Контент удален!

Глава 7

При тусклом дневном свете дома все казалось странным. Воздух стал еще холоднее, пространство раздвинулось и как-то осиротело без привычного вечернего полумрака. Нюта прошлась по комнате: пригладила шерстяной ворс пледа, поправила стопку книг на полке, смахнула пыль с абажура. Мебель глядела на нее, как на чужую. С подозрением поблескивал экран телевизора. Славик использовал его как монитор для приставки: рубился в стрелялки, бродил по кровавым лабиринтам и болотам, выслеживал нечисть и доставлял грузы в артхаусном симуляторе. Телевизионные каналы они, конечно, не подключали. Но с началом зимы в каждый дом был проведен дополнительный кабель, и по нему в телевизоры вкачивались тонны снежной пропаганды. Славик шутил: пока не заставляют в обязательном порядке это смотреть, жить можно. Потом замолкал и отрывисто стучал по столу. Три раза.

Нюта опустилась в кресло аккурат перед экраном. Откинулась, посидела в тишине. У соседей шумела вода, затем перестала. В подъезде кто-то поднимался по лестнице. Лязгнули двери лифта. От дневного света стены будто стали тоньше, окончательно перестали защищать. Нюта завернулась в плед. Спина ныла, напоминая, видимо, о том, что не одобрит еще пару часов тревожного сна в положении сидя. В поясницу упиралось что-то острое. Нюта просунула руку, нащупала пульт, выудила его из складок кресла, взвесила на ладони и ткнула в красную кнопку включения – слишком уж тихо было в доме, покинутом всеми добропорядочными гражданами, не прогуливающими работу.

Экран моргнул, по нему пошла суетливая рябь, но картинка быстро собралась, стала резкой и яркой: синяя студия со множеством бегущих строк, моложавая женщина в белом пиджаке, красная помада на полных губах, которыми она равномерно и выразительно артикулировала. Нюта завороженно смотрела, как губы округляются, растягиваются и снова округляются. Белоснежные зубы совпадали по тону с костюмом, на них не виднелось ни единого мазка помады. Женщина казалась строгой и леденяще красивой. Светлые глаза в окантовке темных ресниц. Ровный пробор русых волос, гладко зачесанных в пучок. Четко очерченные брови. Только черная пуговка микрофона, прицепленная к пиджаку, выбивалась из идеальной картины. Будто муха села на кафель в операционной. Женщина рассказывала что-то, но звук телевизора был выключен. Эта безмолвность добавляла ее лицу пластикового глянца. Ткнешь в щеку, а палец упрется в безжизненное и холодное – то ли восковая маска, то ли кукла, говорящая «ма-ма», стоит наклонить ее вбок. Нюта встала с кресла, плед сполз на пол. Она подошла к телевизору, провела ладонью по экрану.

И картинка послушно сменилась. Студия уступила место репортажу. Засыпанная снегом площадь, мужчина в бесформенной куртке прижимает к губам микрофон. Губы и щеки обветрены. На бороде собирается изморозь. Он что-то выкрикивает, ветер швыряет пригоршни снега. За спиной у ведущего в режущем свете прожектора движутся женщины в меховых тулупах, но их сносит пургой, рваный ритм их движений становится еще более ломаным, и это почти невыносимо. Мужчина кричит все яростней, но не слышно ни звука.

Нюта даже испытала к нему жалость. Нужно было позволить ему договорить, чтобы он поскорее смог спрятаться от ветра. И отпустить женщин, упрямо идущих по кругу. Нюта вернулась к креслу, отыскала пульт и увидела, как одна из женщин запуталась в полах тулупа и упала. Ее потащило ветром в сторону, и бубен, расшитый красным, улетел в снег. Порыв стих, а женщина осталась лежать, накрыв собой красные ленты бубна. Они расползались из-под нее, словно кровь. Репортаж оборвался, но Нюта успела прочитать, какой город шаманил посреди пурги. Северный. Может, самый северный, что есть в стране. Там и без зимовья лето наступает нехотя, а теперь никакого полярного дня, лишь ночь без конца. И пурга без конца. Наверняка ее и праздновали.

Ведущая в белом пиджаке бесстрастно продолжала округлять и вытягивать губы. Бегущая строка за ее спиной возвестила об ударных темпах укрепления снежного покрова на южных границах. Нюта перенесла палец от кнопки включения звука на кнопку выключения всего.

– Гребаные суки, – сказала она потухшему экрану, но почти равнодушно, просто чтобы отменить тишину.

