Контент удален!

Его звали Ирфус Грасиан. Наследник великих земель Каласка и старший сын семьи Грасиан, которому в этом году исполнилось тридцать два.

Конечно, стоило ему так представиться, как половина собеседников подскакивала на месте. И реакция у них обычно была одинаковой:

— Тридцать два?

А остальные не подскакивали только потому, что их статус был ниже. И такие обязательно потом добавляли:

— Сэр Грасиан, признаться честно, когда я впервые услышал ваш возраст, то был поражен. Ни за что бы не подумал, что вы так молоды.

Ничего не поделаешь. Ирфус от природы отличался от остальных мощным телосложением.

К тринадцати-четырнадцати годам он вымахал так, что смотрел взрослым в глаза на равных, да и в плечах раздался до безобразия.

К восемнадцати годам его тело уже ничем не уступало телу безупречно натренированного рыцаря.

С лицом дела обстояли так же. Как только сошла детская припухлость, черты лица огрубели до предела, а щеки покрылись черной как смоль бородой еще до того, как с них успел сойти невинный юношеский румянец.

Еще до совершеннолетия Ирфуса мать стала отказываться от его ласковых поцелуев, заявляя, что это выглядит жутко. Разумеется, Ирфус не сдавался и отплачивал ей крепкими объятиями и двойной порцией поцелуев.

С такой-то внешностью — какой, по-вашему, была его юность?

Родители, совершенно не догадывавшиеся о том, что на самом деле он очень ранимый мальчик, судили лишь по его взрослой наружности и то и дело подсовывали ему невест.

Ирфус приходил в ужас.

— Да хватит уже таскать мне невест! Мне же всего восемнадцать!

Мать отвечала ледяным тоном:

— Ирфус, скажу тебе прямо. Ты и сейчас-то не похож на молодого жениха. А что будет, когда ты достигнешь брачного возраста?

Юноша, хранивший в глубине души чистые чувства, нежные, как распускающийся цветок, был глубоко ранен словами матери.

— Боже, как вы можете такое говорить? Но мне все равно. Я женюсь по любви!

Тут отец вытаращивал глаза и строгим голосом заявлял:

— Сын мой, так для этого же нужно заводить романы! Какая может быть любовь, если тебе лень бывать в свете?

Ирфус хватал отца за плечи и с искренним лицом отвечал:

— Отец, я сторонник естественных знакомств!

В ответ на это чистосердечное признание отец почему-то рассвирепел и впервые за двадцать с лишним лет достал копье. Размахивая острым лезвием, он выгнал сына из дома.

Но Ирфус решил, что так даже лучше. Он прямиком направился в орден святых рыцарей и вступил в его ряды — туда родители не смогли бы совать ему невест.

Пусть решение и было импульсивным, жизнь в ордене пришлась ему весьма по вкусу. Будучи от природы любителем суровых тренировок, он с радостью отдавался строгой муштре паладинов.

А главное — его покорило Божье учение.

Его Бог говорил так:

Возлюби. Всякая жизнь — дитя Божье, посему возлюби каждую жизнь.

В оруженосцах он пробыл недолго. Благодаря врожденной силе, унаследованной от отца, и рыцарскому таланту Ирфус вскоре стал сопровождающим рыцарем великого паладина, сэра Филиппа.

Служба сопровождающим рыцарем тоже не затянулась. Жизнерадостный сэр Филипп поспешно посвятил его в рыцари со словами: «Отдавая дань уважения твоему поразительному мечу и еще более поразительно старому лицу». Иными словами — по той весьма неприятной причине, что зрелая внешность Ирфуса никак не подходила для роли послушника.

Так Ирфус стал полноправным паладином.

А спустя несколько лет...

Разразилась война.

Это было не поле брани паладинов и не священная война. Это был конфликт между кровными родственниками-королями, разгоревшийся после смерти дряхлого монарха.

Чтобы расколоть братскую любовь, казавшуюся прочной, как каменная плита, оказалось достаточно одного-единственного клина под названием «право наследования», вбитого в крошечную трещину. А по клину этому били молотом алчные придворные лизоблюды, озабоченные лишь тем, как бы набить собственные брюха.

Так расстановка сил на континенте раскололась надвое. Старший брат Бриан опирался на свою легитимность, а младший, Сидней, переманивал лордов на свою сторону благодаря врожденному лидерству и обаянию.

И была его семья — семья Грасиан.

Грасианы являлись побочной ветвью этой королевской династии.

Однако земли Грасианов, Каласка, находились в глубокой провинции, вдали от столицы. Главам семьи из поколения в поколение была совершенно чужда жажда власти, из-за чего они уже несколько веков жили полностью изолированно от столичного аристократического общества.

Иными словами, если бы они захотели закрыть на раздоры глаза, то запросто могли бы это сделать.

Но проблема заключалась в том, что отец Ирфуса, сэр Лантимос Грасиан, несмотря на внешность бурого медведя, внутри был мягким, как спелая хурма.

Он до сих пор считал своим наследником неблагодарного сына, который сбежал из дома десять лет назад и ни разу не подал весточки.

Вместо того чтобы вычеркнуть непутевого отпрыска из родословной, отец каждый год отправлял пожертвования ордену, в котором тот служил, а самому сыну каждый сезон посылал новые ткани. В складках этих тканей неизменно прятались предложения о браке — старик так и не сдался.

И пусть со временем среди кандидаток в невесты становилось всё больше несчастных разведенок, суть была не в этом. Главное, что отец оказался донельзя мягкотелым человеком.

В тот день, когда Ирфус узнал, что сэр Лантимос Грасиан, которому перевалило за сорок и близилось к пятидесяти, откликнулся на призыв короля, он снял доспехи паладина.

Жизнерадостный сэр Филипп, ничуть не удивившись, произнес:

— Сэр Грасиан, так ли важно, в каких доспехах и под каким знаменем сражаться? Наше предназначение не только в том, чтобы олицетворять доблесть ордена. Мы — защитники великой Божьей любви!

Сэр Филипп похлопал его по плечу и громогласно напутствовал:

— Возвращайся в свои земли и сражайся ради тех, кого любишь!

Растроганный Ирфус ответил:

— Сэр Филипп, я тронут вашей любовью и дружбой. Могу ли я в порыве пылких чувств обнять вас и поцеловать в щеку?

Сэр Филипп со смехом ответил:

— Проваливай давай.

Так Ирфус возглавил рыцарей Каласки и отправился на поле боя.

Однако...

Там творился кромешный ад.

И больше ничего.

Священные обеты разбились вдребезги в первый же день.

Всякая жизнь — дитя Божье, посему возлюби каждую жизнь...

На терзания из-за нарушенной клятвы не оставалось времени. Враги были до крайности бесчеловечны.

Вероломный король Сидней, возжаждавший престола и поднявший мятеж против родного брата, собрал вокруг себя неверных предателей и сколотил жестокую армию. Чтобы сражаться с ними, паладину пришлось собственными руками перечеркнуть прежние клятвы.

Он быстро перестал считать жизни, оборвавшиеся от его копья и меча.

Смерть стала обыденностью.

Он приучился как ни в чем не бывало отрывать куски хлеба руками, перепачканными в крови и плоти, и спать на груде трупов.

Он маршировал, нападал, убивал, грабил, брал города и снова маршировал.

