1
— Расскажи мне все, — сказал Хамилтон Бимиш. Джордж рассказал. Вид у него был самый плачевный.
Несколько часов он в смятении бродил по улицам и теперь приполз к другу в надежде, что более проницательный разум сумеет уловить в сгустившихся тучах серебряный проблеск.
— Так, — продолжил Хамилтон. — Ты позвонил?
— Да.
— И дворецкий отказался тебя впустить?
— Да.
Хамилтон сочувственно оглядел побитого друга.
— Бедный ты мой, тупоголовый Джордж! Такую кутерьму устроил! Испортил все из-за своей поспешности. Почему ты не подождал? Я бы ввел тебя в дом нормально, прилично, на правах друга семьи. А ты допустил, что тебя воспринимают, как изгоя какого-то.
— Но ведь старик Уоддингтон пригласил меня к обеду! Представляешь? Взял да и пригласил…
— Надо было дать ему в глаз и удирать со всех ног, — твердо перебил Хамилтон. — После всего, что я тебе рассказал о Сигсби Уоддингтоне, ты не мог питать иллюзий. Он из тех мужей, которым стоит только выказать симпатию к кому-то, как жены сразу решают, что это — истинный подонок. Ему не удастся привести к обеду и принца Уэльского. А когда он кладет на коврик такого субъекта (я употребляю это слово в самом лучшем смысле), да еще за пять минут до званого обеда, путая весь распорядок и вызывая самые черные мысли на кухне, можешь ли ты винить его жену? Мало того, вдобавок ко всему прочему ты прикинулся художником!
— Я и есть художник! — не без воинственности возразил Джордж. На этот предмет он придерживался твердой точки зрения.
— Спорно, спорно… Во всяком случае, тебе следовало скрыть это от миссис Уоддингтон. Женщины ее типа смотрят на художников, как на позор для общества. Говорил же я тебе, для нее мерило людей — их счет в банке.
— Так у меня же полно денег!
— Откуда ей знать? Ты сказал, что ты — художник, и она вообразила, что…
Прервав поток его мыслей, задребезжал звонок. Бимиш нетерпеливо поднял трубку, но заговорил ласково и снисходительно.
— А-а, Молли!
— Молли! — вскричал Джордж. Хамилтон не обратил на него внимания.
— Да. Он мой большой друг.
— Я? — выдохнул Джордж.
Хамилтон все так же не обращал на него ни малейшего внимания, как и подобает человеку, поглощенному телефонной беседой.
— Да, он мне сейчас рассказывает. Да, здесь.
— Она хочет, чтобы я поговорил с ней? — завибрировал Джордж.
— Конечно, приду. Сейчас же.
Бимиш положил трубку и постоял с минуту в задумчивости.
— Что она сказала? — в сильнейшем волнении допытывался Джордж
— Н-да, любопытно…
— Что она сказала?!!
— Придется несколько пересмотреть мою точку зрения…
— Что она сказала?!!
— Однако я мог бы и предвидеть…
— Что — Она — Сказала?
Хамилтон созерцательно поскреб подбородок.
— Странно, как работает ум у девушек…
— Что она сказала?
— Это Молли Уоддингтон, — сообщил мыслитель.
— Что она сказа-а-а-а-ла?!!
— Теперь я почти уверен, — продолжил Хамилтон, по-совиному поглядывая на Джорджа сквозь очки, — что все к лучшему. Я упустил из виду, что такое девушка с нежным сердцем, окруженная мужчинами с шестизначным доходом. Такую девушку непременно привлечет художник без гроша в кармане, с которым, вдобавок, мать запрещает встречаться.
— Да что же она сказала?!
— Спросила меня, действительно ли ты мой друг.
— А потом? Потом?
— А потом сказала, что мачеха запретила пускать те§я в дом и строго-настрого приказала никогда с тобой не встречаться.
— А после этого?
— Попросила меня к ней зайти. Хочет поговорить.
— Обо мне?
— Надо полагать.
— А ты пойдешь?
— Сейчас же и отправлюсь.
— Хамилтон, — дрожащим голосом выговорил Джордж. — Хамилтон, я тебя прошу, наддай там жару!