Ногой откинула плед, зашла в гардеробную, схватила свежую футболку и свитер с высоким горлом. Наклонилась за телефоном, но вспомнила, как оборвала разговор со Славиком, и застыла, размышляя, готова ли она прямо сейчас пойти на мировую, или стоит потянуть еще, пусть попереживает? Небось накидал еще пятьсот сообщений, от гневных до тревожных и обратно. Однако список оповещений был пуст. Нюта швырнула телефон под полку, выпрямилась. Подумала еще немного и поменяла свитер с футболкой на плотный сарафан и боди с открытой спиной. Что-что, а спина у нее красивая.

Тая ответила очень быстро, и Нюта представила, как та сидит на растрепанной кровати, теплая еще со сна, и гипнотизирует телефон, ожидая сообщение. Нюта позволила себе и рассмотреть эту мысленную картину, и предложить увидеться. Папку с ее именем на столе Лысина никто не отменял, и, возможно, это вообще последний шанс сходить на свидание с человеком, о котором приятно пофантазировать в контексте сонной теплоты и разобранной постели.

«Я-то тунеядец, полсмены уже отработала, домой прусь, – оборвала ее мечтания Тая. – А ты чего не на работе?»

«Прогуливаю», – лаконично ответила Нюта, натягивая экстраплотные колготки.

«Плохая девчонка!»

И следом:

«Буду у твоего дома минут через 15, спускайся».

За пятнадцать минут Нюта успела умыться, намазаться жирным кремом, промокнуть салфеткой лицо и даже потянулась к красной помаде, но передумала. Губы ведущей из телика продолжали округляться и вытягиваться перед ее мысленным взором, стоило прикрыть глаза.

– Вот и не прикрывай, – буркнула сама себе Нюта и вышла в подъезд.

Постояла немного у двери, вернулась и сунула повестку из управления во внутренний карман пуховика. На всякий случай.

Тая уже ждала ее на скамейке, с которой предварительно смахнула снег. Нюта посмотрела на ошметки сугроба по бокам и сбилась с шага, тут же возненавидев себя за это. Благо Тая была занята телефоном и подняла голову, когда испуганное выражение уже покинуло лицо Нюты. А может, она только почувствовала его: губы стянуло, по щекам прошла холодная волна. И не страх это вовсе, а мороз. Тогда не стыдно.

– Такую херню пишут, я не могу, – сказала Тая, не здороваясь, и убрала телефон в карман. – Эти клоуны из ЗИМ! Они же сами не верят в то, что городят.

– Думаешь?

Нюта из последних сил сдерживалась, чтобы не начать озираться – не слышит ли их кто. Очень уж звонко Тая принялась рассуждать о политических убеждениях корреспондентов ЗИМ.

– Нет, ну правда, ты читала их заголовки? В редакции либо конченые, либо стебутся. – Она сложила руки на коленях, выпрямила спину и процитировала: – «Снегосборочная техника была закуплена по тендеру в целях увеличения снежных завалов в черте города». Невозможно же не понимать, какой это сюр! Тупо взяли проходную статью за любую нормальную зиму и наклепали в нее новояза…

– Тая… – тихо попросила Нюта.

Подъездная дверь запиликала, выпуская наружу соседку с коляской. Колеса тут же увязли, соседка начала выдергивать их из растоптанной каши. Ребенок в коляске булькнул и сморщил бледное личико, почти полностью укутанное в платок. Тая поднялась с лавочки и пошла помогать. Нюта с соседкой знакома не была и в любой другой день постаралась бы технично смыться, но тут пришлось присоединиться. Втроем они оторвали коляску от земли и перенесли на утоптанную тропинку. Все – молча. Соседка только кивнула им на прощание, а ребенок булькнул еще разок.

– Доступная, мать ее, среда, – процедила Тая. – Ну что, пойдем?

– А куда?

Пока они возились, холод успел подняться по ногам в колготках и остановился чуть выше колен – там, где начинался пуховик. Еще пара спасательных операций, и можно будет возвращаться домой с начальной стадией обморожения.

– Есть одно местечко. – Тая потерла и без того румяные щеки. – Шоколад любишь?

– Люблю, да. А еще спелый авокадо, купальники и грозу в начале мая.

– Грозу не обещаю, а с шоколадом разберемся.

