Конторы Энтони Хиклса размещались в зданиях, возвышавшихся неподалеку от моста Челси. Конторские окна выходили на Баттерси-парк. Это был целый комплекс, современный, из стекла и бетона, который не понравился сэру Малькольму с первого взгляда. Благородный сыщик никак не мог взять в толк, почему сейчас уже не строят из настоящего камня и настоящего же дерева: ведь природные материалы создают подлинный уют. У главного входа высилась огромная рождественская елка. А в главной конторе их встретила неприятной наружности секретарша в очках. Старший инспектор предъявил служебное удостоверение, но оно не произвело на пребывавшую в плохом настроении дамочку ни малейшего впечатления.

— По какому делу? — недовольно спросила она.

— По личному, — ответил Форбс.

— Я не могу беспокоить господина Хиклса по пустякам.

Кровь так и ударила в голову старшему инспектору.

— Вы немедленно доложите своему начальнику, что у Скотланд-Ярда к нему вопросы, иначе я заберу вас с собой за сопротивление полиции. Ясно?

— Ну хорошо, хорошо. Зачем же так сердиться…

И дамочка наконец соблаговолила позвонить Энтони Хиклсу по прямому номеру.

— У патрона совещание, он примет вас, как только оно закончится.

— Это надолго?

— Не знаю.

Друзья прождали около часа. Форбс был вне себя.

— Не нравится мне это дело, совсем не нравится. Во-первых, я ничего не понимаю. Какие-то уставы… Какие-то люди со своими чудными церемониями… Потом, я есть хочу.

— Я же сказал, нас ждет великолепный греческий ресторан…

Форбса это ничуть не обрадовало. Наконец появился Хиклс. В сером костюме по последнему слову моды.

— Проходите, господа. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать. Сегодня у нас обычное еженедельное совещание…

Его кабинет был заставлен специальными книгами по Индии, Китаю, Вьетнаму… Заметив, с каким интересом сэр Малькольм их рассматривает, бизнесмен пояснил:

— Это все наши зоны свободного предпринимательства. Текстильная промышленность — самая выгодная сфера вложения в этих развивающихся странах.

— Вы, как я понимаю, занимаетесь чем-то вроде проектирования. Судя по схемам в вестибюле…

— Это комплекс в Хадонге, во Вьетнаме, проект ковровой линии. Вьетнамцы получают из Восточной Германии шерсть, перерабатывают, ткут из нее ковры на китайский манер и поставляют тем же китайцам.

— И стоит это, должно быть, намного дешевле, чем английское производство… — предположил сэр Малькольм.

— Вот именно… А я вас узнал. Вы были вчера в храме… По этому поводу, наверно, и пришли? Знаете, я почти ничего не понял из того, что произошло в тот скорбный день…

— Вы были свидетелем убийства… — заметил Форбс.

— О, слишком громко сказано! Убийства! Джон был моим ближайшим другом. Даже представить себе не могу, чтобы кому-то вдруг взбрело в голову его убить. Однако прошу вас, присаживайтесь.

Они сели за круглый столик, на котором лежало несколько проспектов станочного оборудования.

— Господин Хиклс, — начал сэр Малькольм Айвори, — насколько нам известно, речь действительно идет об убийстве. Иначе мы бы сюда не пришли. Будьте любезны, опишите, и по возможности точнее, как развивались события, когда произошло, опять же заметим, самое настоящее убийство.

— В соответствии с полученным всеми нами приглашением мы собрались около четырех часов. Выпили как обычно чаю в нижнем зале и примерно в половине пятого поднялись в ложу, чтобы обсудить повестку дня.

— То есть порядок проведения масонской церемонии? — уточнил сэр Малькольм.

— Да, совершенно верно.

— Как по-вашему, Ливингстон вел себя естественно, я хочу сказать, как обычно? — в свою очередь спросил Форбс.

— Он был доволен, поскольку первый раз пришел в ложу с женой. Да, он был рад. Не все были знакомы с Элизабет, и он ее представил. Такое действительно случилось впервые. Еще никогда женщина не ступала в этот дом, открытый, как вам, должно быть, известно, только для мужчин.

— И кое-кого это удивило?

— Братья были очарованы красотой госпожи Ливингстон. И всякие сомнения тотчас рассеялись сами собой.

— А что вы подумали, когда узнали, что в обряде будет участвовать женщина?

— Лично мне это показалось странным и в некотором смысле даже некорректным. Но Джону очень уж хотелось опробовать обряд, описанный в том шотландском уставе, который Вогэм откопал у какого-то антиквара в Гринвиче…

— Вы пробовали отговорить госпожу Ливингстон от участия в церемонии?

— Честно говоря, да. Ритуал показался мне скучным и даже несколько смешным.

— И тем не менее вы его провели, — сказал сэр Малькольм. — Будьте любезны, расскажите, как все происходило.

— Ну, все было в полном соответствии с уставом. — Досточтимый брат Дин разослал всем нам фотокопии текста.