— Ты хочешь, чтобы я преподнес тебя в лучшем виде?
— Да, именно! Как ты красиво все умеешь сказать! Хамилтон надел шляпу.
— Странно, — отрешенно проговорил он, — что я берусь помогать тебе в таком деле.
— Просто ты очень добрый! У тебя золотое сердце.
— Ты влюбился с первого взгляда, а мои взгляды на такую любовь известны всем.
— Но неверны!
— Мои взгляды не бывают неверными!
— Нет, не все взгляды! — поспешно заверил Джордж. — Понимаешь, иногда, в определенных, в отдельных случаях возможна и такая любовь.
— Любовь должна быть разумной.
— Если встречаешь такую девушку, как Молли? Нет!
— Когда я женюсь, это произойдет в результате тщательного, выверенного расчета. Сначала, после хладнокровного размышления, я решу, что уже достиг возраста, наиболее подходящего для женитьбы. Затем просмотрю список моих приятельниц и выберу ту, чей ум и вкусы совпадают с моими. А потом…
— Разве ты не поменяешь? — перебил его Джордж.
— Поменяю? Что именно?
— Да костюм! Ты ведь идешь к ней!
— А потом, — продолжал Хамилтон, — внимательно понаблюдаю за ней в течение длительного периода, чтобы убедиться, что не позволил страсти ослепить меня, проглядев различные недостатки. После же этого…
— Нет, ну никак невозможно, чтобы ты заявился к ней в таких брюках! — снова вскричал Джордж. — А рубашка не подходит к носкам. Ты должен…
— После же этого, при условии, что за этот период я не подберу более подходящей кандидатуры, я пойду к ней и в нескольких простых словах попрошу стать моей женой. Сообщу, что дохода моего хватит на двоих, что моральные мои нормы безупречны, что…
— Неужели у тебя нет костюма покрасивее? И туфель поновее, и шляпы не с такими обвисшими…
— …характер у меня приятный, а привычки размеренны. И тогда мы с ней заключим Разумный Брак.
— А манжеты!
— Что с моими манжетами?
— Ты намерен явиться к ней с обтрепанными манжетами?
— Вот именно.
Больше Джорджу добавить было нечего. Настоящее святотатство, но что тут поделаешь?
2
Когда примерно через четверть часа Хамилтон Бимиш ловкими, экономными движениями вскочил на ступеньку зеленого автобуса, дожидавшегося его на Вашингтон-сквер, летний денек расцвел во всю свою силу. Полнокровное, стопроцентное американское солнце сияло с лазурного неба, но в воздухе уже веял намек на вечернюю прохладу. Именно в такие дни лирические поэты вдруг открывают, что «любовь с небес полна чудес», — восхищаются рифмой и мчатся, сопя, поскорее накропать очередной шлягер. В воздухе была разлита сентиментальность, и потихоньку, незаметно, семена ее начали прорастать в каменистой почве Хамилтонова сердца.
Да, мало-помалу, пока автобус катил по улицам, в Хамилтоне начали набухать почки ласковой терпимости. Он уже не осуждал так безоглядно склонность других мужчин внезапно испытывать к противоположному полу ту теплоту эмоций, которая, согласно науке, возникает лишь вследствие длительного и близкого знакомства. Впервые он подумал о том, что какие-то резоны есть и у тех, кто, подобно Джорджу Финчу, влюбляется, очертя голову, в практически незнакомую девушку.
Именно в тот момент, когда автобус проезжал по 29-й стрит, откуда открывался красивый и многозначительный вид на церковку-за-углом, он вдруг заметил девушку, сидевшую напротив него.
В девушке этой несомненно были chic и elan. Можно было пойти дальше и признать в ней espmglerie, je ne saisquoi. Опытный глаз, мало того, смаху оценил ее элегантность: безупречный жакет на шелковой подкладке, платье из узорчатого креп-марокена (юбка — плиссированная) с маленьким воротничком, отделанным присборенным рюшем. Как известно любому школьнику, такие платья бывают бежевыми, серыми, жемчужными, голубыми, терракотовыми, коричневыми, синими и черными. У нее оно было темно-голубое.