Чтобы задобрить солдат, он позволял им бесчеловечное мародерство. Объединялся с предателями. Научился как ни в чем не бывало любезничать с бесчестными и неверными людьми.

Тянулись дни, когда ради выживания приходилось пить яд.

Ирфус, который давно снял доспехи паладина, но в глубине души всегда хранил Божьи заповеди, больше не мог называть себя паладином.

Он опустился до состояния свирепого зверя. Скажут бежать — бежит, скажут рвать на куски — рвет!

И конец этого свирепого зверя был ужасен.

Они попали в ловушку. Мишенью стал авангард Волчьего Рыцаря — самые доблестные воины короля Бриана, истребившие больше всего вражеских рыцарей.

Рыцари Сиднея, что беспомощно отступали, провоцируя погоню, вдруг развернулись и приняли бой, и в то же мгновение со всех сторон черной тучей хлынули враги. Пути к отступлению были отрезаны.

Ирфус нутром почуял, что это конец. Однако он сражался до последнего.

Когда он пришел в себя, рядом никого не осталось. Ни врагов, ни союзников.

Он воткнул копье в гору трупов и тяжело осел, привалившись к древку спиной. Повсюду буйным цветом распустилась смерть. И скоро он сам станет ее частью.

И в этот момент...

Сквозь вой ветра послышался голос его наставника, сэра Филиппа:

Сражайся ради тех, кого любишь!..

Внезапно перед глазами ясно предстали лица родителей — они казались размытыми все то время, что он был вдали от дома. Ожили забытые пейзажи родного края. Друзья ничуть не обрадуются его славной смерти!

Ирфус широко распахнул глаза. Телесная боль, о которой он на миг забыл в предсмертном оцепенении, нахлынула вновь. В глазах опять помутнело. Но он стиснул челюсти так, что едва не скрошил зубы.

Я не хочу вот так сдохнуть, как зверь!

Он понял, что должен сражаться. Ради тех, кого любит, и ради того, чтобы любить их всем сердцем. Ему предстояло дать бой подступившей вплотную смерти.

Опираясь спиной на древко копья, Ирфус, пошатываясь, поднялся. Его верный конь подошел к нему, с шумом выпуская пар из ноздрей.

Собрав последние силы, он взобрался в седло. И, чтобы оторваться от преследователей, которые вот-вот должны были нагнать его, ринулся в незнакомый лес.

И там он встретил её.

Свою судьбу, которую он искал всю жизнь. Возлюбленную, что положила конец бесчисленным дням бессмысленного ожидания. Единственный ответ на все вопросы, из которых состояла его жизнь.

Синке. Синкерус Грасиан.

Свою жену.

***

В их первую встречу он был не в своем уме. Иначе и быть не могло.

Лес, куда он ринулся полумертвым, оказался бескрайним, словно океан. Находясь в полубессознательном состоянии, он продержался в седле целых двое суток.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на земле один возле какого-то дома.

Коня рядом не было. Видимо, его верный скакун, порой соображавший лучше хозяина, все-таки отыскал жилье и оставил его там.

Он постучал в дверь, прося о помощи. Открыла ему старуха, похожая на ведьму.

Смерив его взглядом с ног до головы, она разрешила ему воспользоваться колодцем.

Ирфус выпил целых две бадьи колодезной воды. Когда он утолил жажду, старуха завела его в дом и предложила чашку чая.

Старуха невозмутимо произнесла:

— Господин рыцарь, девчонка, что убежала по поручению, скоро вернется и приготовит поесть, а пока выпейте-ка это.

Старуха наверняка и не подозревала.

Что человек перед ней — прославленный рыцарь, постоянно подвергавшийся угрозам убийства, а потому до крайности чувствительный к чужой враждебности и жажде крови.

Ирфус тут же схватил старуху за загривок и влил чай ей в разинутый рот. Лицо завизжавшей гусем старухи в одно мгновение побагровело.

Он швырнул хрипящую старуху, схватившуюся за горло, на пол, а сам рухнул на кровать.

Его разбудил голос — нежный, как легкий ветерок, и прекрасный, как сон.

— ...Я пришла.

Раненый зверь в горячечном бреду приподнялся. Бесшумно, пошатываясь, он двинулся на звук голоса, словно призрак, рыщущий в поисках новой жертвы, чтобы утащить её в могилу.

Там была она.

Перед камином, источавшим тусклый свет. Прекрасная девушка, сияющая ярче этого слабого багрового свечения, присела на корточки и ковыряла кочергой в золе.

Ее золотистые волосы сияли, как утреннее зарево, разливающееся по легким облакам, а крошечный профиль казался свежим, как упругий летний плод.

Её пухлые щеки сохранили детскую припухлость — на вид ей можно было дать от силы лет двадцать. Однако скрытое под невзрачным льняным платьем тело оказалось настолько зрелым, что перехватывало дыхание.

Она беспечно протянула изящную руку, отыскала в золе умирающий уголек и, набрав воздуха в ароматную пышную грудь, выдохнула — фу-у-х, — направляя сладкое дыхание на искру... и вдыхая жизнь в него самого.

Однако вскоре девушка отложила то, что держала в руке, и поднялась.

Ее ясные голубые глаза были скорее прозрачным зеркалом. В них отражался беглец, едва выживший на поле боя, где смерть была делом обыденным, — зверь, из-за ран ставший лишь свирепее.

— Прости.

Зверь протянул пропитанную кровью руку и обхватил тонкую девичью шею.

Но.

По его руке разлилось щемящее тепло, словно в кулаке оказался потерявший мать птенец.

Трогательная до жалости мягкость, испуганное биение пульса.

Ощущение жизни.

Так она пробудила в нем последние крупицы человечности.

Он тяжело выдохнул.

Даже если бы она не объяснила своё затруднительное положение голосом, звонким, как у горной птички, он все равно не смог бы причинить ей вред.

Он действительно был на пределе.

На этом свирепому зверю пришел конец.

***

За этим последовало умиротворенное покаяние.

Девушка обняла его мягкими руками, уложила в постель и заботливо выходила. А бессовестный зверь вовсю наслаждался тем, что стал недостойным получателем этой самоотверженной заботы.

Он украдкой, словно облизывая, разглядывал её круглый лоб, на котором бисеринками выступил пот, и испытывал низменное блаженство от прикосновений её рук, гладивших его раны.

А когда обессиленная девушка уснула рядом с ним...

Честно говоря, Ирфус к тому времени уже немного восстановил силы.

Поэтому он без труда мог бы поднять девушку, легкую, как охапка полевых цветов, и переложить в безопасное место. Бывший паладин так и должен был поступить.

Но он этого не сделал.

Ирфус приподнял её, удобно уложил, а затем свернулся рядом, словно затаившийся зверь.

Он долго смотрел на её мирно сомкнутые веки, мерцающие словно жемчуг, и на слегка приоткрытые губы, из которых вырывалось тихое сладкое сопение.

В этот момент на него снизошло невероятное спокойствие.

Чувство, похожее на облегчение, что разливается в самых глубинах души лишь после того, как вернешься из растянувшегося на долгие годы странствия, ляжешь в уютную постель и осмыслишь пройденный тяжелый путь.

Чувство, что завтра ждёт новое начало, но сегодняшний день, ставший наконец совершенным, наполнен до краёв.

Бывший паладин внутри него испытывал кое-какие сомнения, но он подумал:

Доспехи паладина я ведь давно снял.

