Хлоя с легкостью ответила на вопросы с вариантами ответа и писала уже третий абзац смелой, но аргументированной критики нынешнего Верховного суда за то, что он не отвечает стандартам судебного контроля, установленным в деле «Мэрбэри против Мэдисона», когда в классе мистера Унгера, в котором не было окон, погас свет и стало так темно, что Хлоя больше не могла разглядеть, что пишет.
Два десятка ребят одновременно изрекли свое негодование.
– Да что за…
– Ну, блин.
– Мистер Унгер! Это не смешно!
– Тсс!
– Что?
– Мистер Унгер?
– Тсс! У нас контрольная!
– Уже нет.
– Ты хоть что-нибудь видишь?
– Нет.
– Мистер Унгер!
– Кажется, он за кофе пошел.
– Кто-нибудь может включить свет?
– Электричества нет, умник!
– Фонарик на телефоне!
– Не работает.
– Мой тоже.
Хлоя сощурилась, как могла, но безнадежно: в темноте невозможно было разглядеть ни слова на бумаге.
Это нечестно. Все шло так хорошо! Первый раз за всю неделю у нее что-то стало получаться. А теперь это?
– У кого-нибудь работает телефон?
– Чиво-о-о-о?
– С ума сойти, ребята.
– Кто-нибудь, сходите за Унгером.
– Да я даже дверь не вижу!
– Она у стены.
– Ты мне так помог, Шон. Спасибо.
Хлоя отложила карандаш и откинулась на спинку стула. От ее движения парта покачнулась, и Хлоя услышала легкий стук укатывающегося карандаша. Она резко вытянула руку, чтобы остановить его, но не успела – карандаш упал. Наклонившись, Хлоя поводила рукой по полу, пока не отыскала его. Снова выпрямившись, она потрогала кончик карандаша пальцем и поняла, что стержень сломался.
Это стало последней каплей. Хлоя не расплакалась только потому, что через две парты от нее сидел Джош Хаузер.
Это худшая неделя в моей жизни.