Еще один взгляд дал возможность разглядеть ее шляпку. Шляпка была премиленькая, из тонкой соломки, отделанная шелком и повязанная вокруг тульи репсовой лентой, словом — оригинальная, но не броская, а поистине изысканная. Из-под полей выбивался один-единственный локон примерно того же цвета, каким пленяет нас шерстка породистого пекинеса. Судя по нему, Хамилтон вывел, что девушка чуть смочила волосы особой жидкостью, придав им блеск, мерцание, мягкость, свежесть и пышность. Несомненно, рекламу тоника она прочитала в газете и теперь, купив флакон, убедилась, какими здоровыми и живыми выглядят волосы после применения чудесного средства.
Туфли на ней были черные, лакированные, чулки — серо-стального цвета, цвет лица — юной девушки и кожа, до которой так и тянет дотронуться… Все эти детали тренированный глаз Хамилтона отметил, быстро стреляя вбок и обратно. Но особое внимание привлекло ее лицо. Не выстрой он столь тщательно свою концепцию Разумной Любви, оно сильно взбудоражило бы его чувства. Даже и теперь этот сильный, теоретически подкованный ум не смог подавить, выходя из автобуса, укола той тоскливой печали, какую испытывают мужчины, позволяя уплывать от себя чему-то поистине прекрасному.
Как грустно, думал он, стоя у дома № 16 и готовясь нажать кнопку звонка, что ему никогда больше не увидеть этой девушки. Разумеется, человек его сорта не влюбляется в девушек с первого взгляда, но все-таки он не мог скрыть от себя, что больше всего ему хотелось бы познакомиться с ней и, тщательно изучив ее характер, через годик-другой, пожалуй, решить, что именно се Природа предназначила ему в спутницы.
Именно тогда он заметил, что девушка стоит рядом с ним.
Бывают минуты, когда даже самым хладнокровным экспертам трудно сохранить самообладание. Хамилтон явно растерялся, и, будь он слабее духом, мы бы сказали, что он вытаращил глаза. Во-первых, он как раз думал о ней, и думал с нежностью, а во-вторых — все-таки неловко стоять бок о бок с незнакомой девушкой. В подобной ситуации очень трудно сообразить, как же себя вести. Поднапрячься и создать иллюзию, будто он и ведать не ведает, что рядом кто-то есть? Отпустить непринужденное замечание? Ну, хорошо — но какое?
Хамилтон все еще ломал голову над этой проблемой, когда девушка ее решила. Чуть нахмурясь — лицо ее анфас оказалось еще привлекательнее, чем в профиль, — она воскликнула: «О-о!»
Прежде всего Бимиш обрадовался, как радуется человек чувствительный, когда выясняется, что у хорошенькой девушки к тому же и голос красивый. Слишком часто случалось ему восхищаться кем-нибудь издалека, а потом обнаруживалось: голос у данной особы — как у павлина, накликающего дождь. Однако он тут же понял, что соседка его страдает, и сердце его переполнилось активным сочувствием. Ее мучения пробудили и жалось настоящего мужчины, и рвение блестящего эксперта.
— Вам что-то попало в глаз? — спросил он.
— Пылинка, что ли…
— Позвольте!
Одна из труднейших задач для обычного человека — извлечь инородное тело из глаза незнакомки. Но Хамилтон не был обычным. Через десять секунд он убирал носовой платок в карман, а девушка благодарно моргала.
— Огромное вам спасибо!
— Не за что.
— Врач и то бы лучше не справился!
— У меня свой способ.
— Почему это, — удивилась девушка, — когда в глаз залетает кро-охотная пылинка, кажется, что она огромная, как мир?
На это он ответить мог, предмет он знал досконально.
— Конъюнктива века, то есть слой слизистой оболочки, который обволакивает глаз изнутри, соприкасается с глазным яблоком, и соприкосновение это, формирующее нервный пучок, крайне чувствительно, особенно в той точке, где пластинки волокнистой ткани прикрепляются к орбитальной щели внешними и внутренними лигаментами.
— А-а, вон что!
Они помолчали.
— А вы пришли к миссис Уоддингтон? — поинтересовалась девушка.
— Нет, к мисс.
— С ней я не знакома.
— Значит, вы не всю семью знаете?