Тая схватила ее за руку и потянула за собой. Откуда только у нее эта манера взялась? И руки такие горячие. И шоколад. Вот откуда у нее шоколад? Но кофе ведь откуда-то был. Нюта перебирала в голове возможные варианты – от тайных запасов в подвале до черного рынка – и поняла, что идут они не домой к Тае, а совсем в другую сторону, лишь когда они оказались у входа на соседнюю ветку метро. Станцию уже закрыли – снег завалил вентиляцию, доставать его оттуда было некому и нечем. Да и страшно – вдруг работы признают нарушением целостности покрова. Тая уверенно потянула Нюту вниз по переходу, чуть замедлила шаг, потом определилась с нужным выходом и рванула по лестнице вверх. А дальше – по тротуару к кирпичному двухэтажному зданию. Раньше там был модненький кластер – кофейни, офисы, магазинчики с крафтовой мелочовкой. До того – заводское помещение. Теперь же все вымерло, занесенное снегом, отданное пустоте. Складировать тоже стало нечего.

– И чего мы сюда? – не удержалась Нюта.

Тая глянула на нее через плечо, хитро улыбнулась – мелькнул зуб со сколотым уголком. Не ответила, но пошла быстрее. Они оказались во внутреннем дворике, скрытом от дороги еще одной постройкой – тоже кирпичной, но одноэтажной. К ней через весь дворик вела узкая протоптанная дорожка. Тая постучала в третью по счету дверь, зашуршал домофон, пискнуло – и вот они уже отряхивали ботинки в темном коридоре. Пахла эта темнота чем-то совсем уж невозможным – коричной выпечкой и, кажется, ромом.

– Я же говорила, что шоколад не проблема. – Тая улыбалась так широко, что пятнышки на щеках стали почти белыми. – Вещи вон туда повесь.

За тяжелой шторой болтались еще куртка и одна длиннющая шуба, перекинутая через вешалку, чтобы не подметала пол. Нюта постояла немного, вдыхая аромат чужих духов. Из общего зала доносились шум кофемашины и голоса. Звякнула ложка. Кто-то засмеялся. Когда объявили зимовье, кафе практически сразу начали работать только навынос. Кажется, официальный запрет так и не вышел, но стало понятно, что новая реальность плохо вяжется с распитием горячих напитков и поеданием выпечки. А потом и продукты закончились. Славик сокрушался о количестве людей, оставшихся без работы, Нюта с ним соглашалась, но добавляла к списку потерь еще и возможность завтракать яйцом пашот и свежесваренным фильтр-кофе, но вслух об этом, конечно, не говорила

– Идешь? – Тая заглянула к ней за шторку. – На, брось там где-нибудь.

Нюта прицепила к вешалке свой пуховик и куртку Таи, успев вдохнуть запах – табачный и древесный, будто из прошлой жизни, – и вышла из гардеробного закутка. Зал был небольшой – на четыре столика, но с полукруглой барной стойкой. За ней влажно поблескивали бутылки и огромный чан со множеством краников. В барах так кипятили воду, чтобы заваривать пуэр особым проливом. Нюта застыла, вчитываясь в знакомые названия на этикетках бутылок с джином и виски, и не сразу поняла, что ее тоже рассматривают.

Тая стояла у барной стойки и вполголоса переговаривалась с женщиной по другую сторону. Женщина эта разглядывала Нюту без всякого стеснения, даже с любопытством. Нюте тут же стало не по себе, и она попробовала охватить взглядом женщину всю целиком, за исключением глаз. Короткая стрижка, волосы совсем седые, но женщина не старая, лицо еще гладкое, и тело под одеждой крепкое. Его подчеркивали балахонистые черные, серые, белые слои ткани. На груди поверх блузки висело тяжелое золотое кольцо. И больше никаких украшений. Водянистые глаза пытливо рассматривали Нюту.

– Сейчас познакомлю вас, – сказала Тая, отвернулась от стойки и подбадривающе улыбнулась. – Это Груня.

Женщина отвела взгляд и потянулась за бутылкой, стоящей где-то на нижней полке. Оттуда раздался ее голос с хрипотцой:

– Аграфена Станиславовна, я попрошу.

Тая скривилась и подвинула к себе пустую рюмку.

– Будешь?

Хотелось теплой воды с лимоном, но Нюта кивнула и присела на краешек высокого стула.

– Значит, Нюта. – Из бутылки полилось нечто густое, с запахом вишни. – Табачная магнатка, так? Наслышана. – Груня растянула губы, аккуратно подведенные темным карандашом.

Воздух сразу стал таким же густым, как наливка. Нюта убрала руки под стойку и сцепила пальцы. Не ответила. Да и что тут ответишь? Отшутиться бы, вот только язык прилип к нёбу.

