Все цитаты из глав
Что такое страдание? — думал он. — Разве не страданием была вся его жизнь, а как хорошо было жить. Не страдания страшны, а страшно то, пожалуй, что сердце их не вмещает. Не вмещает их сердце и просит покоя, покоя, покоя…
Сановник
Рю, ты занудный тип, и мне тебя по-настоящему жаль. Даже когда ты закрываешь глаза, ты не пытаешься напрячься и представить, что проплывает мимо? Я не вполне понимаю, как точнее это выразить, но если ты на самом деле получаешь кайф от жизни, то не должен думать и смотреть на вещи так, словно находишься внутри них. Или я не права? Ты всегда усиленно пытаешься увидеть нечто, словно делаешь заметки, подобно ученому, занимающемуся какими-то изысканиями. Или подобно младенцу. Согласись, ты на самом деле похож на ребенка, который пытается увидеть все вокруг себя. Дети смотрят прямо в глаза незнакомым людям и при этом плачут или смеются, но теперь, когда ты пытаешься вести себя так и смотришь прямо в глаза людям, крыша у тебя начинает ехать раньше, чем ты успеваешь это понять. Попробуй преодолеть это, постарайся откровенно посмотреть в глаза прохожим, и очень скоро ты начнешь чувствовать себя намного лучше. Рю, нельзя смотреть на мир глазами младенца.
Лилли
Нам ведь всегда говорят, что надо иметь доброе сердце, а потом запрещают следовать его велениям, когда это касается мужчин!
Сесиль Воланж
Быть может, в конце жизненного пути мы с вами опять встретимся. Ибо, не в обиду будет вам сказано, прекраснейшая моя маркиза, вы от меня, во всяком случае, не отстаете.
Виконт де Вальмон
... должно быть, трудно не покраснеть, когда на тебя пристально смотрит мужчина.
Сесиль Воланж
Но я готова успокоиться - надежда на мщение умиротворяет мою душу.
Маркиза де Мертей
Они и любят, точно ненавидят.
Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти.
Тварь ли я дрожащая или право имею?
Ко всему-то подлец человек привыкает!
Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало.
Клеммер с угрозой говорит ей, что если он и будет читать дальше, то только из интереса к тому клиническому случаю, каковой она собой представляет
Она уверена, что нельзя рабски следовать за модой, наоборот, мода обязана рабски следовать за тем, что к лицу, а что не к лицу отдельному человеку.
В музыке она то исполнительница, то снова зрительница и слушательница, так проходит ее время. Эрика запрыгивает в него и спрыгивает снова, как будто время — трамвайный вагон старой конструкции, у которого нет пневматически закрывающихся дверей. В современных трамваях каждый, кто вошел в вагон, вынужден в нем оставаться. До следующей остановки.
Конечно, есть более красивые места для верховых прогулок, однако нигде на тебя не глазеет с восхищением такое количество наивных семейств с невинными детками и собачками на поводке. Детишки восклицают: «Ого, какая лошадушка!» Они бы сами на ней с удовольствием прокатились, но им достаются лишь затрещины, если они начинают канючить слишком громко. Нам это не по карману. В порядке компенсации мальчонку или девчушку усаживают на пластмассовую лошадку-качалку на карусели, где они продолжают оглушительно реветь. Ребенок может извлечь из этого урок, уразумев, что у большинства вещей, которые ему недоступны, есть дешевые копии. Увы, ребенок мечтает только о том, что ему недоступно, и ненавидит своих родителей.
Она решила: никогда и никому не владеть ею до последней и крайней степени ее "я", до самого остатка! Она хочет иметь все и по возможности получить кое-что сверху. Мы есть то, чем мы владеем.
Она не видит в нем человека, видит только музыканта. Она его в упор не видит, и он просто обязан заметить, что для нее он пустое место.
Эрика ничего не чувствует и никогда ничего не чувствовала. В ней столько же чувства, как в обломке кровельной черепицы, поливаемой дождем.
Эрика испытывает смешанную с опасениями радость по поводу знаков внимания, которыми ее осыпают. Лишь бы они не превратились в град величиной с куриное яйцо и не набили шишек.
Он с тоской вслушивался в то, о потере чего скорбит: в самое драгоценное, в себя самого. Это та стадия на которой еще понимаешь, что теряешь, прежде чем полностью утратишь себя.
У тебя самой не вышло, зачем же позволять это другим за твой счет, да еще и собственным ученикам?
Да и сама Эрика решила не надевать эти платья. Долг матери - укреплять ее в этом намерении и уберегать от ложных решений. Зато впоследствии не придется с трудом залечивать раны, которые нанесут ей чужие люди. Пусть лучше мать наносит Эрике раны, а затем следит за ходом их исцеления.
Она обзывает мать последней сволочью, надеясь при этом, что мать с ней сейчас же помирится.
Тебя раньше наказывала жизнь, не обращая на тебя внимания, а теперь накажет мать, которая и не взглянет в твою сторону, хоть обвешайся сразу всеми тряпками и размалюй себя как клоун.
... в старости , которая уже не за горами, тщеславие особенно обременительно. Старость и сама по себе - нелегкая ноша.
... у тебя терпения не хватает, зато есть новая тряпка, которая скоро выйдет из моды.
Мать
Разве зло — это мы? Или наши поступки?
Если у девки хороший характер - это подозрительно.
— Прошлое – не реальность. Это всего лишь сон, — говорю я. — Не говори о прошлом.
В сущности, я утверждаю, что общество не может позволить себе потерять меня. Я – его актив.
— Нет, — он отпивает, — она модель. Анорексичка, алкоголичка, неврастеничка. Настоящая француженка.
Жизнь - сплошной облом, а потом ты умираешь.
Когда у тебя все друзья — бараны, то что будет, если ты вышибешь им мозги «магнумом» тридцать восьмого калибра: уголовное преступление, просто проступок или Божественное Провидение?
Ну как ей дать понять, что я ни в чем не могу разочароваться, поскольку нет ничего такого, чего бы я ожидал?
Вселенная начинает расширяться. Можно слегка расслабиться. Когда ясен замысел, возможности поистине безграничны.
... мне никто никогда не нравился, и я боюсь людей.
Затем вспоминаю давний разговор с одним человеком и его слова о том, что мир — это такое место, где никому неинтересны твои вопросы, и что, только если ты одинок, с тобой не может случиться ничего плохого.
Впрочем, есть ум или его нет, в данном случае неважно; главное — внешность, иллюзия совершенства, обещание телесных услад. Главное — соблазн.
Это было очень странно, но определенно поэтично с точки зрения эротической образности.
Даме, к которой я хожу на психологические консультации, я говорю, что чувствую приближение апокалипсиса. Она спрашивает меня, как мои успехи в игре на флейте.