— Нет, только миссис Уоддингтон. Пожалуйста, нажмите звонок.
Хамилтон нажал.
— А я заметил вас в автобусе, — сообщил он.
— Правда?
— Да. Я напротив сидел.
— Как странно!
— Чудесный сегодня денек, правда?
— Да. Просто замечательный…
— Солнце.
— Да.
— Небо.
— Да.
— Я вообще люблю лето.
— И я тоже.
— Если не слишком жарко.
— Да.
— Хотя в сущности, — развил свою мысль Хамилтон, — плохо переносит человек не жару, а влажность.
Слова его ясно доказали, что даже опытные эксперты, влюбляясь с первого взгляда, несут всякую ерунду, как и любой другой смертный. Неведомые до сей поры чувства бушевали в груди Хамилтона Бимиша, и, отшвырнув прочь все принципы, он признался себе, без стыда, что к нему наконец-то пришла любовь — не исподволь, потихоньку, согласно науке, но бесцеремонно, пустив в ход локти, словно ошалелый житель пригорода, врывающийся в пригородный поезд. Да, он влюбился. Силу его чувства, притупившего интеллектуальные способности, доказывало то, что ему казалось, будто он блещет красноречием.
Дверь открылась. Возник Феррис, взглянувший на гостью не с тем холодным отвращением, какое выказал раньше, при виде Джорджа Финча, а с отцовской симпатией. Окружность его талии была уже неохватна, но Красоту он еще воспринимал.
— Миссис Уоддингтон просила передать, мисс, — сказал он, — что ее вызвали по срочному делу, а потому ваша встреча отменяется.
— Могла бы позвонить! — жалобно воскликнула девушка.
Феррис позволил себе чуть вскинуть бровь, стараясь передать, что, хотя он ей сочувствует, дух преданности запрещает ему критиковать хозяйку.
— Миссис Уоддингтон просила узнать: удобно ли вам, мисс, если она придет к вам завтра, ровно в пять часов?
— Да, удобно.
— Благодарю вас, мисс. Мисс Уоддингтон ожидает вас, сэр. Хамилтон смотрел вслед девушке, которая, дружелюбно кивнув ему, беспечно удалялась из его жизни.
— Кто это, Феррис? — спросил он.
— Не могу сказать, сэр.
— Как, не можете? Вы же ее узнали!
— Нет, сэр. Эту даму я никогда не видел. Но миссис Уоддингтон сказала, что она зайдет в это время, и попросила передать ей сообщение, которое я и передал.
— Разве миссис Уоддингтон не сказала, кто зайдет?
— Сказала, сэр. Одна дама.
— Осел! — крикнул Хамилтон, однако — не вслух. Даже этому сильному человеку недостало на это сил. — Неужели она не назвала ее имени?
— Нет, сэр. Пожалуйста, заходите, и я провожу вас к мисс Уоддингтон. Она в библиотеке.
— Забавно все-таки, что миссис Уоддингтон не сказала, как зовут эту даму.
— Да, сэр. Очень забавно.
3
— О, Джимми! — воскликнула Молли. — Как мило, что вы зашли!
Хамилтон рассеянно похлопал ее по руке. Слишком занятый своими мыслями, он не заметил, что она назвала его ненавистным именем.
— Со мной произошло нечто поразительное, — признался он.
— И со мной. По-моему, я влюблена.
— Я уделил вопросу самое пристальное внимание, какое возможно в ограниченное время, бывшее в моем распоряжении, — продолжал Хамилтон, — и пришел к выводу, что тоже влюблен.
— Кажется, я влюблена в вашего друга Джорджа Финча.
— А я влюблен… — Хамилтон приостановился, — не знаю в кого. Очаровательная девушка! Просто прелесть! Сначала я заметил ее в автобусе, а потом мы поговорили немножко у дверей. Я вынул пылинку у нее из глаза.
Молли недоверчиво на него взглянула.
— Быть не может! Вы влюбились в девушку, даже не зная, как ее зовут? Вы же всегда говорили, что любовь — чувство разумное.
— Взгляды меняются. Интеллектуальное восприятие не застывает на мертвой точке. Человек склонен развиваться.