Мужчина, который по собственной прихоти радостно метался от паладина к зверю и обратно, вглядываясь в спящее лицо девушки, прошептал:

— Да, малышка. Паладин, сражавшийся на покинутом Богом поле боя, и девушка, попавшая в лапы ведьмы-бандерши, наконец-то вернулись туда, где и должны быть. Пусть мы еще не совершенны, но мы нашли самую важную деталь. Эту случайность не объяснить иначе как божественным провидением.

Стоило этим словам сорваться с его губ, как неведомая прежде мягкая дрожь накатила теплой волной.

Чувство, которое он втайне высек в самой глубине своего сердца и которое было скрыто под толстым слоем крови, вспыхнуло.

Возлюби.

Возлюби.

И если в следующее мгновение он обнял её за тонкую талию и прижался головой к благоухающей, мягкой груди, то вовсе не потому, что был неблагодарным мерзавцем.

Просто он нашёл недостающий фрагмент, который так долго искал.

Израненному и слабому, ему ничего не оставалось, кроме как занять своё место. Хоть это и звучит как оправдание.

***

— Господин Волк, подойдите к камину, пожалуйста.

— Да-да.

Ирфус крепко обнял Синке обеими руками и направился к камину. Поставив маленькие ножки на его ступни и уютно устроившись в его объятиях, Синке тоже зашагала к камину, переваливаясь вместе с ним.

В котелке над огнём булькало сливочное рагу.

Пока она проверяла, доварилась ли репа, и пробовала рагу на соль, Ирфус тоже зря времени не терял.

Уткнувшись носом в её собранные на затылке волосы, он вдыхал её аромат, смешанный с тёплыми запахами кухни, а потом, низко склонившись, принялся жадно целовать её шею, покрытую нежным светлым пушком.

Синке повернула голову, потёрлась нежной щёчкой о его грубую небритую щеку и позвала сладким голосом:

— Господин Волк.

— Да, малышка.

— Вас когда-нибудь любила повариха?

Ирфус усмехнулся, глядя на огромную деревянную миску в её руках, до краёв наполненную рагу.

Не выпуская её из объятий одной рукой, он взял свою миску и направился к столу. Они сдвинули стулья вплотную и ужинали, прижавшись друг к другу так тесно, что их руки то и дело сплетались.

— Господин Волк, завтра я схожу на пруд.

— На пруд?

— Да. Если закинуть сеть, можно наловить мелкой рыбёшки. Я пожарю её для вас, будет очень вкусно.

Синке беззаботно щебетала, тонкими пальчиками отщипывая хлеб и бросая кусочки прямо в миску Ирфуса.

— Господин Волк, а рыбачка вас когда-нибудь любила?

Ирфус с нежностью смотрел на Синке, сияющую ослепительной улыбкой, словно залитый солнцем цветок.

За те несколько дней, что они провели вместе, ей становилось всё лучше.

Вчера вечером она больше не упоминала о призраке по имени Сише, бродящем вокруг дома. И не смотрела пустым взглядом в окно, за которым никого не было.

— Я больше ни за что не пойду в рыбную лавку в деревне. Из-за бабки Вини, которая обожала рыбу, мне приходилось ходить туда через силу, но теперь-то в этом нет нужды.

Виня. Ирфус испытывал безмерное отвращение к этой старой карге-сутенёрше.

Эта тварь, которой самое место в аду, поила Синке чаем, вызывающим паралич и галлюцинации.

— Хозяин лавки, эта Рыба, ужасно злой.

Ирфус, молча слушавший её болтовню, решил проверить её состояние и переспросил:

— Хозяин рыбной лавки — рыба?

— Ага. Тело человеческое, а голова рыбья.

Синке разрезала кусок репы деревянной ложкой и пояснила:

— В нашей деревне нет людей. Здесь живут другие создания.

Чтобы скрыть жалость в глазах, Ирфус опустил веки и прижался губами к золотистым волосам Синке.

По словам Синке выходило, что в деревне совершенно нет людей, а вместо них живут другие существа.

Её галлюцинации отчасти опирались на реальность. Хозяин рыбной лавки — рыба, кучер повозки — конь. Бродящие по улицам свиньи, коровы, псы. Священник в храме — белый козёл.

Ирфус уже видел людей с такими же симптомами.

Солдат на поле боя.

Они дрожали всем телом и с безумными, запавшими глазами говорили:

— Враги больше не кажутся нам людьми. Они выглядят как нечто иное в человеческом обличье.

Боль застилала им глаза.

Одних со временем отпускало, другие так и оставались в плену этих видений. Это было видно по их лицам.

Те, кому становилось лучше, с невозмутимым видом возвращались к прежней жизни, словно никогда не говорили ничего подобного, а те, кого не отпускало, вечно дрожали от тревоги с бледными лицами, пока окончательно не теряли рассудок.

И уж конечно, он не позволит Синке закончить вот так.

Снова открыв глаза, он склонил голову, заглянул Синке в лицо и спросил:

— Синке. А как же я? Каким ты видишь меня?

Синке подняла на него ясные, как капли воды, голубые глаза.

Она лучезарно улыбнулась и ответила:

— Сначала я думала, что вы волк. Но вы оказались человеком.

Ирфус улыбнулся в ответ, мысленно составляя картину её состояния.

Похоже, из-за чая Вини Синке перестала воспринимать как людей тех, кто представлял для неё угрозу.

В её мире людьми оставались лишь она сама, добрая к ней проститутка по имени Сише да сутенёрша Виня.

А теперь появился и он. Мужчина, который её любит.

— Ирфус.

С хриплым, рокочущим выдохом он прошептал ей на ухо своё имя.

— Это имя мужчины, который тебя любит, Синке.

Синке повернулась и юркнула в его объятия. Мягко прижавшись к нему своим гибким телом, она обхватила маленькими ладошками его заросший подбородок и принялась легонько поглаживать щеку тонкими пальчиками.

От этих прикосновений его разум затуманился.

Пухлые розовые губы Синке, мягкий кончик язычка и сладкое, как мёд, дыхание сплелись воедино, рождая на свет его имя:

— Ирфус.

Наверное, именно это чувствуешь, когда почитаемое тобой божество произносит твоё имя.

Ирфус почувствовал, как его сердце вспыхнуло, словно обратившись в раскалённый уголь.

Охваченный возбуждением, он стремительно смахнул всё со стола. Одно из яблок покатилось по доскам и упало на пол, но ему было плевать. Он подхватил Синке и повалил на стол.

Мелко дрожащими руками он торопливо задрал подол её платья — и тут его словно громом поразило.

Он ошарашенно вскрикнул:

— Синке…!

Его шаловливая возлюбленная откинула голову и заливисто рассмеялась.

— Почему ты без белья?! И давно ты в таком виде?!

— Секрет.

Наивный рыцарь-защитник, который весь день катал повредившую ногу Синке на своих ступнях, преданно служа ей ковриком, и впрямь ни о чём не подозревал.

Кто бы мог подумать, что эта целомудренная леди, усердно хлопотавшая по дому и принимавшая его ухаживания, на самом деле всё это время легонько тёрлась о него пухлой голой попкой, не надев под льняное платье ровным счётом ничего.

Он был поражен тем, что все это время так легко позволял себя дурачить. Но вместо злости он испытал такой восторг, что в голове помутилось.

