Сначала они долго ехали на подмороженном автобусе от центра в сторону парка. Автобус с трудом пробирался через снежные заносы, буксовал, но упорно тащился вперед. На остановках люди то заходили, принося с собой свежий холод, то выходили, унося жалкие остатки теплого воздуха, согретого коллективными легкими.
Тая копалась в телефоне, что-то набирала, грела пальцы в карманах и опять набирала. Она сняла шапку, положила ее на колени, но та все норовила сползти на пол, прямо в лужицу подтаявшего снега, нанесенного в салон. Нюта потянулась и сжала шапку в руках. На ощупь та была колючая и рыхлая. Не теплая совсем, точно вязаная вручную. С такими обычно возятся трогательные старушки, подслеповато пропуская петли. А потом суют их всем родственникам. Если же родственников недостаточно, старушки самоорганизуются у переходов и продают свои творения за бесценок. И не поймешь, правда ли им нужны эти триста рублей, или дело в неконтролируемой потребности заботиться о головах, которым следует находиться в тепле.
– Где выходим? – спросила Тая, отрываясь от телефона.
– Давай на «Ростокинском проезде».
Оттуда вдоль парка можно было выйти к мосту через Яузу, а дальше – дело техники: спрыгнуть, пробежать, подлезть. Даже у Радионова это получалось почти без скрипа.
– Вот почему они такими унылыми стали? – спросила Тая, когда автобус обдал их вонючим жаром и пополз дальше к Лосиному острову.
– Кто именно?
Темнеть еще не начало, но серость уже сгущалась где-то на периферии зрения. Моргнешь – и вроде бы нет ее. Присмотришься – и все-таки увидишь, что вечер уже совсем близко. Спустя пару часов накроет собой город.
– Ну, парки. Они стоят такие чистенькие, все в снежку, как с картинки новогодней. Это же объективно красиво. А подходишь ближе – и уныло становится, словно на кладбище.
Парк и правда выглядел угрюмо. Черные стволы деревьев пробивались сквозь высокие сугробы, но почти сразу утыкались в тяжелые облака, застревали там верхушками. На ветках собирались снежные подушки. От ветра они падали, пробивая настил и утаскивая за собой тонкие обломанные веточки. Ничего, кроме голых деревьев и снега, рассмотреть не получалось. Сугробы здесь оставляли как есть – их не раскидывали, под ними образовалась прочная ледяная корка, и заснувшим многолетним кустам нечем было дышать. Сон их, видимо, успел превратиться в вечный. Куда подевалась разной величины живность, населяющая парк, можно и не спрашивать. Нюта постояла немного, запрокинув голову, чтобы горло перестала стягивать тоска.
– Хотя, – заключила Тая, – по сути, кладбище и есть.
– Пойдем, – позвала Нюта. В этой черно-белой махине парка все же сохранялась странная красота, но стоять было холодно, грустно и опасно. – Может, и не совсем кладбище, если знать места.
Вдоль границы парка шла узкая утоптанная тропинка. По ней, наверное, люди ходили от железнодорожной станции по проспекту Ветеранов к зданию городского суда. Других точек маршрута Нюта выдумать не смогла. Казалось, в этой части города не осталось ничего, кроме снега и черных остовов деревьев. Заходить в парк было запрещено. Об этом сообщали предупредительные плакаты, натыканные по двум сторонам тропинки. Большие черные буквы на белом фоне кричали: «Проход закрыт!», а ниже шрифтом поменьше, будто потише, более доверительно объяснялось: «во избежание нарушения снежного покрова».
– Нарушишь его… – ворчала Тая, выдергивая ботинки из снежной каши. – Надо лыжи покупать, вот что я тебе скажу.
Отношения с лыжами у Нюты складывались эпизодические и неприятные. Классе в третьем, когда еще был жив дедушка, она почти освоила это скользящее ритмичное движение, позволяющее перемещаться по лыжне на промасленных деревяшках. Но потом перепотела, заболела и в итоге слегла с пневмонией. Дедушка расстроился, мама разозлилась, а Нюта не успела попереживать из-за упущенной возможности стать мастером спорта по лыжной ходьбе – она выкашливала вязкую мокроту и глотала мерзкие сиропы. Когда же выздоровела, зима уже прошла. А к следующей дедушка стал стареньким, как это всегда и бывает – резко и неотвратимо.