— В жизни я так не удивлялась!
— Я и сам удивлен, — признал Хамильтон. — Тем более, что я даже не знаю, как ее зовут, где она живет. Ничего не знаю. Кроме того, что она как будто бы приятельница, во всяком случае, знакомая твоей мачехи.
— А, она знает маму?
— Очевидно. Она пришла к ней.
— Кто только к маме не приходит! Мама — почетный секретарь самых разных обществ.
— Девушка эта среднего роста, поразительно грациозная, с блестящими каштановыми волосами. На ней — репсовый жакет, платье из креп-марокена с плиссированной юбкой и с маленьким воротничком с присборенным рюшем. Шляпка — из тонкой соломки, с репсовой лентой. Лакированные туфельки, шелковые чулки, а глаза — нежно-серые, словно утренний туман, плывущий над волшебным озером. Говорит тебе что-либо это описание?
— Нет, не припоминаю. Судя по вашим словам, она прехорошенькая.
— Так оно и есть. Я смотрел ей в глаза всего минутку, но никогда их не забуду. Они глубже тихих вод.
— Я могу спросить у мамы, кто это.
— Буду крайне признателен. Объясни, что это та, к кому она собирается зайти завтра в пять. И позвони мне, скажи имя и адрес. Ну а теперь, дитя мое, расскажи про себя. Кажется, ты обронила, что тоже влюблена?
— Да! В Джорджа Финча!
— Прекрасный выбор.
— Он — ягненочек!
— Что ж, если хочешь, пусть ягненочек.
— Я попросила вас прийти, чтобы вы посоветовали мне, что делать. Понимаете, маме он не понравился.
— Да, это я понял.
— Она запретила пускать его в дом.
— Так-так…
— Наверное, потому, что у него нет денег.
Хамилтон уже порывался возразить, что денег у Джорджа почти неприличное количество, но прикусил язык. Зачем же рушить девичьи мечтания? Сердце ее Джордж завоевал как романтический бедный художник. Жестоко открывать, что он богат, а художник — хуже не бывает.
— Твоя мачеха односторонне судит о людях, — заметил он.
— А мне безразлично, пусть у него хоть совсем ни гроша. Знаете, когда я выйду замуж, мне достанется то ожерелье, какое отец подарил моей маме. Продам и получу тысячи долларов. Так что все у нас будет в порядке!
— Да, вполне…
— Конечно, я не хочу убегать из дома. Только в самом крайнем случае. Мне хочется, чтобы свадьба была, как положено, — с подружками, тортом, подарками, фотографиями. Ну, все-все чтоб было!
— Естественно.
— Значит, Джордж должен маме понравиться. А теперь, Джимми, дорогой! Мама должна встретиться со своей хироманткой, она же вечно по всяким хиромантам ходит…
Хамилтон покивал. Об этой склонности миссис Уоддинг-тон он, правда, не слышал, но ждал от нее чего угодно. Теперь, вдумавшись, он признал, что она — именно из тех женщин, которые, если не сидят у косметички с зеленой грязью на лице, бегают по хиромантам.
— А от вас я хочу вот чего. Зайдите к хиромантке раньше мамы и подкупите ее. Пусть скажет, что все мое счастье зависит от художника со светлыми волосами, у которого имя начинается на «Д»!
— Вряд ли даже хиромантке удастся убедить в этом миссис Уоддингтон.
— Она верит всему, что мадам Юлали видит в хрустальном шаре.
— Но уж такому-то вряд ли.
— Может, вы и правы. Тогда уговорите хотя бы эту мадам, пусть настроит маму против лорда Ханстэнтона. Вчера вечером она прямо сказала, чтобы я вышла за него замуж. И он вечно торчит у нас! Ужас какой-то!
— Это я, разумеется, могу сделать…
— И сделаете?
— Конечно.
— Спасибо! Наверное, за десять долларов она согласится.
— Самое большее — за двадцать.
— Хорошо. Я знала, что могу на вас положиться. Кстати, вы сможете обронить кое-что, невзначай, Джорджу?
— Все, что хочешь.
— Намекните ему, что, если завтра днем он случайно будет прогуливаться в Центральном парке около зоологического сада, может, мы нечаянно встретимся.