Он исступленно повторял имя своей возлюбленной, уткнувшись носом в её белоснежное лоно. Обхватив губами пухлый лобок, он с жадностью втянул его в себя, словно хотел проглотить целиком, и Синке тут же зашлась судорожным стоном.

Заострив кончик языка, он провёл им по влажной щелочке, а затем проник глубже, слизывая соки с упругих лепестков. Вкус у неё был пошлым.

Оторвавшись от её сокровенного места, он произнёс:

— Милая Синке. Теперь я прекрасно понимаю, о чём ты думала, когда лежала в моих объятиях без белья. Наверняка о чём-то милом и пошлом, да? Потому у тебя такой милый и пошлый вкус.

Он раскрыл ладонь, накрыл её лоно, насквозь промокшее от её соков и его слюны, и мягко потер.

Его чуткие пальцы улавливали каждое подрагивание разгорячённого лона. Набухшая от прилившей крови, упругая горошина удовольствия, крохотная розовая дырочка, которая пульсировала, словно от голода ища, что бы проглотить…

Растирая её лоно грубой рукой, он сказал:

— Чувствуешь? Твоя дырочка так и умоляет меня.

— Ах, м-м...

— Почувствуй. Стоит мне только прикоснуться, как она начинает пульсировать, сглатывая пустоту. И откуда она только знает, что нужно вот так истекать сладким соком?.. Синке, что ты хочешь проглотить? Чего ты так жаждешь?

Синке, тяжело дыша и выдыхая сладкие вздохи, без промедления ответила:

— Только не язык.

Он тяжело выдохнул, словно человек, разом опрокинувший в себя стакан крепкого пойла, и погладил маленькую дырочку подушечкой среднего пальца.

Приоткрытый вход был скользким от влаги, а внутри — так горячо, мягко и глубоко... Палец втянуло внутрь, словно магнитом.

Ирфус завороженно смотрел, как розовая дырочка проглатывает его грубый толстый палец.

Осмелев, он плавно протолкнул внутрь и указательный палец. Мышцы тут же плотно сжались. Внутри было так узко, что даже для двух пальцев еле хватало места.

Он осторожно пошевелил пальцами, и Синке тут же отреагировала.

Её очаровательный, слегка приподнятый животик мелко задрожал. Горячие мягкие стенки сжались, посасывая всего два его пальца, и этот проход был настолько узким, что у Ирфуса от нежности на глаза навернулись слёзы.

— Синке, Синке.

— Ах, м-м...

— Тебе хорошо? Не больно?

— Не знаю. Это как-то... странно... Мне так стыдно...

— Только стыдно? Это ничего. Ты сейчас просто очаровательна. Смущайся на здоровье.

— Н-нет, не больно.

— Пока не больно. Но что же делать... Говорят, первый раз для женщины бывает болезненным до слёз.

Синке крепко прижала к себе задравшийся подол юбки, скомканный словно букет цветов, и, широко раздвинув бёдра, произнесла:

— Ничего страшного. Раз это вы, господин Волк... я согласна.

Волк глухо зарычал от возбуждения.

— Ох, Синке.

— Вы говорите, что будет больно... но мне почему-то совсем не страшно. Ох... когда вы так прикасаетесь ко мне... это так приятно. Пожалуйста, не останавливайтесь... ласкайте меня ещё...

— Так вот чего тебе хотелось. Потому-то ты и трусики не надела... Милая моя. Я буду ласкать тебя. И сейчас, и всегда...

Он склонил голову, словно в покаянии, и дрожащими руками сосредоточился на возложенной на него священной миссии.

Облизывая нежную плоть её лобка, напоминающую мягкое хлебное тесто, он отыскал крошечный набухший клитор.

Этот бугорок, похожий на бутон полевого цветка, оказался невероятно чувствительным: стоило ему мягко пройтись по нему кончиком языка, как она тут же отреагировала.

— Ах! Ох, м-м, а-а-ах..!

От её пронзительного вскрика упругие стенки резко сжались. Ирфус почувствовал, как все его чувства до предела обострились, сосредоточившись только на ней.

Его большие уши навострились, ловя каждый звук её голоса, а все ощущения тела сфокусировались на пальцах, утонувших в её лоне.

Когда он задвигал запястьем, толкая два пальца внутрь, Синке податливо принимала их, судорожно сжимаясь вокруг них.

— Ах, м-м-м, а-а-ах...

Её личико с наморщенным прелестным носиком, словно она из последних сил сдерживалась, выглядело дьявольски соблазнительно. А эти бесстыдные движения бёдрами, которыми она слегка подавалась навстречу в такт его пальцам...

— Синке, какая же ты испорченная девочка.

С непристойным хлюпаньем её проход постепенно становился всё шире. Теперь можно было войти гораздо глубже.

Массируя клитор большим пальцем, он резко протолкнул два других до самого конца. Настолько глубоко, что костяшки пальцев утонули в нежных лепестках.

— Ах, а-а-а-ах..!

Её крик сорвался на дрожащий стон. И точно так же податливо расслаблялось всё у неё внутри.

Ирфус довольно улыбнулся. К счастью, похоже, ей это занятие приходилось по вкусу.

Непрерывно поглаживая набухшую горошину, он продолжал ритмично трахать её пальцами. Ирфус целовал её напряжённый, приподнятый низ живота, затем погрузил кончик языка в очаровательный пупок и облизал его.

Он скользил губами всё выше, очерчивая изгибы её плоского живота.

Внезапно Синке обеими руками потянула вверх одежду, которую до этого прижимала к себе. Её упругие груди тут же вырвались на свободу.

Девочка моя, Синке! Что же ты творишь?

Как её рыцарь-защитник, Ирфус попытался было осадить Синке за столь дерзкое поведение. Однако его губы почему-то уже успели глубоко зарыться в её пышную грудь.

Читать нотации не было времени. Ему едва хватало дыхания, чтобы осыпать её кожу жадными поцелуями. Когда же он, наконец, прикусил сосок, спина Синке выгнулась дугой: её атаковали сразу в три самые чувствительные точки.

— А-а-ах, м-м-м-м..!

Разгорячённое лоно затрепетало, впиваясь в пальцы, что продолжали неистово вдалбливаться в её нутро, словно желая их прожевать.

— Ах, н-нет... не надо...

Внезапно Синке резко замотала головой.

— Ах, нет, хватит, ах, а-а-ах..!

Конечно, Ирфус понимал, что останавливаться нельзя. Её протесты были лишь словами: всем своим телом Синке умоляла его продолжать.

Он прикусил сосок, набухший и тугой, как жемчужина, и с ещё большей силой вонзил пальцы внутрь. В следующее мгновение её нутро до головокружения судорожно сжалось, а тонкая талия выгнулась дугой.

— Ах, а-а-а-а..!

Её мышцы сжались так сильно, что костяшки его пальцев едва не хрустнули. У Ирфуса помутилось в голове.

Каково же будет, когда она обхватит его член?

Он даже не мог себе этого представить.

Чтобы она могла в полной мере насладиться послевкусием оргазма, он принялся покрывать её грудь нежными поцелуями.

Её влажное лоно жадно посасывало его пальцы, она ещё некоторое время трепетала всем телом, а затем бессильно обмякла.

Он медленно вытащил пальцы. Распухшие от наслаждения стенки не хотели их отпускать. Синке лежала молча, лишь её бёдра продолжали мелко подрагивать.

— Синке.