– Да боже мой, обязательно человека пугать? – Тая вырвала бутылку из холеных рук, налила щедро, почти всклянь, и себе, и Нюте. – Груня – хранилище чужих секретов, не переживай.

Больше всего Нюте хотелось быстренько забрать пуховик из гардеробной и свалить домой. По возможности ни с кем не говоря. И никого не видя. Но она выпрямила спину, улыбнулась легко, мол, ерунда какая, подумаешь, и опрокинула в себя рюмку. Наливка оказалась терпкой и крепкой. Нюта проглотила ее, посидела с закрытыми глазами, а когда открыла, мир вокруг выглядел почти приемлемо. Можно и задержаться чуток.

– У тебя красивое платье, – сказала Груня. – Еще налить?

Нюта кивнула, но вторую рюмку решила смаковать. И даже чуть огляделась по сторонам. Занят был только один столик, самый дальний в углу. Аккуратный мальчик лет семнадцати увлеченно поедал за ним торт.

– Киевский, – перехватила ее взгляд Груня. – Могу вынести кусочек.

– Спасибо, я сладкое не очень… – соврала Нюта.

– Так вы же за шоколадом пришли. Или все-таки на смотрины? – И засмеялась первая – низким грудным смехом, опершись на локти. Кольцо чуть заколыхалось на цепочке, но Груня тут же успокоила его движением ладони.

– Ладно, шоколад я все-таки принесу, – решила она. – Виктор соизволит откушать – пусть тарелку сам моет, скажи ему. – И скрылась за узкой дверью, спрятанной в тени бойлера.

– Извини, – проговорила Тая, вылавливая из рюмки вишенку. – Груня всегда устраивает цирк.

Виноватой она не выглядела, и притупленная наливкой злость вернулась к Нюте.

– И кому еще ты рассказала о табаке? – Голос чуть подрагивал, словно тонкая стальная пластинка от удара. – Может, в паблике городском объявление дала? Или сразу в редакцию ЗИМ письмо накатала?

Тая отправила в рот ягоду и уставилась на Нюту, медленно сглотнула, выплюнула на ладонь косточку.

– Ты чего?

– А сама как думаешь? По-твоему, нормально травить байки о том, что я нелегальные самокрутки с работы таскаю?

– Угомонись. – Тая лениво потянулась, взлохматила кудряшки. – Так надо было.

– Надо?

Но Тая не ответила, только глаза округлила, мол, потом. Узкая дверь в ту же секунду скрипнула, впуская Груню с двумя чашками в руках.

– Витя, персик мой, – позвала она, и мальчик за столом вскочил на ноги. – Вымой тарелку и шагай. И вы тоже не засиживайтесь. – Поставила чашки на стойку. – Ко мне едут гости, и лучше, чтобы вас тут не было.

Тая недовольно сморщилась, но спорить не стала. Взяла чашку двумя руками и поднесла к губам.

– С перцем?

– С перцем.

– На настоящем молоке?

– На настоящем. Еще и со сливками.

– Только зефирок не хватает.

– А попа не слипнется?

Нюта вроде и слушала их, но вся обратилась в нюх. Запах горячего шоколада с перцем обволакивал ее, словно новенькое одеяло, пушистое и еще не затасканное. Хотелось стать маленькой, не больше колпачка от ручки, взобраться на край чашки и сигануть прямо в сливочную массу. Может, даже свариться в ней. Ради такого – не жалко.

– Пей, остывает же, – вернула ее в реальность Тая.

И пришлось просто пить. Причмокивая и переводя дух. Стало сразу жарко и хорошо. И сладко – настолько, что даже не обидно было допить до последней капельки под понукания Груни и тут же выскочить на холод.

– Дай я в стаканчик перелью! – возмущалась Тая, расплескивая шоколад по барной стойке. Нюта с трудом сдержалась, чтобы не смазать его пальцем – и потом этот палец облизать.

Они стояли у стены главного корпуса, спрятавшись от ветра за пустым рекламным щитом, и допивали остывший шоколад из картонного стаканчика. Тая делала глотки, разглядывая пустой двор. Она натянула шапку и подняла воротник. Шарфа на ней в этот раз не было, поверх застежки виднелась полоска шеи, и Нюте хотелось спрятать ее от холода, прикрыть ладонью, заслонить от снега. Но она просто наблюдала за тем, как краснеет голая кожа, и старалась глотать шоколад быстрей, пока красное не стало отмороженно-белым.

– Я не просто так сказала Груне о табаке, – наконец заговорила Тая. – Обычно не треплюсь без надобности.