— Ладно.
— А теперь, — попросила Молли, — расскажите мне про Джорджа. Как вы познакомились, и что вы подумали о нем, когда впервые его увидели, и что он ест на завтрак, и что он сказал обо мне…
4
Можно было бы ожидать, что по прошествии времени, получив возможность неторопливо поразмышлять о нелогичном характере влюбленности, которую он себе позволил, такой ясный, четкий и суровый мыслитель раскается. Но случилось все не так, совсем не так. Сидя на следующий день в приемной мадам Юлали, Хамилтон упивался своим безрассудством, а когда лучшее его «я» осмелилось попенять ему, что он позволил себе обольститься смазливым личиком, то есть чисто случайным сочетанием молекул белковой и жировой ткани, он строго приказал этому «я» засунуть голову в мешок и умолкнуть. Он влюбился, и ему это понравилось! Он влюбился и гордился этим! Его единственной связной мыслью, пока он ждал в приемной, была мысль о том, как бы изъять из обращения брошюру «Разумный брак» и написать какие-нибудь стихи.
— Мадам Юлали сейчас примет вас, сэр, — объявила горничная, врываясь в его мечтания.
Хамилтон прошел в кабинет и, едва войдя, застыл как вкопанный.
— Это вы!
Она быстро поправила волосы — так реагируют женщины на неожиданную ситуацию; а Хамилтон Бимиш, глядя на нее, убедился, что прав во вчерашних предположениях. Волосы, как он и предполагал, лежали сверкающей массой, искрящиеся, свежие, роскошные.
— Как поживаете? — проговорила она.
— Превосходно!
— Судьба все время сталкивает нас…
— А я с судьбой никогда не спорю.
— Не спорите?
— Да! — твердо заверил Хамилтон. — Подумать только, так это — вы!
— Кто именно?
— Ну, вы! — Он подумал, что, пожалуй, изъясняется не вполне ясно. — Понимаете, меня прислали сюда с поручением к мадам Юлали, а ею оказались — вы!
— Поручение? От кого это?
— От кого же? — поправил Хамилтон. Даже в тисках любви специалист по чистоте языка себе не изменил.
— Ну, я же так и сказала!
Хамилтон снисходительно улыбнулся. Мелкие промахи можно исправить позднее — скажем, в медовый месяц.
— От Молли Уоддингтон. Она попросила меня…
— А, так вы пришли не за тем, чтобы я почитала вам по руке?
— Больше всего на свете, — откликнулся Хамилтон, — я хочу, чтобы вы почитали мне по руке…
— Чтобы определить ваш характер, читать по руке мне совсем не нужно. Я и так все вижу.
— Да?
— Конечно. У вас сильная, властная натура и острый, проницательный ум. Очень широкий кругозор, железная решимость, поразительная проницательность. Однако при всем этом у вас нежное сердце, очень доброе и щедрое сверх всякой меры. Вам присущи качества лидера. Вы напоминаете мне Юлия Цезаря, Шекспира и Наполеона.
— Говорите! Говорите еще!
— Если вы когда-нибудь влюбитесь…
— Если когда-нибудь влюблюсь…
— Если вы когда-нибудь влюбитесь, — продолжила она, поднимая на него глаза и делая к нему шажок, — то вы…
— Мистер Деланси Кабо, — сообщила горничная.
— Ах ты, Господи! — воскликнула мадам Юлали. — Совсем забыла, что назначила ему встречу. Пусть заходит.
— Можно мне подождать? — преданно выдохнул Хамилтон.
— Да, пожалуйста. Я недолго. — Она повернулась к двери. — Входите, мистер Кабо.
Хамилтон обернулся. Долговязый жилистый человек деликатно вошел в комнату. Одет он был нарядно, и даже сверх меры: сиреневые перчатки, гвоздика в петлице, а на шее, намекающей, что, возможно, он дальний отпрыск жирафа, — белоснежный воротничок. Над воротничком торчало адамово яблоко, которое могло принадлежать лишь одному человеку.
— Гарроуэй! — вскричал Хамилтон. — Как вы сюда попали? И что означает весь этот маскарад?