К лыжам Нюта вернулась в универе – решила сдать норматив, получить зачет и не мучиться постоянным предчувствием отчисления из-за хвостов по физкультуре. Славик, который учился на курс младше на инженерном факультете, тогда подсуетился и организовал себе справку, освобождающую от унизительных нормативов. Но отправился вместе с Нютой на базу рядом с Щукинской – якобы ради дружеской поддержки, а в действительности желая запечатлеть и сохранить для потомков ее позор.
– Я оторву тебе руки, если ты достанешь телефон, – шипела Нюта, пока они ехали на трамвае от метро.
В городе было почти бесснежно, и она надеялась, что лыжный забег отменят. Однако стоило трамваю свернуть от спальных районов в сторону лесопарка, как повсюду забелело пышным и свежим. Славик радостно засопел и достал-таки телефон, перед этим скорчив просительную физиономию.
– Я только снежочек сфоткаю, честное пионерское.
Нюта ему не поверила и оказалась права. Пока она пыхтела и пыталась разобраться, как синхронизировать движения рук и ног, при этом не пропахивая носом лыжню перед собой, Славик успел наделать уморительных видосов и разослать их всем знакомым. Нюта дулась недели полторы и показательно мыла только свои тарелки. Или они тогда еще не жили вместе?
– Нам наверх? – спросила Тая, останавливаясь у первой бетонной ступени. – А то ты пропала куда-то.
Нюта и правда выпала из момента. Ноги сами дошагали до лестницы, ведущей к мосту над Яузой. Реки видно не было, она давно промерзла, и ее запорошил снег. Вот бы пробежаться по плотному настилу! Но где-то подальше, под опорами моста, иначе следы будут на виду.
– Нет, нам по реке вон туда. – Нюта махнула рукой в сторону кирпичной постройки, которая красным пятном выделялась на тотально белом фоне. – Очистные там.
От здания в обе стороны отходил забор, тоже кирпичный, с колючей проволокой по верху. К нему они и направились под укрытием моста, осторожно спустившись на лед.
– Странно, что под нами река, – заметила Тая, вспахивая ногами снег. – Мы с родителями на Лосиный остров приезжали гулять, когда я маленькая была. Папа говорил, что в Яузе нельзя купаться, мол, туда сливают грязь со всей области.
– Это какой год был? – От ходьбы Нюта быстро вспотела, а застежка боди все сильней впивалась в бедро с внутренней стороны.
– Восьмой. Может, девятый.
– Очистные построили в десятых. – Нюта попыталась на ходу оттянуть застежку, но колготки только плотнее прижали колючее к нежному. – А до того тут такое творилось, не то что купаться – рядом находиться не стоило. Так что твой папа не ошибался.
Тая хохотнула в воздух, выдав облачко пара.
– Он-то да! Мой папа никогда и ни в чем не ошибался! А толку? В итоге мы там, где есть. И мы, и Яуза, и очистные. – Она стукнула каблуком по оголившемуся от ее топтания льду. – И никакого, блядь, смысла. Ни в чем.
– Ну почему? – Разговор Нюте не нравился, и она решила просто идти по заданному маршруту, авось при движении будет сказано меньше слов, за которые можно получить лет пять-семь строгого режима. – За десять лет тут целая экосистема образовалась. Лоси вернулись, утки, лисицы и даже норки американские… Ну, чего ты ржешь?
Тая потерла нос варежкой и придала лицу выражение серьезности, но глаза ее продолжали смеяться.
– Откуда ты о норках-то знаешь?
– Доклад делала в институте, тут же заповедная зона была.
Таины глаза быстро перестали лучиться смехом и потухли.
– Вот именно – была.
