне, как эта падаль! — и пошел такой строгий.
Каленые червонцы*
Шел мужик лошадь продавать и хвалился:
— Кого хошь обдую, и умника, и простого, и святого, кого хошь!
И только это сказал он, а ему старичок навстречу.
— Продай лошадку-то!
Посмотрел на него Кузьма, так, старик не из годящих и разговаривать-то с таким — время терять.
— Купи.
— А сколько?
— Сто рублей.
— Да что-ты, креста на тебе что ли нет? Конь-то твой был конь, да съезжен, десятки не стоит.
— Ну, и проваливай, — огрызнулся Кузьма, — не по тебе цена, не для тебя и конь! — и пошел.
И старичок пошел, ничего не сказал, да остановился, что-то подумал и уж догоняет.
— Уступи!
А тот молчит.
— Уступи, хоть сколько, — просит старик, не отстает.
И вот-вот двинет его Кузьма: надоело.
— Ну, ладно, коли уж так надо, бери сто! — сказал старик и высыпал ему на ладонь червонцы, а сам сел на лошадь и прощай.
У Кузьмы в глазах помутилось — червонцы!
И хотел он их в карман спрятать, а никак и не может с ладони ссыпать: пристали к ладони, не отлипают. Бился, бился, — а ничем не отдерешь, и жжет.
От боли завертелся Кузьма и уж едва до дому добрался.
И дома места себе не находит — жгут червонцы. Извелся весь. Уж кается, да ничего не помогает: жгут червонцы, как угли каленые.
И вот совсем обессилел и заснул.
И приснился ему сон.
«Иди, — говорит, — той дорогой, по которой шел продавать лошадь, встретишь того старика, покупай назад лошадь. Сколько ни спросит старик, давай».
Очнулся Кузьма. Чуть свет вышел на дорогу, — на свет ему поднять глаза трудно, и жжет.
А старик-то и едет.
Поклонился он старику.
— Продай, дедушка, лошадь-то!
Смотрит старик, не признает.
— Лошадку-то продай, дедушка, мою! — едва слова выговаривает несчастный.
— Десять рублей, — сказал старик.
— Бери сто.
— Зачем сто? Десять, — и поехал.
Кузьма стоит на дороге, в пору волком завыть.
Старику-то, видно, жалко стало, и вернулся.
— Ну, давай уж сто.
Обрадовался Кузьма, и в ту же минуту отлипли червонцы, так и зазвенели, каленые, о холодный камень. Нагнулся, собрал в горсть, глядь, а перед ним старичок-то, как поп в ризах.
— Батюшка, Никола Угодник!
А старик стоит, и так смотрит: броватый такой, а кротко.
— Прости, родненький!
— Ну, иди с Богом, да не обманывай! — сказал старик и как не было.
И червонцы пропали, только лошадь одна.
Стенограмма выступления Есенина на диспуте о пролетарской поэзии*
Мы очень многим обязаны тов. Богданову* — но его сочинениям по экономике. Но то, что я слышал сейчас в его докладе о поэзии, мне кажется очень шатким и не имеющим никакого основания. Во-первых, тов. Богданов требует от пролетарских поэтов, чтобы они были служителями Маркса,* чтобы они были изобразителями тех явлений, которые уже всем надоели. Им* не важен талант. Однообразность «Анны Карениной» Толстого проживет, может быть, сто лет. За тысячу лет до революции говорили, что наступит социалистический период и после него придет планетный период. Я сам читал роман тов. Богданова «Красная звезда». Стало быть, тов. Богданов не отрицает чувства в лице человека,* только считает ум выше поэзии.
И еще: ‹Мариенгоф› говорил,* что первичность по значительности ума принадлежит поэту, потому что поэт умеет давать мысль нераскрытой; это есть образ, который пойман внутренним или внешним явлением. Создавая новые образы, мы желаем вести к «новому». Мы базируемся на новом только по глубине ума и по изощренности его.
Я думаю, вы должны слушать этих своих учителей только там,* где они знатоки, и не слушать там, где они любят, но где не считаются.
‹26 января 1920›
Автобиография Есенина, записанная Розановым*
‹…› Я крестьянин Рязанской губернии, Рязанского же уезда. Родился я в 1895 году по старому стилю 21 сентября, по-новому, значит, 4 октября.* В нашем краю много сектантов и старообрядцев. Дед мой, замечательный человек, был старообрядским начетчиком.*
Книга не была у нас совершенно исключительным и редким явлением,* как во многих других избах. Насколько я себя помню, помню и толстые книги, в кожаных переплетах. Но ни книжника, ни библиофила это из меня не сделало.
Вот и сейчас я служу в книжном магазине,* а состав книг у нас знаю хуже, чем другие. И нет у меня страсти к книжному собирательству. У меня даже нет всех мною написанных книг.