Полисмен растерялся. Лицо у него стало красным, в тон запястьям. Если б не железный обруч воротничка, то челюсть у него отвалилась бы.
— Не ожидал, мистер Бимиш, встретить вас тут, — виновато произнес он.
— А я не ожидал встретить вас. Да еще под именем де Курси Белвилль.
— Деланси Кабо, сэр.
— Хорошо, Деланси Кабо.
— Мне оно понравилось, — пояснил новоприбывший. — Наткнулся на него в книге.
Она тяжело задышала.
— Этот человек — полисмен?
— Да, — подтвердил Хамилтон. — Его фамилия Гарроуэй, и я учу его писать стихи. Скажите на милость, — прогремел он, поворачиваясь к незадачливому полисмену, чье адамово яблоко скакало, словно ягненок по весне, — чего вы сюда заявились, прерывая мой… прерывая наше… короче, прерывая? Ваше дело — выполнять свои обязанности или сидеть тихонько дома, изучая Джона Дринкуотера. Жду ответа!
— Понимаете, мистер Бимиш, — кашлянул Гарроуэй, — я ведь не знал, что мадам Юлали — ваш друг.
— Неважно, чей она друг!
— Нет, мистер Бимиш, это большая разница. Теперь я могу вернуться в участок и доложить, что мадам Юлали — вне всяких подозрений. Видите ли, сэр, меня послало сюда начальство, по делу.
— По какому еще делу?!
— Чтобы произвести арест, мистер Бимиш.
— Так и говорите. Избавляйтесь от неясностей в языке.
— Да, сэр. Я стараюсь, сэр.
— Говорите четко и ясно.
— Да, сэр. Конечно, мистер Бимиш.
— С какой стати вас посылают арестовать эту леди?
— Моему начальству, мистер Бимиш, доложили, что мадам Юлали предсказывает будущее за деньги. Это противозаконно.
— Чушь какая! — фыркнул Хамилтон. — Если таков закон, исправьте его!
— Сделаю, что смогу, сэр.
— Я видел, как мадам Юлали показывает свое искусство, и она не говорит ничего, кроме чистейшей правды. Так что ступайте к своему начальству и посоветуйте ему прыгнуть с Бруклинского моста!
— Да, сэр. Так и передам, сэр.
— А теперь оставьте нас. Нам надо поговорить.
— Да, мистер Бимиш.
После того как дверь закрылась, она несколько минут смотрела на Хамилтона изумленными глазами.
— Этот человек и вправду полисмен?
— Да.
— И вы с ним так обошлись? Разговаривали таким тоном, а он только и отвечал: «да, сэр», «нет, сэр». И уполз на четвереньках. — Она испустила глубокий вздох. — По-моему, вы — самый подходящий друг для одинокой девушки в большом городе!
— Рад, что сумел оказать вам услугу.
— Да еще какую! Мистер Бимиш…
— Меня зовут Хамилтон.
— Неужели вы тот самый Хамилтон Бимиш? — удивленно воскликнула она. — Тот самый, который написал все эти брошюры?
— Я действительно написал несколько брошюр…
— Вы же мой любимый автор! Если б не вы, я б до сих пор прозябала в захолустном городишке, где даже приличного киоска с содовой нет. Но я прочитала ваши брошюры из серии «А вас не заела рутина?», упаковала вещички и прикатила в Нью-Йорк. Знай я вчера, что вы — тот самый Хамилтон Бимиш, я бы поцеловала вас прямотам, у входа!
Хамилтон хотел было сказать, что комната с опущенными шторами и закрытой дверью еще удобней для такой процедуры, но его впервые в жизни охватила непонятная застенчивость. Не хочется, следуя современной моде (которую автор резко осуждает), выставлять в неприглядном свете великих, но честность обязывает говорить откровенно: да, Хамилтон издал глуповатый смешок и принялся ломать пальцы.
Однако странная слабость миновала, и, снова став самим собой, он твердо поправил очки.
— Не могли бы вы… не захотели бы вы… — проговорил он, — как вы считаете, не могли бы вы со мной пообедать завтра?
— Ну, как неудачно! — вскричала она. — Никак не сумею!
— А послезавтра?