Поглаживая член прямо через одежду, Ирфус позвал её. Его плоть, твёрдая как камень и готовая взорваться от напряжения, плотно прижималась к мускулистому животу.

— Малышка?

Услышав его голос, Синке чуть заметно приподняла уголки губ в слабой улыбке. Её милое личико, утопающее в золотистых, словно солнечный свет, волосах, уже светилось сонной истомой.

Ирфус оказался в весьма затруднительном положении.

Синке слегка приоткрыла рот, мило пошевелила губами и зевнула. Было видно, как её длинные ресницы увлажнились от выступивших слёз.

Ирфус мигом отбросил свои желания, подхватил её на руки и ласково сказал:

— Малышка, пойдём-ка в уютную постель.

Он был паладином. Защитником великой любви. У него был долг — оберегать этот маленький, уютный мир от огромных и жестоких врагов.

Ирфус неуклюже зашагал в спальню, чувствуя, как головка его члена, вставшего едва ли не до солнечного сплетения, упирается в ягодицы девушки на его руках, словно поддерживая их.

***

Нарезая морковь, Синке взяла один кусочек и внимательно его рассмотрела.

Он был очень тонким и ровным.

С тех пор как она перестала пить чай Вини, прошло довольно много времени. Она впервые не пила его так долго.

Поначалу голова раскалывалась, а перед глазами всё плыло, терпеть было тяжело. Волк сказал, что так из организма выходит яд.

К счастью, головная боль и головокружение вскоре исчезли. И тогда всё стало немного чётче. Словно с глаз спала полупрозрачная пелена.

Это было не так уж плохо. Она научилась так красиво резать морковь, а главное — Волк, казалось, был этому рад.

Ей нравилось, когда он улыбается. Стоило ему улыбнуться, обнажив белые зубы, как на её губах сама собой появлялась улыбка, а в груди мягко расцветало тёплое чувство счастья.

Ей нравилось и то, как он обнимал её своими крепкими руками. Впервые в жизни она чувствовала себя под чьей-то абсолютной защитой. В его объятиях она ничего не боялась.

С лица Синке, с нежной улыбкой перекладывавшей тонко нарезанную морковь в большую деревянную миску, медленно сошла улыбка.

Но скоро мне придётся спуститься в деревню.

Ирфус ел очень много. Синке, которая раньше пекла хлеб раз в неделю, теперь приходилось печь его каждые два дня. Да ещё и по две буханки, так что печь забивалась битком.

Муки и дров было запасено достаточно. Хватало и сушёного зерна, и маринованных овощей, была и репа, которую она сама выращивала.

Но Ирфус, словно он и впрямь был волком, кажется, совсем не наедался без мяса. Рано или поздно придётся спуститься в деревню, чтобы его купить.

И что мне тогда делать? А если снова появятся те псы?..

При воспоминании о псах, которые так страшно на неё набросились, её пробрала дрожь. Именно в такие моменты и был нужен чай Вини.

Но Волк сказал: и страх, и боль — всё это часть её самой. И от них нельзя прятаться с помощью яда.

Синке надула губки и подумала:

Но господин Волк не запрещал спускаться в деревню. Просто впредь нужно свести походы туда к минимуму.

На самом деле чаще всего ей приходилось спускаться в деревню по требованию Вини.

Виня то и дело посылала её с поручениями: то ей подавай вино, то хочется рыбы.

В следующий раз куплю сразу много вяленого мяса и ветчины.

Тогда можно будет ходить в деревню лишь изредка.

Однако не только жители деревни причиняли ей страх и боль.

Во-первых, тьма, затаившаяся в лесу. Каждую ночь она просыпалась и вместе с ветром расползалась повсюду, окрашивая весь мир в кромешный чёрный цвет — пугающая сущность.

Хоть тьма и ветер наводили страх, они никогда не причиняли Синке прямого вреда. Зато они приводили с собой призраков.

Мертвецы, похороненные на кладбище, обретали покой, но были и те, кому это не удалось. Они становились призраками и бродили по лесу. Прямо как Сише и Виня.

Эти одинокие создания пытались заманить живых в ночной лес, чтобы отнять тепло их горячей крови.

Синке подумала:

Господин Волк назвал этот чай ядом, но если бы не он и не ангел, я бы не выдержала здесь. Я бы давно ушла за призраками и сама стала одной из них.

Ангел.

Она задумчиво посмотрела в маленькое окошко прямо над столешницей. За окном виднелся залитый солнцем передний двор.

У неё был ангел. Прекрасный, весь белоснежный, с белыми крыльями за спиной.

Ангел появлялся нечасто. Лишь изредка, глубокой ночью.

В детстве Синке часто просыпалась, почувствовав его присутствие.

Ангел появлялся у окна её комнаты и сквозь задёрнутые шторы молча наблюдал за ней.

Поначалу она немного пугалась, но вскоре поняла, что это не призрак, а ангел.

Ангел отличался от призраков. Он был очень красив, и взгляд у него был тёплым. К тому же он был ужасно стеснительным — как только их взгляды встречались, тут же исчезал.

А с какого-то времени...

Ангел стал появляться у изголовья её постели, когда она спала.

Наверное, это началось, когда она повзрослела. А если точнее — в те ночи, когда она, вернувшись из деревни с вином от жреца Белого Козла, выпивала со всеми по бокалу и крепко засыпала.

Ангел открывал дверь, заходил в спальню и вставал у кровати. И долго-долго смотрел на спящую девушку.

Если Синке просыпалась от его присутствия и полусонно приоткрывала глаза, он нежным голосом пел ей колыбельную и тихонько гладил по спине. И тогда она успокаивалась и снова засыпала.

Существование ангела было для неё сродни маленькому чуду.

В этом страшном лесу был кто-то, кто желал ей спокойной ночи. Пусть он и был не человеком, ангел служил ей огромным утешением.

Но в прошлый раз ангел не пришёл.

В ту ночь, когда она в последний раз принесла вино от Белого Козла, — в ночь, когда появился Волк, подаривший ей свободу и научивший её любви.

Ангел так и не появился.

Синке подумала:

Может, потому что я не пила вино? Или, возможно, ангел послал мне господина Волка вместо себя. Значит ли это, что ангел больше не придёт?

Она как раз посыпала морковь солью и поливала уксусом, когда к ней прилип Волк.

— Синке, очаровательная моя кухарка! Почему ты готовишь салат с таким серьёзным лицом?

Услышав про «серьёзное лицо», Синке застенчиво улыбнулась и посмотрела на него.

Мужчина, излучающий обжигающую, мощную жизненную силу, нежно смотрел на неё сверху вниз.

Она так любила его. Он, любивший её в ответ, был ей настолько дорог, что это было почти невыносимо. Если бы её спросили, что именно ей в нём нравится, она смогла бы ответить лишь одно: абсолютно всё.

Ей нравилось его ошеломляющее, тяжёлое присутствие, его прохладный мужской запах.

Нравилось его суровое и красивое лицо, колючая борода, к прикосновениям которой она пристрастилась, и лимонные глаза, глубоко посаженные под бровями.

Когда он заглядывал ей в глаза своими прекрасными лимонными глазами, ей казалось, что частичка её души сливается с его душой.

Нравилось, что, несмотря на столь угрожающий вид, с его пухлых и мягких губ то и дело слетали нежные, щекочущие сердце слова. И то, что он словно всеми силами старался сдержать обещание всегда быть вместе и ни на секунду не оставлял её одну.