Они зашагали молча. Дул пронизывающий ветер. Он так и норовил схватить Нюту за подол сарафана, благо подол этот был шерстяным, просто так не схватишь. Но ноги все равно промерзли. Нюта шла и вспоминала, как они приезжали сюда на пикник лет пять назад. Славик тогда встречался с девушкой из тех, кого принято называть компанейскими. Красивая до мурашек. К ней прилагалась толпа приятелей разной степени близости, и все они обожали отдых на природе. Пока трое подвыпивших парней ставили мангал, а Славик самозабвенно сосался с возлюбленной, Нюта ускользнула в чащу и пошла без дороги. Вдыхала запах нагретой земли, трогала низкие еловые ветки. А потом очистила корни осины от прошлогодней листвы, решив присесть и перевести дыхание, но увидела нежные синевато-лиловые цветки. И забыла об усталости и комарах.
– Ты чего копаешься тут? – Славик выбрался из зарослей калины. – Светка решила, что ты ревнуешь.
Нюта дернула плечом, мол, ерунды не говори. Но в чем-то его Светка, конечно, была права. Ровно до того момента, пока Нюта не отыскала в лесу печеночницу благородную.
– Нигде в Подмосковье не растет, только здесь, представляешь?
Славик присел рядом, наклонился близко-близко, но не к печеночнице, а к Нюте. Глаза у него были серо-зеленые, а волосы он тогда выбелил, идиот, и потом пришлось бриться налысо – все равно все пожглось.
– Смотри, какие волоски у пестика оттопыренные, – проговорила Нюта, чтобы сгладить его внезапное приближение.
– Это у тебя волоски оттопыренные.
– Кто бы говорил.
Они целовались в кустах калины, пока их не позвали пивными голосами: где вы вообще, ау-ау. Пришлось срочно вытирать губы, прятать глупые улыбки и идти, на ходу не переставая соприкасаться бедрами и локтями. Нюта вернулась на поляну к остальным и принялась рассказывать о редком цветке, ей протянули банку пива, но пить она не стала: хотела сохранить на языке вкус чужой слюны. Не Славика, конечно. Светки.
– И что дальше? – Тая первая забралась по склону на берег и встала у кирпичного забора, трогая его рукой без варежки. – Хотя в целом и так уже красиво.
Красная кладка и правда пылала на снежном фоне. Будто настоящий замок посреди белой пустыни. Раз пять, если не больше, они приезжали сюда с Радионовым на вылазки, но Нюта так и не смогла решить, законно ли то, что они делали. Хотя поспеть за стремительно пополняющимся сводом запретов было практически невозможно. Логике они тоже не подчинялись. Так что пришлось подчиниться Радионову: если тот сказал, что надо ехать и копать, значит, надо.
– Сейчас красиво, а дальше будет вообще отвал всего, – пообещала Нюта.
Они прошли вдоль забора, дальше от больших ворот, и завернули за угол. Там в сплошной стене находилась скромная дверка, запертая на кодовый замок.
«Только бы не поменялся, только бы не поменялся, только бы не…» – беззвучно твердила Нюта, пока они шагали по направлению к единственному известному ей входу на территорию очистных.
– Пароль банальный, ты легко запомнишь, – наставлял ее Радионов. – Тысяча семьсот шесть – год, когда открылся Аптекарский огород. Потом две двойки, как два лебедя. И потом еще двадцать два двенадцать. А это у нас что? Правильно! Самый короткий день года. Проще пареной репы, так?
Нюта тогда мерзла и злилась. Переться сюда им пришлось до работы, когда рассвет еще даже не занялся. Мороз стоял плотный, через него было невозможно идти, получалось только пробираться.
– Мне-то зачем его помнить? – пробурчала Нюта, пока Радионов тыкал непослушными пальцами в цифры на замке. – Вам легко, вы и запоминайте.
– Да мало ли что со мной, – ответил он, и дверь тут же пискнула, открываясь.
Этот скрип пробрал Нюту до костей сильнее любого мороза. Или не скрип, а понимание, что именно могло произойти с Радионовым. Это самое «что» еще и распадалось на кучу вариантов, один краше другого, но Нюта решила не уточнять, какой из них подразумевался.
