Первый год — куры. Следующий — овцы. Затем — свиньи. Когда жители наконец осознали, что в загонах для скота появляется всё больше пустых мест, Джеку было девять. Где-то так. Шёл третий год с тех пор, как Авель появился в реке.
Крестьяне осознали серьёзность положения и начали охранять пастбища. Уровень пропаж перестал походить на естественный падёж — болезни там, ещё что-нибудь.
Поначалу думали на хорьков и лисиц. Может, куниц. Редко, но и волки бывают. Пастбища находились рядом с лесом, так что лесному зверю пробраться туда было не невозможно.
Крепкие мужчины с плугами и граблями в руках бодрствовали ночами у изгородей. С твёрдой решимостью уложить любого, кто посмеет приблизиться хоть на шаг.
Но тела, измотанные трудом от рассвета до заката, не могли победить одолевающий сон. Голова всё ниже клонилась, веки слипались, а там — глядь — уже сидишь на сырой земле, и рассвет застаёт тебя врасплох. А зверь — неизменно исчезнувшим.
Та же история повторялась, когда жители выходили в дозор целой толпой. Кто бы это ни был, он был настолько бесшумен, что никто из стольких людей не слышал даже шагов.
Из последних сил сопротивляешься тяжелеющим векам, очнёшься — а овца, что только что кормила ягнёнка, исчезла.
К тому времени среди жителей начал потихоньку разрастаться страх перед неуловимым грабителем. Двери в домах плотно закрывались, на ночь задвигались тяжёлые засовы. Общий скот с общего пастбища перевели в отдельные хлева.
Между людьми стали прорастать семена недоверия. Если не лесной зверь — то кто поручится, что не украл тот, с кем вместе стоял на страже?
Прежде, бывало, без утайки говорили, сколько зёрен осталось в амбаре, а теперь заводили лишь пустые разговоры. Это тоже началось тогда.
— Эмили, у тебя на башмаках много сена налипло.
— Ага, вчера телёнок родился… Ой, господи, вот голова дырявая. Я ведь растопила очаг и вышла!
Всё чаще стали попадаться на глаза сцены, где люди намеренно уходили от разговоров о скоте.
Дети по-прежнему носились по полям, будто не замечая тревог взрослых, но и они подсознательно ощущали мрачную пелену, опустившуюся на деревню.
И всё же старания не прошли даром — какое-то время грабежи словно прекратились. Люди вздохнули с облегчением. Мысль о том, что всё наконец позади, разбилась на следующее утро перед взломанным замком и развороченной изгородью. Исчезли два петуха, что возвещали рассвет. В пустом курятнике кружились перья.
Крестьяне были в ужасе. Может ли лесной зверь быть настолько огромным, чтобы сломать изгородь и взломать замок? И при этом бесшумно открыть курятник и исчезнуть? Если человек… то возможно ли такое?
— У-у-у…
Собака, сторожившая курятник, зарылась мордой в землю и скулила. Хвост поджат. Явный страх — она что-то видела и чего-то боится.
Жители не решались высказывать вслух свои сомнения насчёт этого странного явления. Слишком боялись, что, произнеся это, они сделают его реальностью.
Оно могло уже быть реальностью. У них в горле застряло зловещее предчувствие, что причина всех этих пропаж — не зверь и не человек, а нечто иное.
К тому же тот факт, что впервые вместо одного животного пропало сразу два, стал для них сильным потрясением. Голову заполонил страх: не разгневали ли они это существо понапрасну своими суетливыми хлопотами.
***
Пока деревня плыла в море молчания, приближалось полнолуние. В тот день луна почему-то казалась больше обычного. Словно она, издалека наблюдавшая за людьми, вдруг приблизилась вплотную и уставилась в упор.
Джек изо всех сил пытался стряхнуть с себя ползущую по телу зловещую дрожь. Он проснулся от позывов. Мать, едва стемнело, торопливо загнала его в дом и заперла дверь на засов, наказав не выходить после заката.
Увидев впервые такое испуганное лицо матери и её уговоры, он даже не решился сказать, что хочет выйти по нужде.
Вот почему ему пришлось проснуться среди ночи. Он осторожно приоткрыл дверь в темноте. Стараясь не разбудить семью, ступал бесшумно.
Выбравшись наружу, Джек искал уборную. Это был дом, в котором он прожил всю жизнь. Нормально было бы найти всё с закрытыми глазами. Но в ту ночь почему-то всё казалось далёким.
Словно он бродил босиком не по двору перед домом, а по тёмному лесу, где не было ни проблеска света. Словно заворожённый, он кружил на месте, пока наконец не вспомнил, что уборная находится рядом с хлевом.
Проходя мимо хлева, где спали четыре курицы, три овцы, две свиньи и одна корова, он обернулся — скорее по наитию.
Ничего не могло случиться. Отец и мать обшили плетёный загон крепким дубом и проверяли его в последний раз перед сном.
В обычный день он пробежал бы мимо, даже не глянув. С какой стати ему, среди ночи, разглядывать спящую скотину?
Может быть, он обернулся из-за странного лунного света. Луны, смотревшей на него с жутким, изучающим прищуром.
И в её бледных лучах стояла фигура, вся в крови.
— А-а-а-а-а-а!
Бах! Джек покатился навзничь. Он безумно пополз назад, отталкиваясь локтями от неровной земли. В месиве крови разверзлась широкая пасть. Кусочки мяса, застрявшие между зубов, вонзились в зрачки Джека.
— А-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а! Мама! Папа!
Алая улыбка на фоне луны стала последним, что он увидел. Джек потерял сознание. Сквозь намокшие штанины просочилась моча.