— Синке, Синке. Я так соскучился.

Даже сейчас Волк, который вызвался подмести пол вместо неё и бродил по дому с метлой, едва успев убраться только в спальне, тут же вернулся, прижался к ней своим огромным, твёрдым телом и ластился.

Синке казалось, что она видит, как позади его упругих ягодиц радостно виляет хвост.

— Мы же всё это время были в одном доме.

— Синке, я хочу, чтобы ты всегда была где-то в поле моего зрения. Нет, я хочу спрятать тебя в своих объятиях и никуда не отпускать.

— Ну как же так можно.

С улыбкой взглянув на него снизу вверх, Синке спросила:

— Господин Волк, вы — подарок, который послал мне ангел?

Волк, хлопая большими глазами, расхохотался и потёрся своей грубой щекой о её мягкую щёчку.

— Ну конечно! Даже сейчас ангел, посланный Господом, прошептал мне: женщина, которую ты любишь, стоит там, окрасив кончики пальцев в морковный цвет, и готовит салат, так что иди скорее и попробуй.

Синке заливисто рассмеялась, взяла немного морковного салата и положила ему в рот. Это была заготовка, салат ещё не настоялся, так что должен был быть очень кислым и солёным.

И впрямь, Волк скривился от невыносимой кислоты и страдальчески сморщил нос.

— Малышка, он же кислющий!

Удивительно, но даже это страдальческое лицо Ирфуса казалось ей очаровательным.

Синке подняла голову и звонко чмокнула его в покрытый щетиной подбородок.

— Вы такой милый, господин Волк.

Тут она почувствовала, как Волк снова напрягся.

Волк задрал подол её платья и произнёс:

— Синке, надеюсь, сейчас на тебе есть трусики? Дядюшка Волк должен это проверить.

Синке звонко рассмеялась и оттолкнула льнущего к ней Волка в грудь.

— Нельзя. Мне сегодня нужно идти рыбу ловить.

— Ах, так вы у нас занятая рыбачка.

— Именно так.

Волк положил подбородок ей на макушку, крепко обнял её широкой грудью и сказал:

— Синке, пойдём вместе.

— А вам не будет тяжело?

— Если переживаешь за мои раны — двигаться быстро мне пока сложновато, но благодаря самоотверженной заботе одной прекрасной леди мне стало гораздо лучше. К тому же мне нужно отыскать своего коня.

Синке потёрлась головой о его шею и кивнула.

— Тогда пойдёмте, господин Волк.

***

Синке надела пальто, накинула красный капюшон и взяла из сарая рыболовную сеть. В углу сарая она также нашла трость, на которую Виня опиралась, когда у неё разыгрывался артрит. Волк вышел за ней, опираясь на эту коротенькую трость.

— Гиби!

То и дело громким голосом выкрикивая имя коня.

Мужчина, который в доме вёл себя как прирученный, ласковый зверь, стоило ему выйти наружу, словно вновь обрёл свою дикую натуру.

Взгляд, которым он обводил заснеженный лес, постепенно приобретал холодный металлический блеск. Дыхание его стало тяжёлым, губы растянулись, и между ними блеснули белые, острые клыки.

Наблюдая за ним, Синке подумала:

Что будет, когда вернётся его конь?

Она представила, как конь, бродивший где-то поблизости, услышит голос Волка и вернётся к нему. Представила, как Волк ловко вскочит на его спину.

А потом...

Что же будет потом?

На этом мысли Синке обрывались. Она не могла вообразить, что будет дальше.

Попытается ли он вернуться к прежней жизни? Туда, откуда пришёл? Откуда он вообще родом?

Синке не знала мира за пределами этой деревни.

Сама она пришла извне, но это было в слишком раннем детстве. К тому же чай Вини затуманил её разум, и она совершенно ничего не помнила о своём детстве.

Сможет ли она остаться с Ирфусом, когда конь вернётся?

Как сейчас?

Молча глядя на него, Синке не выдержала и спросила:

— Господин Волк, когда вернётся конь... вы меня покинете?

Волк широко распахнул глаза и уставился на неё.

— Синке, малышка. Что ты только что сказала?

Но их разговор прервался.

Потому что сквозь заснеженные кусты, издав громкое фырканье, вынырнул огромный, чёрный как смоль конь.

Цокая копытами, конь подошёл к своему хозяину. Волк шагнул ему навстречу и закричал:

— Гиби, несносный ты жеребёнок! Сбросил меня, а сам всё это время где-то прятался? И всё же, считай, благодаря тебе я и выжил. Спасибо!

Пока Волк осматривал сбрую, свисавшую со спины коня, Синке тоже осторожно приблизилась к этому огромному зверю.

В деревне тоже были кони, тянувшие повозки, но такого большого она видела впервые. Габариты коня внушали благоговейный трепет, а всё его тело состояло из твёрдых, как камень, литых мышц.

Но он не только пугал. Его большие тёмные глаза казались довольно невинными, а длинная грива и хвост были невероятно красивы. Он был очень похож на своего хозяина.

К тому же, как и его хозяин, он почему-то хромал на одну ногу.

Поняв, что конь не может нормально наступать на заднюю ногу, Синке произнесла:

— Господин Волк, кажется, Гиби тоже поранил ногу.

Лицо Волка тут же помрачнело. Огромной ладонью он принялся гладить коня по морде и утешающе произнёс:

— Вот как. Бесполезный ты мой боевой товарищ, если бы ты не поранился, всё было бы куда проще. И всё-таки, Гиби, ты молодец, что выжил!

На что Гиби с силой боднул Волка носом в руку. Словно говоря: «Обойдусь без твоих утешений».

Волк проворчал:

— Ах ты паршивец!

Синке подошла к Гиби и осторожно погладила ту самую ногу, на которую он хромал.

Искоса поглядев на неё, Гиби оттолкнул мордой руку Волка, прижался вплотную к Синке и принялся ласково тереться о неё своей огромной головой.

Волк прикрикнул:

— Гиби, а ну не заигрывай с ней!

Гиби сделал вид, что пропустил слова Волка мимо ушей, прижался своей большой щекой к лицу Синке и издал умильное фырчание.

Синке заливисто рассмеялась: уж очень забавным ей показался Гиби.

— Бабник. И в кого он только такой уродился? А ведь его отец, Морган, был на редкость порядочным парнем!

Проворчав это, Волк с размаху шлёпнул коня ладонью по крупу.

— В любом случае, нам повезло. Из-за того, что Гиби повредил ногу, выбраться отсюда верхом будет сложно, но с этим парнем я смогу связаться со своими рыцарями.

Волк указал на птичий помёт на седле Гиби и продолжил:

— Это след Сёрда, моего связного сокола. Почему-то он любит Гиби больше меня и летает к основному отряду и обратно, ориентируясь на него, так что, наверное, скоро вернётся. Когда он прилетит, я смогу связаться с основным отрядом. И тогда позову своих рыцарей.

Синке молча смотрела на него.

Что будет, когда вернётся сокол и прибудут рыцари? Чем дольше продолжались эти разговоры о вещах, которых она не понимала, тем сильнее ей казалось, что он отдаляется от неё.

Но с этим ничего нельзя было поделать. Ведь у него наверняка есть место, куда он должен вернуться.

Она слегка улыбнулась ему.