– Тут закрыто, – констатировала Тая, первой оказавшись у двери.
– Было бы открыто – зачем бы мы сюда пошли? – отмахнулась Нюта.
Но пальцы над кнопками замка у нее подрагивали. И не факт, что только от холода.
– Семнадцать ноль шесть, – начала она. – Два лебедя. И двадцать второе декабря.
Сзади горячо дышала Тая. Потом перестала, задержала дыхание, пока замок размышлял, пускать ли их. И засопела облегченно, когда тот пискнул, открываясь.
– Фух, – только и сказала она, а Нюта потянула на себя замороженную ручку.
Изнутри им в лица тут же пахнуло теплым воздухом. Это было почти так же невозможно, как выйти из дома за хлебушком, а оказаться в Африке. Нюта, старательно не оборачиваясь, переступила через железный порог. Из подтаявшего снега на голую землю.
– Захлопни дверь, – попросила она делано равнодушно, хотя внутри разливалось тепло – еще большее, чем то, которое исходило от очистных, согревающих землю в радиусе десяти метров от каждого отстойника.
За спиной раздался послушный хлопок. Тая молчала, и этого молчания было достаточно, чтобы оправдать холодный путь по парку.
– Жарко, – наконец произнесла она.
И промерзший автобус тоже оказался оправданным. Нюта глянула на нее через плечо. Тая сняла шапку и расстегнула молнию на куртке.
– Это как вообще? – спросила она, лихорадочно оглядываясь.
Когда Радионов привел сюда Нюту впервые, она была готова упасть и зарыться лицом в коричневую грязь под ботинками. Слова начали складываться в осмысленные предложения минут через пятнадцать, не раньше. А до этого она просто стояла, вдыхала мерзко-сладковатый, но теплый воздух и с удивлением осознавала, что забыла, каково это, когда на открытом воздухе не стягивает кожу на лице. Тая держалась лучше. Только глаза из янтарных стали почти желтыми. И зрачки расширились.
– Вон там очистные скважины. – Нюта махнула рукой в сторону гигантских кругов с водой, занимавших почти всю территорию, огороженную красным забором. – Они фильтруют воду, которую сливают в канализацию этого района. Как холодную, так и горячую. Плюс во время фильтрации скважины чуть подогреваются. Этого тепла суммарно хватает, чтобы растопить снег и разморозить почву.
За почвой они с Радионовым сюда и наведывались. Брали мешки и лопаты. Находили участки пожирней и набирали столько, сколько могли унести. Измученные бесконечной селекцией почвенные запасы института быстро скуднели. В них и при обычных условиях уже мало что выросло бы.
– Сколько законов мы сейчас нарушаем? – спросила Нюта, когда они пришли сюда в последний раз, недели полторы назад.
– Формально – ни одного, – отдуваясь, ответил Радионов.
От усердия у него пропотел свитер, под мышками расползлись пятна, но он все копал и копал, бережно ссыпая коричневую землю в мешок.
– Я проверил все новые законы, приказы, указы и распоряжения. Ни в одном не запрещено брать оттаявшую почву для личных и общественных нужд. Вот если бы здесь был сугроб, а мы его распотрошили, тогда – да. Но был ли здесь сугроб, Синицына?
Он оперся на лопату и весело смотрел на нее. Заразительное злое веселье передалось и Нюте.
– Не было, Глеб Палыч!
– А может, здесь присутствовал снежный настил?
– Нет, Глеб Палыч!
– Или, может, на поверхности земли наблюдалась наледь?
– Никакой наледи, Глеб Палыч.
– Вот и мне показалось, что никакой. Так что копай себе на здоровье, Синицына. И не ссы.
Энтузиазм не покинул их даже в автобусе, куда они ввалились почти без сил, таща на себе по мешку земли. И только когда на них четыре остановки подряд пялилась, почти не мигая, бровастая тетка, решая, видимо, не заявить ли куда следует на странного мужика и его подружку, испачканных чем-то подозрительно мало похожим на снег, они предпочли больше не испытывать судьбу.
