— Если бы я тогда забрал тебя к себе и вырастил сам...
— Дядя...
— Эти проклятые мерзавцы… — Он сжал кулаки и до боли стиснул зубы. — Десять лет назад я отдал тебя им только потому, что хотел, чтобы ты росла в роскоши и ни в чем не нуждалась. Но если бы я знал, что они захотят выдать тебя замуж за шестидесятилетнего старика, ни за что бы не отпустил. Забрал бы тебя к себе и сам вырастил, честное слово...
— Все это уже в прошлом. — Шанталь горько улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Как бы там ни было, сейчас у меня все хорошо. Так что и вам, дядя, пора оставить это в прошлом.
Она ласково погладила его по руке. Мужчина тяжело вздохнул и кивнул.
— Да, верно... Незачем снова ворошить дурные воспоминания. Как там дела в театре? Довольна новой ролью?
— Еще бы!
Шанталь оживленно заговорила о репетициях. Ноам с улыбкой слушал ее щебетание, однако вскоре озабоченно вздохнул:
— Но, милая, у Ипполиты ведь совсем мало сцен. Да и погибает она слишком рано... Я же не раз говорил: захочешь — могу дать тебе роль поважнее.
— Дядя!
От ее возмущенного восклицания он тут же смущенно замолчал.
— Да нет, я просто к слову... Твоих способностей давно хватило бы и на главные роли.
— Я же просила: никто в театре не должен знать о нашем родстве! Так что, пожалуйста, ровным счетом ничего не предпринимайте.
После ее настойчивого предупреждения он примирительно поднял руки:
— Ладно-ладно. Я и так молчу и делаю вид, будто мы незнакомы. Не беспокойся.
Дядя Шанталь, Ноам Берже, владел оперным театром «Кассиано». Десять лет назад он выкупил его и с тех пор сам вел все дела. Несколько лет спустя Ноам овдовел, остался совсем один и поселился здесь, во флигеле при театре.
С самого первого дня работы Шанталь скрывала их родство от окружающих. Об этом знала разве что ее подруга Рей; даже Мари, соседка Шанталь по комнате, ни о чем не догадывалась.
— Тогда хотя бы карманные деньги от меня принимай. В межсезонье театр ведь не платит жалованья.
— Я уже не раз говорила, что не возьму ни гроша. — Шанталь мягко улыбнулась, словно заранее знала, что он снова заведет этот разговор. — Я ушла из графского дома с твердым намерением жить своим трудом. Если бы собиралась сидеть у вас на шее, то вообще не приехала бы сюда. Я вполне способна сама о себе позаботиться, так что не переживайте. Лучше вы...
Она осеклась и прикусила губу.
Сейчас Ноаму было вовсе не до того, чтобы выдавать ей карманные деньги. Уже давно он испытывал серьезные финансовые трудности из-за содержания театра, и Шанталь прекрасно об этом знала.
Причин тому хватало. «Кассиано» приходилось соперничать с новым, современным театром, недавно построенным в Равенне, но дело было далеко не только в конкуренции.
Став владельцем театра, Ноам решил искоренить порочные обычаи, давно укоренившиеся в этой среде. Одним из самых позорных явлений была фактически открытая проституция среди танцовщиц.
Искренне любя искусство, Ноам всей душой презирал подобные нравы. Он не мог запретить артисткам принимать личное покровительство меценатов, однако твердо решил оградить совсем юных балерин от этого губительного разврата.
Благие намерения обошлись ему слишком дорого. Узнав о его решении, многие богатые покровители перестали поддерживать театр, а танцовщицы, желавшие зарабатывать больше, перебрались в другие места. Финансовое положение «Кассиано» с каждым днем становилось все хуже.
Вот почему Ноаму приходилось терпеть любые выходки Катрин. За спиной примадонны стоял влиятельный покровитель — граф Раниэ. Стоило Катрин уйти в другой театр, как финансовая помощь графа тут же прекратилась бы, и тогда «Кассиано» оказался бы на грани катастрофы.
— ...Лучше вы берегите здоровье и не перерабатывайте, — закончила Шанталь.