— Каждый из вас получил свой экземпляр по почте заранее?

— Да, чтобы было время внимательно с ним ознакомиться и пометить вопросы, если таковые возникнут.

— Госпожа Ливингстон тоже получила экземпляр с описанием ритуала?

— Думаю, да… А может, она воспользовалась экземпляром мужа.

— Стало быть, все члены ложи знали, что должно было происходить, — сказал старший инспектор.

— Разумеется.

— Ведь это вы дули в трубку с ликоподием? — продолжал расспросы сэр Малькольм.

— Я хорошо знаю, как это делается.

— И передник Джона Ливингстона загорелся.

Немного помолчав, Хиклс ответил:

— Господа, я много думал. Только это никуда не годится. Передник Джона не мог загореться от ликоподия…

— В Скотланд-Ярде тоже пытались его поджечь таким способом, но безуспешно, — признался сэр Малькольм.

— Если честно, передник жгли позднее. Некоторые из нас испугались, как бы полиция не нашла улику. Ведь тогда пострадала бы репутация ложи… Словом, разразился бы скандал…

— Значит, те, кто боялся, как бы полиция не обнаружила то, что вы сами, господин Хиклс, называете уликой, поняли, что передник и есть орудие преступления! — воскликнул сэр Малькольм.

— Не знаю, что именно мы тогда поняли, — заметно смутившись, сказал Хиклс, — только у нас у всех действительно возникла одна и та же догадка, но обсуждать ее подробно мы не осмелились.

— И кто-то из вас в конце концов решил сжечь передник. Запон восемнадцатого века из музея Великой Ложи! И тот, кому пришла в голову эта мысль, знал про смертоносный порошок на переднике. Поэтому передник надо было уничтожить. Кто же поднес его к огню одного из трех срединных светильников?

— Брат Вогэм, кажется… Правда, он решился на это по приказу, вот только не знаю, кто ему приказал.

— Может, Досточтимый Уинстон Дин? — предположил сэр Малькольм.

— Нет-нет! Дин, как раз наоборот, велел прекратить это неблаговидное деяние. Потому что сжигать передники нельзя.

— Итак, Вогэм отнял передник от огня и отнес его в комнату для размышлений… Скажите, а как Ливингстон надевал на себя этот передник?

— Ну… в общем, как самый обыкновенный передник… — пробормотал Хиклс.

— Это был не обыкновенный передник!

— Да-да. Он был очень длинный и широкий, из расшитого узорами атласа.

— И находился он в ярком полиэтиленовом пакете…

— Ну, раз уж вы и это знаете… Да, Джон достал его из какой-то полиэтиленовой сумки и потом, перед тем как перевоплотиться в убиенного Хирама, обвязал его вокруг пояса.

— Кто накинул передник ему на лицо? Насколько мне известно, это предусмотрено ритуалом…

— Не знаю. Потому что в это время я набивал трубку ликоподием…

— Господин Хиклс, прошу вас, давайте говорить серьезно. Если передник пытались сжечь уже потом, чем же тогда опалило Ливингстону брови?

— Мне понятно ваше недоумение, — сказал Хиклс. — Честно говоря, Джон всегда жег себе брови сам, была у него такая привычка, а потом подводил их черным карандашом.

— Объясните, как это так.

Предприниматель, похоже, смутился, но потом доверительно проговорил:

— Джон был гомосексуалистом. Ему не нравилась форма его бровей. И, чтобы не выщипывать, ведь это очень болезненно, он время от времени их жег.

— Но ведь госпожа Ливингстон такая красивая… — вставил старший инспектор.

— Элизабет, конечно, переживала по этому поводу, — объяснил Хиклс. — Ей хотелось ребенка. А Джона женщины совсем не интересовали. Она узнала об этом только после свадьбы.

— И все-таки она любила его по-настоящему, — заметил сэр Малькольм.

— Вне всякого сомнения! Джон был довольно привлекательный, умный, чуткий. И в дружбе очень честный. С женой он был безмерно нежен. Мы все много потеряли с его смертью.

— И однако же кто-то из вас его убил.

— А что, если яд попал на передник еще до того, как Джон взял его в Великой Ложе? — предположил Хиклс.

— Все может быть, — согласился сэр Малькольм. — Мы это проверим из принципа, но, увы, не стоит слишком обольщаться. Убийца находился в ложе, я уверен. Ну, а вам, господин Хиклс, простите за дерзость, уж коли Джон Ливингстон не желал воздавать должное своей супруге, вам самому никогда не хотелось занять его место?

Предприниматель усмехнулся и как будто без тени смущения ответил:

— Элизабет принадлежит к числу самых дорогих мне друзей, и не более того. Видите ли, я холостяк по призванию и хочу быть всегда свободным. А Элизабет, пожалуй, стала бы мне обузой. Я достаточно хорошо ее знаю: она слишком принципиальная и горячая. Нет, мне никогда не приходило в голову то, о чем вы подумали. К тому же я разъезжаю по всему белому свету, особенно часто бываю в Азии. Таким женщинам, как она, это не очень-то нравится.