— Я рада, господин Волк.

Волк тоже широко улыбнулся в ответ.

— Ещё бы!

Шагая по лесной тропинке вместе с Гиби, Волк с упоением рассказывал о совершенно незнакомых Синке вещах.

— Наверное, основные силы сейчас сбились с ног, разыскивая меня. Должно быть, они уже обнаружили следы сражения на равнине Сальвио! Там было моё последнее поле боя. Синке, милая малышка, попробуй угадать, кто был моим противником!

Синке надула губы и сказала:

— Не знаю.

Волк громко расхохотался.

— Пираты! Сидней, оправдывая своё прозвище Короля-предателя, собрал вокруг себя всякий сброд. Кто бы мог подумать, что он попросит помощи у безжалостного Мананана с острова Мэн! Когда пираты полезли вверх по скалам, словно стая морских тараканов, я уж было решил, что нам конец!

Гиби фыркнул, словно поддакивая ему.

— Пр-р-р!

— Да, Гиби! И ты помнишь!

Синке не отрываясь смотрела снизу вверх на сияющее лицо мужчины.

— Но мой Бог не оставил этого зверя до самого конца. Стоило Ему дунуть, как ветер внезапно переменил направление, поднялись огромные волны и ударили в скалы. Корабли, что были слишком близко к утёсам, разбились о рифы и пошли ко дну...

Болтовня Волка не смолкала, пока они не дошли до пруда.

— ...Как бы то ни было, самое важное вот что. Когда вернётся мой сокол, я собираюсь передать им, где мы примерно находимся. Тогда рыцари Каласки придут искать меня. Синке, ты когда-нибудь слышала название «Каласка»? Это моя родина, очень красивое место.

— И-го-го.

Конечно, она никогда не слышала такого названия.

Синке почувствовала себя совсем крошечной. Мир, который она знала, был слишком мал, а того, чего она не знала, было слишком много.

Но если бы она выдала свои чувства, Ирфус мог бы счесть её глупой. Синке этого не хотела.

Такой страх она испытывала впервые.

Ей никогда не было дела до того, что о ней думают жители Минди или Виня.

Честно говоря, ей было плевать. Потому что эти существа ничего для неё не значили.

Синке смутно осознала: любить кого-то — это не только безграничное счастье. Любовь тоже идёт рука об руку со страхом.

Дойдя до пруда, Синке молча сняла обувь и чулки, а затем подвернула подол платья. После этого она пошла по замерзшему краю пруда, высматривая место, где было бы удобно поставить рыболовную сеть.

Увидев, что она заходит в пруд, Волк с опозданием закричал:

— Синке, кроха! Вернись! Ходить по льду слишком опасно!

Синке наконец подняла голову и смерила Волка гневным взглядом.

— Оставьте меня в покое.

Увидев, что в её глазах стоят слёзы, Волк и Гиби застыли с такими лицами, будто небо рухнуло на землю.

— Синке! Почему ты плачешь?

— И-и-го-го!

Синке сказала, сдерживая слёзы:

— Я вас ненавижу, господин Волк.

И она присела на корточки на краю льда, чтобы поставить сеть.

Но в тот самый момент, когда она опустила сеть в воду, льдина, на которой она стояла, с треском проломилась. Её маленькое тельце с плеском соскользнуло в воду.

К счастью, пруд был неглубоким.

Синке с невозмутимым лицом поднялась на ноги.

Она вздохнула, глядя на намокший подол платья.

Она допускала, что тонкий лед может проломиться. Просто собиралась быть осторожной, чтобы не намочить одежду, но за разговором с Волком не уследила за этим.

Синке подняла голову и произнесла:

— Я в поряд...

На её голову обрушился фонтан брызг.

— Синке-е-е-е!

— И-и-и-го-го!

Это Волк и Гиби одновременно прыгнули в пруд.

Неудивительно, что маленький прудик перебаламутило от вторжения огромного Волка и ещё более огромного боевого коня.

Синке, окаченная водой с макушки до пят, стала отплёвываться.

Волк сразу же подошел к ней и легко поднял её на руки, словно выдернул репку из грядки.

— Синке-е-е! Ты как?!

— Пр-р-и-и-го-го!

Гиби тоже схватил её зубами за красный капюшон и потянул из воды. Вот так, в одно мгновение, Синке выволокли на берег.

Синке спокойно сказала:

— Я в порядке, так что успокойтесь, господин Волк. И ты, Гиби.

— Огонь! Разведи огонь, Гиби!

— И-и-и-го-го!

Гиби вытаращил глаза и цапнул Волка за волосы. Придя в себя от этого, Волк закричал:

— Стой, костёр-то должен разводить я!

Пока Волк снимал поклажу с крупа Гиби и раскладывал походное снаряжение, Синке сняла красный капюшон с плащом и стряхнула с них воду. А затем собрала намокший подол платья и с силой его выжала.

Хоть она и промокла из-за Волка с Гиби, к счастью, платье намокло не так уж сильно. Можно было просто высушить его, пока она ждёт, когда в сеть попадется рыба, и потом вернуться домой.

Она как раз расправляла помятый подол, когда Волк, в мгновение ока разжегший костер, подбежал, схватил её на руки и торопливо понес к огню.

— Синке, Синке! Честное слово, то, что случилось только что, было страшнее, чем когда из морского тумана вынырнули корабли под флагами Мананана! Я подумал, что тебя утащила злая фея пруда!

Синке больше не могла сдерживаться.

— Не говорите так!

Глаза опешившего Волка округлились.

Синке поняла, что напугала его. На самом деле она не хотела его пугать. Но слова, которые уже сорвались с губ, было не остановить.

— Не говорите так, будто я вам дорога, раз всё равно собираетесь меня бросить!

Как только она это сказала, из глаз сразу же хлынули крупные слёзы.

Волк тяжело вздохнул и, крепко обнимая её, опустился у костра.

— Кроха, о чём ты?

Синке всхлипнула, уткнувшись лицом в его широкую грудь.

— Когда за вами приедут рыцари из этой вашей Каласки... Вы же уедете вместе с ними...

Волк вздохнул так глубоко, что его грудь тяжело приподнялась.

— Синке. Так вот о чём ты думала? Что я брошу тебя — любимую женщину, которую искал всю свою жизнь?

Синке потерлась лицом о его воротник, вытирая слёзы, и подняла голову.

— А разве нет?

Волк обхватил её щёки обеими руками и, заглянув в глаза, сказал:

— Синке. Поедешь со мной?

Синке широко распахнула глаза.

Уехать отсюда вместе с Волком...

Она даже представить себе такого не могла.

Увидев её удивленное лицо, Волк откашлялся и продолжил нежным голосом:

— Синке. Как рыцарь авангарда короля Бриана, я оттеснил Короля-предателя Сиднея сюда, в Вальдано, на самый край континента. За мной следовала огромная армия истинного короля, и даже пиратов Мананана, которые должны были стать последним оплотом Сиднея, смело штормом. Скорее всего, Сидней, запертый в замке Вальдано, встретит свой жалкий конец, подобающий его клейму Короля-предателя.

Лицо Синке жалобно вытянулось.

— Господин Волк, если честно, я вообще не понимаю, о чём вы говорите.

Услышав это, Волк рассмеялся, обнажив зубы.

— Это значит, Синке, что я победил! Я хоть и победил, но едва не погиб — однако в итоге всё-таки выжил!