– В конце концов, – сказал Радионов на следующий день, уже в институте. – При желании привлечь можно и по обратной силе нового закона.
– Им не впервой, Глеб Палыч, – согласилась Нюта.
– Лучше не отсвечивать, – кивнул он, не зная, что цитирует Славика.
«Ему надо – пускай сам и подставляется!» – негодовал цитируемый, когда Нюта наконец поведала ему о земляных вылазках.
«Он же не для себя старается», – попыталась она защитить Радионова, но переспорить Славика не получалось и в лучшие времена.
«А для тех, ради кого он старается, стараться – вообще зашквар».
Пока Нюта вспоминала, обходя ближайший отстойник справа, Тая присела на корточки и положила ладонь на прогретую землю, задышала мерно и глубоко, будто засыпая. Слушая дыхание, Нюта подошла к яме, которую они с Радионовым оставили после себя, пнула отошедший от основного пласта комок сероватого грунта.
– Воняет тут, конечно, прилично, – подала голос Тая. – Но как же, блин, классно, когда нет снега, а? Классно и странно.
Нюта наклонилась, отколупала кусочек почвы и сунула в карман.
– От нормального быстро отвыкаешь.
Тая хмыкнула.
– Особенно когда это отвыкание законодательно поощряется. – Она поднялась, отряхнула колени. – Что еще интересное здесь есть? Может, жираф изысканный бродит?
– Точно нет.
– Жаль, а то шли мы далёко-далёко – но, видимо, недостаточно. – Тая поскучнела и вернулась к кирпичной стене, оперлась на нее. – У тебя красивое платье, – сказала она. – Очень давно я не гуляла с кем-то в платье.
Нюта одернула подол – он успел промокнуть по краю, и пятна расползались снизу вверх.
– Странно, что их пока не запретили, – скучающе произнесла Тая, но глаза у нее опасно поблескивали. – Платья. Очистные, которые топят снег. Девочек, которые ходят в этих платьях на эти очистные…
Нюта попыталась улыбнуться, но лишь губами дернула.
– Пока не запретили, да.
– Место, правда, под кодовым замком. И толп гуляющих что-то не заметно.
– Сама говоришь, что воняет.
– Воняет, да. Но тепло. Вон, у тебя даже румянец проступил.
Рука непроизвольно вскинулась к лицу – щека была теплая. Но, кажется, не от повышенной температуры.
– Слушай, если тебе тут некомфортно, пойдем обратно… – проговорила Нюта, чувствуя, как начинает скручивать живот.
– А сюда-то мы зачем шли? – Тая откинула с лица витую прядь. – Проверить меня хотела?
– Проверить?
– Ну а что? Очень похоже. Привести на закрытую территорию, в серую, знаешь ли, правовую зону, и посмотреть, как я себя поведу. Какие разговоры начну разговаривать. Какие вопросы задавать. Или мне нормально будет, без вопросов обойдусь.
– Ерунда какая, – только и смогла выдавить Нюта и сделала шаг к двери. – Давай уйдем и закроем тему.
Тая подалась в сторону и заслонила собой выход.
– Ага, а мне потом дадут двадцать четыре часа, чтобы я на тебя донос накатала. А если не накатаю… То что?
– Дай пройти. И хватит пороть чушь.
Тая не шелохнулась. Даже мигать перестала.
– Я просто хотела тебя порадовать, – попыталась найти слова Нюта. – Ты мне книжку подарила, кофе сварила. Я подумала, что будет уместно. Тут тепло, никого нет. Хорошая же прогулка… – Она сама слышала, как это жалко звучит, но ничего не могла поделать. – Я по работе тут бываю. Здесь не запрещено, правда! Просто территория закрытая. А мне можно…
Тая покачала головой и медленно полезла за пазуху расстегнутой куртки. Мех на воротнике сбился, стал мокрым и похожим на облезлую шкурку животного – то ли выдры, то ли кошки. Рука двигалась неспешно, а Тая продолжала смотреть с отчетливым безразличием, никакого напряжения или страха. И от этого Нюта вся превратилась в напряжение и страх.