Она не могла признаться, что знает о плачевном финансовом положении театра: это наверняка задело бы его гордость.
— Кстати, вы в последнее время выглядите совсем нездоровым.
Приглядевшись, Шанталь и впрямь заметила, как сильно он побледнел: лицо осунулось, а губы почти лишились цвета.
— Вы точно хорошо себя чувствуете? Ничего не болит?
— Вот еще! — со смешком отмахнулся он. — Знаю я твои уловки! Заговариваешь мне зубы, чтобы заставить бросить пить. Я отродясь ничем не болел, даже простуды ни разу не подхватил, так что не выдумывай!
— Вот и отличный повод пить поменьше, — не упустила случая поддеть его Шанталь.
Ноам добродушно расхохотался.
— Не волнуйся. Я еще проживу долгую жизнь — и за твоего отца, и за мать. Только потом не сбеги от меня, когда тебе надоест ухаживать за дряхлым стариком.
После этого они еще долго сидели за столом и неспешно беседовали, перебирая воспоминания о тех, кто слишком рано ушел из жизни, и понемногу залечивая душевные раны друг друга.
Когда ночь уже вступила в свои права и все приготовления ко сну были закончены, Шанталь ласково коснулась губами дядиной щеки.
— Вы устали, так что ложитесь скорее спать. До завтра, дядя.
— И тебе добрых снов, милая.
Шанталь уже взялась за дверную ручку, когда Ноам окликнул ее:
— Биби.
Она обернулась.
— Если... если когда-нибудь у тебя появится человек, которого ты полюбишь... ты ведь скажешь мне?
Глаза Шанталь удивленно округлились.
Ноам грустно улыбнулся.
— Я не хочу повторять ошибку, которую совершил с твоей матерью. Если ты полюбишь кого-нибудь, я обязательно буду на твоей стороне и помогу тебе.
Шанталь светло улыбнулась.
— Хорошо, дядя. Я обязательно вам расскажу.
***
У себя в комнате Шанталь присела на кровать и взглянула на медальон, висевший на шее.
Она отщелкнула крышку. На миниатюрном портрете ей улыбалась семья из трех человек — так искренне, словно это счастье должно было длиться вечно.
Память до сих пор бережно хранила яркие картины прошлого: вот мать играет на пианино и поет, а вот отец смотрит на нее тем же влюбленным взглядом, который не менялся с годами.
Шанталь долго не сводила глаз с портрета, а затем осторожно провела пальцем по родным лицам.
Шарлотта Берже.
Когда-то ее мать гремела на всю Равенну как выдающаяся сопрано. Феноменальный талант проявился у нее еще в ранние годы, и Шарлотта стремительно взошла на вершину, став первой примадонной города.
Все прочили ей долгую карьеру и были уверены, что эпоха Шарлотты продлится не одно десятилетие. Ее мастерство, казалось, не знало предела, а голос называли поистине божественным.
Но однажды она внезапно исчезла — покинула Равенну вместе с любимым человеком.
Избранником Шарлотты стал дворянин из королевства Амарна. Случайно оказавшись в Равенне, он влюбился в певицу с первого взгляда, и Шарлотта ответила ему столь же пылкой, всепоглощающей страстью.
Однако их чувство, бросившее вызов сословным границам, встретило жестокое сопротивление. Семья мужчины категорически отказалась принять «безродную певичку». Единственный близкий родственник Шарлотты, Ноам Берже, тоже выступил против этого союза.
Ноам не верил в искренность чувств холеного аристократа. Он был убежден, что тот, поиграв с девушкой, вскоре пресытится ею и выбросит его сестру за дверь — так же, как до него поступали сотни других дворян.
Оказавшись между двух огней, влюбленные решились на побег.
Мужчина отрекся от дворянского титула, отказался от уготованного ему графского наследства и всего состояния, а женщина навсегда оставила сцену, которая значила для нее целую жизнь.
Преодолев долгий путь, они обосновались в небольшом портовом городке Россель.
Несколько лет спустя у них родилась дочь.