– И зачем тогда? – От перца и снега Нюта совсем расползлась. Дознаваться ей уже не хотелось, она предпочла бы прилечь и помолчать.

– А сама как думаешь? Мы сейчас где были?

Нюта пожала плечами.

– В кафе.

– Ну да, они же на каждом углу. Ничего странного.

Тая сжала в ладони пустой стаканчик и сунула его в боковой карман рюкзака.

– Слушай, я не дура. Понимаю, что это место для своих и все такое. Но зачем рассказывать мой секрет подружке – тут я без понятия…

– Она не подружка, – ответила Тая, закидывая рюкзак обратно на плечо. – Она вдова. Пойдем, сейчас здесь станет тесно.

И они двинулись вдоль здания в сторону закрытого метро. Их следы уже присыпало, но появились новые – наверное, Вити, успевшего доесть торт, вымыть за собой тарелку и покинуть кафе, пока они топтались в гардеробной.

– Груня не пускает к себе всех подряд с улицы, – объясняла Тая на ходу, когда они нырнули в арку, прорезающую длинный корпус завода. – И просто с кем-то за компанию к ней не придешь.

– А как же тогда?

Снег задувало в арку, и колючая крошка стегала по щекам. Нюта пыталась укрыться рукавом, но руки тут же начали мерзнуть даже в варежках.

– Надо вздрочнуть систему. Понимаешь? Сделать что-то, чего нельзя. И тогда станет можно прийти к Груне.

Тая остановилась, схватила Нюту за руку и притянула к себе.

– Груня ненавидит все это дерьмо. Я не знаю никого, кто еще так же люто ненавидел бы их. Всех. И холодовиков, и партийцев.

Нюта дернулась. Ей не хотелось слушать ни о системе, ни о холодовиках. Но Тая держала ее крепко и тянула к себе. Так, что их носы почти соприкоснулись.

– Ну а ты? – лишь бы увести тему в сторону, спросила Нюта. – Кого ты вздрочнула за кусок киевского торта?

Тая не отстранилась, но руку отпустила. Выдохнула Нюте прямо в лицо горячим шоколадным духом.

– Никого. Я по старому знакомству. Ладно, дубак лютый, нечего тут… – И осеклась на половине слова, потому что в просвете арки мелькнула ослепительно-белая машина с мигалкой на крыше. Тая ругнулась и прижалась спиной к стене. Нюта повторила ее движение быстрее, чем сама поняла зачем.

– Нам нельзя здесь? – Шепот получился оглушительно громким.

Тая кивнула. И накрыла рот Нюты ладонью. Кожа у нее оказалась сухая и горячая. Нюта затихла. Машина затормозила сбоку от арки, хлопнула дверца, потом лязгнул шлагбаум, и снова раздался дверной хлопок. «Во двор заехали», – поняла Нюта и попыталась озвучить это, но ладонь надавила сильнее. Снег заскрипел под ногами приехавших, пропищал домофон, и снова хлопнула дверь, но не легкая автомобильная, а входная. Ведущая к Груне. И сразу все стихло. Тая убрала руку. Без нее губам стало холодно.

– Может, Груня и ненавидит систему, – проговорила Нюта, – но сама система не прочь заглянуть к ней на огонек. Мигалку видела?

Тая не ответила, выскочила из арки и зашагала к метро так быстро, будто опаздывала на последний поезд.

– Нормально все? – спросила Нюта, с трудом ее нагнав.

– У тебя губы все в шоколаде, вытри, – хмуро ответила Тая.

И до самого дома они больше не разговаривали. Просто шли: Тая – впереди, Нюта – на два шага отставая. Снег крошился, будто перемолотый в блендере. Темнеть еще не начало, и домой отчаянно не хотелось. Нюта перебирала варианты, куда пригласить Таю, чтобы сгладить, подлатать день, который все еще мог запомниться как хороший. Зря она, что ли, надевала сарафан? Но вариантов было немного. Либо домой, наплевав на все доводы рассудка и незримого Славика. Либо туда, где приличным девушкам лучше не появляться.

– Ты бывала в очистных на Яузе?

Тая остановилась, посмотрела почти весело.

– Значит, я тебя привела шоколад пить. А ты меня куда отвести хочешь?..

– Зато никаких холодовиков. Так что еще вопрос, где меньше воняет.

Смеялась Тая звонко и так искренне, что Нюта мигом перестала сомневаться в степени удачности дня. Выше ожидаемого, как минимум. Согласно табличке результативности Радионова, это если и не победа, то точно двойная премия. И однозначно лучше, чем ничего.