– Блин, давай просто уйдем, ладно?
– Я-то уйду, конечно, – кивнула Тая, нащупывая что-то под курткой.
«Пистолет», – поняла Нюта.
И перестала чувствовать собственное тело. Только теплую рыхлую землю под ботинками. Она уже знала, что будет дальше: Тая вытащит блестящий черный ствол, наведет дуло на Нюту и выстрелит. Все это беззвучно и отстраненно. Нюта упадет прямо на люк очистной скважины. И из ее груди толчками станет выливаться густая кровь.
– Бах! – произнесла Тая, направляя на Нюту сцепленные в пистолетик пальцы. – Бах! Бах!
Сцены из дурацкого фильма застыли перед Нютиными глазами. Она осталась стоять – без фонтанчика крови, зато с закипающей злостью.
– Идиотка. Конченая.
– Видела бы ты себя! – Тая уперлась руками в колени и начала хохотать. – У тебя лицо… Видела бы ты!
Но Нюта уже мчалась от красной стены очистных по тропинке, которую они протоптали на замерзшей реке.
– Да постой ты! – бежала за ней Тая. – Да блин! Ну шутка же! Нют, да погоди ты!
Нюта выскочила из-под моста и зашагала по обочине в сторону остановки. Щеки пылали. И мысли прыгали в голове. Полная дура. Как же нелепо. Испугалась, блин. Лицо, наверное, было перекошенное. Это же надо – так повестись. Господи, какая она стала. Шуганая. Собака побитая. Мерзость. Скорей бы домой добраться. Упасть лицом в пол. Славику написать, что он прав. Во всем прав. А она дура последняя.
Мимо пронеслась белоснежная машина. Обдала Нюту ветром и колкой крошкой снега. Она отшатнулась, разглядела выключенную мигалку, сделала еще шаг назад прямо в сугроб и замерла. Машина отдалялась, мигалка продолжала дремать на крыше. Их с Нютой разделял уже один столб. Потом два. За третьим мелькнули темные кудри, которые тут же спрятались под шапочкой. Мигалка ожила, полыхнула красным и синим. Взвизгнула сирена, машина прислонилась к обочине.
– Гражданочка, сюда подойдите, – раздался усиленный мегафоном голос. Из приоткрытого окошка нехотя высунулась ладонь в белой перчатке. – Документики предъявите.
Нюта смотрела, как Тая с усилием отлепляется от столба, как шагает к машине, вкладывает в руку холодовика удостоверение личности и замирает. Лицо ее заостряется и становится неживым. Нужно было отвернуться, продолжить движение от опасности до безопасности. Жертва уже выбрана, и если не провоцировать, фокус внимания не сместится.
«Просто иди, – шептал в голове голос Славика. – Не беги, не тормози. Иди как шла».
И Нюта сдвинулась с места. До остановки оставалось метров триста, не больше. Считай, уже на месте. А там – прыгнуть в автобус, в любой, и плевать, куда он поедет. Главное – подальше.
– Ну и чем вы тут занимаетесь, Таисия Игоревна? – поинтересовался холодовик уже без мегафона. Так что Нюта уловила плохо, но могла додумать его интонацию с деланой ленцой. И сбилась с шага.
– Прогуливаюсь, – ответила Тая.
Ее – звонкую, чуть дрожащую – Нюта прекрасно расслышала. И окончательно остановилась.
– Прогуливаться в неустановленных местах у нас запрещено, Таисия Игоревна, – все так же лениво заметил холодовик.
Щелкнула дверца, скрипнуло сиденье, с которого он начал подниматься, выбираясь наружу. Нюта теперь слышала каждый звук, и голова сама собой вжималась в плечи.
– Да я к остановке иду! Мне домой надо.
– Ну сначала мы в участок проедем, а там разберемся…
– Она со мной! – выпалила Нюта на одном выдохе. – Слышите? Со мной! – Нащупала во внутреннем кармане шершавую бумажку и пошла на холодовика, выставив перед собой зажатую в пальцах повестку из министерства.