Джек знал имя этого чудовища.
***
На следующее утро Джек не помнил событий той ночи. Он лишь ощущал странный дискомфорт, слыша, как взрослые перешёптываются, что скот цел.
— Мама, сколько у нас было животных?
— Шесть. И это ты забыл? — пожурила его мать и обрадовалась, что все три курицы, две овцы и одна свинья целы.
А разве не было коровы? — подумал про себя Джек. Но вдруг голова заболела, и он просто забыл.
То, что эту корову он с детства выходил — мыл, кормил, дал ей имя, — все эти воспоминания канули в лету.
***
Авель, наблюдавший за бледным мальчиком, который лежал на постели и как-то странно ощущал пустоту, повернулся и пошёл прочь.
Прошлой ночью ему пришлось изрядно потратить силы, чтобы усыпить проснувшихся людей и внушить им лёгкую путаницу в памяти. И всего-то для какого-то дешёвого фокуса пришлось сожрать целых четыре живых сердца. Да ещё и у этих жалких, тощих домашних животных…
Но результат был. С тех пор как он здесь появился, он постоянно испытывал свои способности, и теперь выяснил, что может внушить целую деревню.
Хотя это лишь косвенное воздействие, и, если вспомнить его лучшие времена, просто смех, — ничего не поделаешь. После заточения каждый раз, когда он поднимается на землю, на него налагают ограничения.
Забавно, что на Джека он и вовсе не тратил сил. Ни обморок, ни потеря памяти не были делом рук Авеля — Джек причинил их себе сам.
Возможно, это бессознательно сработал защитный механизм. Инстинктивное самосохранение от осознания того, что, если докопаться до правды, не выжить…
— Ха-ха!
Авель расхохотался. По телу пробежала дрожь, взорвавшись наслаждением. Ах, он любил этот мир. Люди всегда умудрялись радовать его совершенно непредсказуемым образом!
С тех пор Джек, видя Авеля, испытывал к нему какую-то смутную тревогу и неприязнь. Он не впадал в панику, как в ту ночь, но тело, помнившее ту беду, реагировало инстинктивно.
Авелю это казалось чрезвычайно забавным. Поэтому он то и дело дразнил его, задевая за живое.
Один из способов — отвечать улыбкой на заворожённый взгляд девушки, в которую Джек был тайно влюблён. Тем самым он провоцировал мальчика на гнев и ненависть. Исключительно ради собственного удовольствия.
***
С тех пор как три года назад он опозорился, отправившись к Софи, в Джеке произошла ещё одна перемена. Он стал коситься в сторону церкви, к которой раньше не проявлял ни малейшего интереса.
Священник Маркус, единственный в этих владениях, не пользовался у детей популярностью. В том возрасте, когда в самый раз носиться сломя голову, разве станешь слушать проповеди о терпении и воздержании?
— …Есть кто?
Джек осторожно просунул голову в дверь. Старый коридор часовни встретил его тишиной. В узких, маленьких витражах набилась пыль.
Священник стоял у алтаря в конце коридора. Он как раз старательно протирал статую тряпкой.
— Джек. Что случилось?
Заметив его, Маркус выпрямился. Джек замялся.
— Ну… это…
— Ничего страшного. Говори.
Маркус мягко подбодрил его. Джек поколебался и открыл рот:
— Это… ну… насчёт Авеля.
— Авеля?
— Он как-то…
Джек не знал, как выразиться. Как объяснить то неприятное, гнетущее чувство, которое он испытывал, стоило ему увидеть Авеля?
— Джек, Джек. Я знаю.
— Что? — Джек вздрогнул от слов Маркуса.
Знает?
— Тёмные чувства, что поднимаются из глубины твоей души. Зависть, ревность, гнев… всё это дьявольские искушения.
Маркус взял руку мальчика, который смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— То, что Мариетте нравится Авель, — это вне твоей воли. Но не ненавидеть Авеля — это в твоей воле. Ведь Авель не виноват, правда?
— Что вы такое говорите! — Джек грубо вырвал руку.
Его лицо залили краска стыда, обида и смятение. Маркус с сочувствием посмотрел на мальчика, который думал, что никто не знает о его безответной любви к Мариетте.
— Не вина Авеля, что ему достаётся немного больше любви. Конечно, надо следить, чтобы он не загордился… Джек, даже если сейчас Мариетта не смотрит на тебя, если ты будешь жить по заветам Писания, ты вырастешь мужчиной, которого она сможет уважать.
— Я не из-за Мариетты! — выпалил Джек.
Уши у него покраснели до самой макушки. Конечно, и из-за этого тоже… нет, а есть ли другая причина? Кроме этой?
Не в силах справиться с поднимающимися вопросами и замешательством, Джек выбежал из часовни. И столкнулся с Авелем.
— Ах!
Джек коротко вскрикнул и плюхнулся на землю. Авель, не сдвинувшись с места, стоял у входа и протянул ему руку. Уголки его аккуратных губ были изогнуты в улыбке.
Джек, глядя на него снизу вверх широко открытыми глазами, только переводил дух. Словно его в самой чаще леса застал зверь. Пристально смотревшие на него глаза Авеля плавно скользнули вверх.
— Святой отец, я принёс пожертвование.
Он опустил руку, протянутую в пустоту, и зашагал по коридору к алтарю. Джек так и остался сидеть на земле, бессмысленно глядя ему в спину.
Авель покосился на мальчика, который дрожащими ногами пытался подняться.
Больше глав в нашем телеграм канале t.me/insomnianovells
Спасибо, что читаете с нами!