— Вы уж простите. Я выпадаю из оборота на три недели. Завтра я просто бегу на поезд, навестить родню в Ист Гилиэде. В субботу папин день рождения, я никогда его не пропускаю.
— В Ист Гилиэде?
— Да, штат Айдахо. Вы, конечно, и не слыхали про такое местечко, но оно существует.
— Как раз слышал. Мой лучший друг приехал из Ист Гилиэда.
— Не может быть! Кто же это?
— Один юноша по имени Джордж Финч.
— Неужели вы знаете Джорджа? — весело расхохоталась она.
— Он — мой лучший друг.
— Тогда, надеюсь, что он уже не такой тюхтя!
Хамилтон призадумался. Можно ли назвать Джорджа тюхтей? Насколько точно может человек оценить это качество у лучшего друга?
— Под словом «тюхтя» вы подразумеваете?..
— Тюхтю и подразумеваю. Человека, который не может и на гуся шикнуть.
За общением с гусем Джорджа заставать не доводилось, но Хамилтон подумал, что умеет судить о людях и у друга его достанет храбрости на совершение этого поступка.
— По-моему, Нью-Йорк его изменил, — поразмыслив, ответил он. — Вообще-то я зашел к вам из-за него. Дело в том, что он безумно влюбился в Молли Уоддингтон, падчерицу вашей клиентки.
— Вот это да! И так стесняется, что на милю боится к ней подойти.
— Ну нет! Позавчера вечером он прорвался в дом — да, именно прорвался, — и теперь миссис Уоддингтон запретила ему видеться с Молли, опасаясь, что он загубит ее планы. Она хочет выдать бедную девочку замуж за некоего лорда Ханстэнтона.
Мадам Юлали удивленно взглянула на него.
— А вы правы! Джордж переменился.
— И мы с Молли подумали, что хорошо бы склонить вас… ну, не пошли бы вы… э… на одну великодушную хитрость… Миссис Уоддингтон придет к вам сегодня. Может быть, взглянув в хрустальный шар, вы скажете ей, что Молли угрожает опасность со стороны темноволосого человека с моноклем.
— Конечно, скажу.
— Скажете?!
— Не такая уж большая услуга в благодарность за то, что вы сделали для меня.
— Спасибо, спасибо! Я сразу понял: таких, как вы, — одна на миллион. Простите… а не согласились бы вы пообедать со мной на следующий день после возвращения?
— С удовольствием.
— Я оставлю вам свой номер телефона.
— Спасибо. Передайте Джорджу привет. Хотелось бы увидеться с ним.
— Увидитесь. До свидания.
— До свидания, мистер Бимиш.
— Хамилтон. Она заколебалась.
— Не очень-то мне нравится это имя… «Хамилтон»… Какое-то чопорное…
Хамилтон вступил в короткую борьбу с собой.
— У меня есть и другое, Джеймс. Когда-то многие звали меня Джимми. — Чуть содрогнувшись, он храбро повторил: — Джимми.
— Добавьте к ним и меня! — сказала мадам Юлали. — Джимми — куда лучше. До свидания, Джимми!
— До свидания, — отвечал Хамилтон.
Так кончилась первая стадия любовной истории великого человека. Несколько минут спустя он шел танцующей походкой по улице. У Вашингтон-сквер он подарил мальчишке доллар и осведомился, не желает ли тот стать когда-нибудь президентом.
5
— Джордж, сегодня я встретил твою знакомую, — сказал Хамилтон, — из Ист Гилиэда.
— Как ее зовут? Молли просила что-то передать?
— Мадам Юлали.
— Не помню. А Молли просила что-то передать?
— Она тоненькая, грациозная, а глаза у нее нежно-серые, точно туман, плывущий над озером в волшебной стране.
— Определенно не припоминаю. А Молли просила передать мне что-то?
— Нет
— Нет?! — Джордж в отчаянии рухнул на стул. — Это конец!
— А, да! — вспомнил Хамилтон. — Из головы как-то вылетело. Просила тебе передать, что если ты случайно будешь прогуливаться завтра в Центральном парке поблизости от зоологического сада, то вы нечаянно встретитесь.
— Сегодняшний день, ах, нынешний день, он лучше рая! — завопил Джордж.