— Однако ее муж делал то же самое! — заметил Форбс.

— У Джона и Элизабет со временем сформировалось прочное равновесие. И сохранялось оно благодаря их натурам, что в других семьях было бы просто невозможно. К примеру, с таким, как я, подобный союз продлился бы недолго. Да и стоит ли об этом говорить? Ведь между нами ничего не было.

— Давайте начистоту, — сказал наконец старший инспектор. — У госпожи Ливингстон был любовник?

— Я не вправе касаться личной жизни женщины, которую уважаю, — сухо ответил Хиклс.

— Еще один вопрос, — продолжал сэр Малькольм. — Зачем доктор Келли омыл Ливингстону лицо, раз вопреки его собственному утверждению на переднике не было никаких следов огня?

— Досточтимому Дину не хотелось, чтобы кто-то заметил следы от карандаша, которым Джон подводил себе брови. Он человек старомодный и не хотел, чтобы кто-то догадался о нравах нашего друга. Вот он и попросил брата Келли омыть Джону лицо, чтобы от его «красоты» не осталось и следа.

Форбс пометил у себя в блокноте: «Сложные нравы. Надо быть готовым ко всему».

— Господин Хиклс, вы станете следующим досточтимым ложи тридцать-четырнадцать? — спросил сэр Малькольм.

— Конечно, нет! Я понимаю, пришел мой черед, к тому же я принадлежу к высшим градусам, но у меня столько дел, что, боюсь, мне не хватит времени…

— Можно узнать, какие именно высшие градусы вы имеете в виду?

— Рыцаря Храма, Мальтийского рыцаря… Кроме того, у меня восьмой градус в Обществе английских розенкрейцеров… Возможно, все эти титулы кажутся вам устаревшими. Однако под ними кроется традиция. А я связан с нею накрепко.

— И все же вы человек современный, — заметил сэр Малькольм.

— Традиция и современность нередко прекрасно уживаются.

— Раз уж мы заговорили о традиции, — продолжал благородный сыщик, — не кажется ли вам странным устройство ложи тридцать-четырнадцать? Уж больно необычно у вас сочетаются офицерские должности. Кто-то принадлежит к «Уставу Усовершенствования», как привратник с покрывающим, другие, если я правильно понимаю, к континентальному шотландскому уставу, как, например, оратор. Считаете такое сочетание в порядке вещей?

— Ничуть! Эта идея, несколько, впрочем, сумбурная, принадлежит Досточтимому Дину, — ответил Хиклс. — Он считал, что такое смешанное сочетание лучше всего подходит к исследовательской ложе, как у нас.

— А вы сами как считали?

— У меня было другое мнение, но, простите, если у вас больше нет вопросов… Поймите, у меня много дел…

— Еще вопрос, последний, — сказал сэр Малькольм. — Расскажите вкратце о господине Джоне Кертни?

— Кертни? Чем же он вас заинтересовал? К тому же в тот вечер его не было в ложе!

— И, тем не менее, он нас интересует, — настаивал благородный сыщик. — Так кто же он такой, этот ваш Кертни?

— Ну хорошо, он международный торговый посредник и, кроме того, работает на нашу компанию.

— И потому постоянно разъезжает…

— Вот именно.

— Простите, но я что-то недопонимаю. Когда мы спрашивали о нем госпожу Ливингстон, она уверяла, что господин Кертни знаменитый пианист.

Энтони Хиклс не мог скрыть свое изумление. Помолчав какое-то время, он наконец овладел собой и проговорил:

— Пианист… Вот оно что, хотя не исключено, что такое имя носит еще и пианист… Если у него есть брат… Точно не знаю. Он, видите ли, всего лишь служащий. Я с ним едва знаком. В ложе бывает редко, и потом, он очень скрытный.

— Значит, — продолжал сэр Малькольм, — для вас он прежде всего торговый посредник.

— Совершенно верно. Одно не мешает другому, не так ли?

— И все же ваши слова кажутся мне странными, — строго заметил благородный сыщик.

— Со Скотланд-Ярдом шутки плохи! — прибавил старший инспектор. — Так кто же он — пианист или торговый посредник? Давайте-ка уточним раз и навсегда.

Хиклс в сильном замешательстве воскликнул:

— Спросите еще раз госпожу Ливингстон! И она скажет, что Джон Кертни не только торговый посредник, но и пианист и время от времени дает сольные концерты. А теперь, прошу вас, оставьте меня. Я тороплюсь — неотложные деловые встречи.

Сэр Малькольм и старший инспектор одновременно встали и откланялись. За окном снег уже перестал, но машины продвигались очень медленно и осторожно, поскольку на улицах трудились уборщики, — они, точно сеятели, посыпали песком проезжую часть и тротуары.