Устное слово всегда играло в моей жизни гораздо бо́льшую роль. Так было и в детстве, так и потом, когда я встречался с разными писателями. Например, Андрей Белый* оказывал на меня влияние не своими произведениями, а своими беседами со мной. То же и Иванов-Разумник.*
А в детстве я рос, дыша атмосферой народной поэзии.
Бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи. Очень рано узнал я стих о Миколе. Потом я и сам захотел по-своему изобразить «Миколу». Еще больше значения имел дед, который сам знал множество духовных стихов наизусть и хорошо разбирался в них.
Из-за меня у него были постоянные споры с бабкой. Она хотела, чтобы я рос на радость и утешение родителям, а я был озорным мальчишкой. Оба они видели, что я слаб и тщедушен, но бабка меня хотела всячески уберечь, а он, напротив, закалить. Он говорил: плох он будет, если не сумеет давать сдачи. Так его совсем затрут. И то, что я был забиякой, его радовало. Вообще крепкий человек был мой дед. Небесное — небесному, а земное — земному. Недаром он был зажиточным мужиком.
Рано посетили меня религиозные сомнения. В детстве у меня были очень резкие переходы: то полоса молитвенная, то необычайного озорства, вплоть до желания кощунствовать и богохульствовать.
И потом и в творчестве моем были такие же полосы: сравните настроение первой книги хотя бы с «Преображением».
Меня спрашивают, зачем я в стихах своих употребляю иногда неприличные в обществе слова — так скучно иногда бывает, так скучно, что вдруг и захочется что-нибудь такое выкинуть. А, впрочем, что такое «неприличные слова»? Их употребляет вся Россия, почему не дать им права гражданства и в литературе.
Учился я в закрытой церковной школе в одном заштатном городе, Рязанской же губернии. Оттуда я должен был поступить в Московский Учительский Институт. Хорошо, что этого не случилось: плохим бы я был учителем. Некоторое время я жил в Москве, посещал Университет Шанявского. Потом я переехал в Петербург. Там меня более всего своею неожиданностью поразило существование на свете другого поэта из народа, уже обратившего на себя внимание, — Николая Клюева.
С Клюевым мы очень сдружились. Он хороший поэт, но жаль, что второй том его «Песнослова» хуже первого. Резкое различие со многими петербургскими поэтами в ту эпоху сказалось в том, что они поддались воинствующему патриотизму, а я, при всей своей любви к рязанским полям и к своим соотечественникам, всегда резко относился к империалистической войне и к воинствующему патриотизму. Этот патриотизм мне органически совершенно чужд. У меня даже были неприятности из-за того, что я не пишу патриотических стихов на тему «гром победы, раздавайся», но поэт может писать только о том, с чем он органически связан. Я уже раньше рассказывал вам о разных литературных знакомствах и влияниях. Да, влияния были. И я теперь во всех моих произведениях отлично сознаю, что в них мое и что не мое. Ценно, конечно, только первое. Вот почему я считаю неправильным, если кто-нибудь станет делить мое творчество по периодам. Нельзя же при делении брать признаком что-либо наносное. Периодов не было, если брать по существу мое основное. Тут все последовательно. Я всегда оставался самим собой. ‹…›
Вы спрашиваете, целен ли был, прям и ровен мой житейский путь? Нет, такие были ломки, передряги и вывихи, что я удивляюсь, как это я до сих пор остался жив и цел.
‹26 февраля 1921›
У Есенина (Беседа)*
Моя беседа с Сергеем Александровичем Есениным была одним из самых оригинальных интервью, какие когда-либо приходились на долю журналиста. С. А. сердечно беседовал со своим ближайшим соратником и интимным другом А. Б. Кусиковым, великодушно позволяя мне записывать из этой беседы все то, что могло представить общественный интерес, и отрываясь от беседы всякий раз, когда я просил у него разъяснений.
С. А. о России вообще говорит кратко.
— Я люблю Россию. Она не признает никакой иной власти, кроме Советской. Только за границей я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства.*
Зато охотно и много говорит талантливый поэт о русском искусстве, о его праздниках и буднях, о мельчайших и прозаических на первый взгляд подробностях его существования в России.
Есенин и Кусиков возглавляют, как известно, то литературное течение, которое обозначается не совсем отчетливым термином «имажинизма».
Имажинисты — выразители и дети своей эпохи. По словам Ленина, они «больные эпохой мальчики», по словам Луначарского — «аморальные типы».*
В настоящее время имажинизм — преобладающее течение русской поэзии. В одной Москве группа имажинистов насчитывает около 100 человек; провинция тоже «работает под имажинистов». Появились имажинисты сарты, узбеки, татары и киргизы.
Из наиболее выдающихся последователей этой школы можно назвать Н. Эрдмана,* Златого,* Надежду Вольпин,* Сусанну Мар* и др.
В живописи и скульптуре имажинизм представлен худ‹ожником› Г. Якуловым, скульптором С. Т. Коненковым, Б. Эрдманом.
Был момент, когда имажинизму угрожал раскол вследствие разногласий, возникших между группами Есенина — Кусикова и Вадима Шершеневича. Раскол удалось предотвратить — Шершеневич сдался, что и засвидетельствовал в публичном выступлении в Доме Печати и в «Жму руку кому».
Имажинисты отрицательно относятся к футуристам, в частности, к Маяковскому: «поэт с ограниченным дарованием», нашедший свое полное выражение в плакатном творчестве. Образцом последнего, по мнению Есенина, может послужить стихотворение «Моя речь в Генуе»,* помещенное в «Известиях»:
Спросили раз ханжу:
«Вы любите ли Нэп?»
«Люблю, — он отвечал, —
когда он не нелеп».
Много шуму наделала так называемая «чистка поэтов»,* предпринятая по инициативе Маяковского, который выступал в качестве прокурора искусства. Интересны характеристики отдельных поэтов, сделанные Маяковским. Анна Ахматова — дрянная, мыльная поэтесса, Брюсов — канцелярист, Бальмонт — «чирикало», Городецкий* — «серпом траву косит», Мариенгоф — «годен для гужевого транспорта», Белый — хороший прозаик и только Кусиков — настоящий поэт, а Есенину принадлежит первое место в поэзии, хотя он «представитель другой стихии».
О судьбах и работах художников С. А. сообщил много интересных сведений. Крученых дает уроки, Хлебников — перебивается с хлеба на квас, Клюев голодает в Вытегре. В. Каменский пишет* «Бульварный роман» в стихах (32 тысячи строк). С. Т. Коненков закончил несколько гениальных работ: «Стенька Разин», «Пастух», «Три бабы», «Нища братья», скульптурные портреты Есенина и Дункан.*
В живописи господствуют супрематисты* (Попова,* Родченко*) и конструктивный метод.* В театре отмечают выдающуюся постановку «Великодушного рогоносца» Кроммелинка под руководством Мейерхольда.*
Вышли новые книги: «Серапионовы братья»* (сборник произведений Зощенко, Никитина, Всеволода Иванова, Лунца, Слонимского), сборник «Конский сад»* (Есенин, Кусиков, Мариенгоф, Шершеневич, Грузинов, Эрдман и др.).
Шершеневич написал пьесу «Одна сплошная нелепость»,* которая готовится к постановке в Сафоновском театре (режис‹сер› Фердинандов), Мариенгоф закончил трагедию «Заговор дураков» из эпохи Анны Иоанновны.
В Госиздате вышел 3 изданием «Пугачев»* — Есенина, выходят его же «Избранные стихи».*
Любопытны материальные условия издательства в России. Гонорар за печатный лист составляет 60 миллионов рублей, издание книги в 5 печатных листов обходится в 5 1/2 миллиардов. Книжка А. Кусикова «Искандар-Намэ»,* стоившая 6 месяцев тому назад 50 тысяч рублей, стоит теперь 1 миллион 500 тысяч. «Пугачев» — Есенина, стоивший 25 тысяч, стоит 600 тысяч. Гонорар за строчку стихов колеблется между 200 тыс. и 1 миллионом. За последнее время Госиздат платит по 25 к‹оп›. золотом за строчку стихов, переводя на советскую валюту по курсу.
С. А. Есенин пробудет в Европе до октября, посетит Париж и Лондон,* откуда на аэроплане полетит с Айседорой Дункан-Есениной — в Америку.* Он подписал контракт с американским импресарио Гурок* — на ряд публичных выступлений.
‹Май 1922›
Заявление для американской печати*
Итак, мы на американской территории. Благодарность — такова наша первая мысль. Мы — представители молодой России. Мы не вмешиваемся в политические вопросы. Мы работаем только в сфере искусства. Мы верим, что душа России и душа Америки скоро поймут друг друга.
Мы прибыли в Америку с одной лишь мыслью — рассказать о сознании России и работать для сближения двух великих стран. Никакой политики, никакой пропаганды!
После восьми лет войны и революции Россия окружена китайской стеной. Европа, сама истерзанная войной, не обладает достаточной силой, чтобы снести эту китайскую стену. Россия во мгле,* но нам помогло ее бедствие. Именно во время голода в России Америка сделала щедрый жест.* Гувер* разрушил китайскую стену. Работа Организации американской помощи незабываема.
Прежде всего хотим подчеркнуть тот факт, что сейчас в мире есть только две великих страны — Россия и Америка.
В России налицо сильная жажда изучать Америку и ее добрых людей. Разве не может быть так, что искусство станет средством для развития новой русско-американской дружбы? Пусть американская женщина* с ее острым умом поможет нам в решении нашей задачи!
Во время путешествия сюда мы пересекли всю Европу. В Берлине, Риме, Париже и Лондоне мы не нашли ничего, кроме музеев, смерти и разочарования.* Америка — наша последняя, но великая надежда!*
Приветствуем и благодарим американский народ!
‹Сентябрь — до 2 октября 1922›