Глядя на его гордую улыбку, Синке тоже счастливо заулыбалась.

— Вы молодец.

Волк осыпал её лицо поцелуями и произнес:

— Моя любимая Синке, поехали со мной. Это край континента, поэтому путь до дома предстоит долгий, но если ты не против... как насчёт того, чтобы отправиться на мою родину, в Каласку?

При этих словах на лице Синке тотчас отразилась тревога.

— А что это за место?

Пока он вспоминал прошлое, его голос зазвучал так глубоко и богато, словно он запел.

— Что это за место? Синке, Каласка — это мирный край, не знавший войн. Весной там повсюду распускаются цветы, и каждый порыв ветра благоухает, а летом воздух полнится сладким ароматом спеющих фруктов. Если осенью подняться на крепостную стену, бескрайние пшеничные поля выглядят так, словно ты оказался посреди переливающегося золотого моря.

Он нежно взял в руку прядь её волос и поцеловал.

— Прямо как цвет твоих волос, Синке.

Синке слегка улыбнулась и попросила:

— Расскажите ещё.

— Там стоит замок моего рода, и там живёт моя семья, в которой каждый хоть немного похож на меня. Мой отец, сэр Лантимос Грасиан...

Он очень ласково, на самое ухо, подробно ответил на все вопросы, которые задавала Синке.

До тех пор, пока её мокрое платье не высохло насухо, а тёмная вода пруда не окрасилась в теплые цвета заката.

В конце концов Волк посмотрел ей в глаза и произнёс:

— Синке. Ты... выйдешь замуж за меня... за человека, который старше тебя на десять лет, но при этом не умеет вести себя по возрасту и остался таким неуклюжим?..

Синке испуганно посмотрела на него снизу вверх и тихо спросила:

— Господин Волк, вы это серьезно?

— Синке, я люблю тебя.

— Вы думаете, я, Красная Шапочка из этой крошечной деревушки, буду уместна в таком прекрасном месте?

— Конечно. Синке, ты можешь отправиться куда угодно.

— А что, если я не понравлюсь вашей семье?

— Синке, ты спасла и мое тело, и мою душу. Они будут любить тебя так же, как любят меня.

От его слов Синке прерывисто задышала, а затем её лицо переполнилось счастьем.

В конце концов, она медленно закрыла глаза и слегка прикоснулась губами к его плотным губам.

Прижимаясь верхней губой к его верхней губе, а нижней к нижней, она сказала:

— Я хочу этого. Потому что я вас люблю. Потому что я хочу всегда быть с вами, господин Волк. Где бы это ни было.

Губы Ирфуса, соприкасавшиеся с её губами, мелко задрожали от чувств. Он крепко сжал её в объятиях.

Вырвался хриплый выдох. Словно не веря своему счастью, он снова прижался к её губам. А затем ещё раз.

— Синке.

Он произнёс это дрожащим голосом.

— Скажи это ещё раз.

Синке ответила, чувствуя, как при каждом движении её губы задевают его:

— Я согласна. Господин Волк, Ирфус. Я останусь рядом с вами.

Он поцеловал её еще несколько раз, словно желая убедиться в услышанном. Их губы идеально прилегали друг к другу под любым углом. Словно они изначально были единым целым и теперь снова встретились.

И не только губы. Кончик его носа скользнул по её носу и спустился по изгибу щеки, находя своё идеальное место.

Впадинка под его нижней губой казалась созданной специально для маленького подбородка Синке. Казалось, они идеально подходят друг другу каждой чёрточкой.

После глубокого, нежного поцелуя...

Его губы с силой вмялись в её. От головокружительного ощущения тесно соприкасающейся плоти губы Синке приоткрылись сами собой. Ирфус жадно впился в этот маленький пухлый рот, словно желая проглотить его целиком.

Кончик его языка нерешительно скользнул по внутренней стороне её губ. Скопившаяся там слюна была сладкой и липкой, как сок переспелого фрукта.

Возбужденному зверю хотелось спросить:

Синке, тебе хорошо?

Синке, дрожа всем телом, обвила руками его шею. Её пухлая нижняя губа жалобно потерлась о его губы. Почувствовав в этом разрешение, зверь тут же жадно набросился на неё.

Поддерживая её за тонкую шею, он целовал её всё глубже. Нежно ласкал и сладко посасывал.

Синке, тяжело и прерывисто дыша, изо всех сил старалась отвечать на его движения.

С шумом втягивая воздух, словно ей было тяжело дышать, она, тем не менее, нежно обхватила обеими руками его впалые от поцелуев щёки и не отпускала. Опираясь локтями о его плечи, она прижалась к нему всем своим маленьким телом и полностью уселась на него верхом.

В тот момент, когда она опустилась, прижавшись своим лоном к центру его тела, Волк испуганно распахнул глаза. Он позвал её дрожащим голосом:

— Си... Синке.

— Ирфус, я хочу вас.

Придя в себя, Ирфус обнял её тонкое тело и принялся успокаивать:

— Нет, кроха. На самом деле я не хочу брать тебя вот так. Сначала я надену на твой красивый пальчик самое дорогое в мире кольцо, а первая брачная ночь пройдёт в торжественной обстановке, перед самыми святыми свидетелями...

Синке прижалась губами к губам болтливого Волка и развязала шнуровку корсажа. А затем стянула через голову высохшее до хруста льняное платье.

Волк закрыл глаза руками и воскликнул:

— Даже если ты так меня соблазняе-е-ешь...

Синке потянула за рукоять огромного меча, который он положил рядом. Показалось белоснежное, как волчий клык, лезвие. Она приложила безымянный палец левой руки к острой кромке. Ирфус испуганно вскрикнул:

— Синке!

В этот миг на её пальце появилась тонкая полоска. Белую ранку тут же заполнила алая кровь, и она стала похожа на ярко-красное кольцо.

Синке потянула Ирфуса за левую руку и сделала такой же порез на его пальце.

Затем она накрыла его левую руку своей. Почувствовала, как стекающие капли крови смешались и растеклись у них в ладонях.

Синке сказала:

— Мне не нужны ни дорогие кольца, ни свидетели первой брачной ночи. Для меня важны только вы.

Ирфус крепко сжал её маленькую руку и со стоном выдохнул:

— Ах, Синке. Моя милая невеста.

Синке застенчиво улыбнулась и сладко прошептала:

— И ещё... Ирфус, луна, что смотрит на нас с небес, — вполне себе священный свидетель, а воздух вокруг нас довольно торжественный, вам не кажется?

Горячая нежность в один миг обернулась пылающей страстью.

Он больше не мог сопротивляться и крепко прижал её к себе.

Склонив голову, он уткнулся лицом в её грудь — самую пышную часть её худенького тела. Словно пёс, безумно трущийся носом там, где нашёл любимый запах, он исступлённо вдыхал аромат её нежной кожи.

Его огрубевшие, мозолистые руки с силой, едва не сминая, скользнули по её тонкой талии, а затем он обхватил обеими ладонями её круглые ягодицы и раздвинул их. Стоило просунуть пальцы ниже... как он почувствовал, что тонкое льняное бельё пропиталось липкой влагой.

— Ах, а-ах..!

Когда его рука коснулась её низа, Синке инстинктивно выгнулась, пытаясь ускользнуть от прикосновения. Но он стиснул её ещё крепче, сковывая движения, и принялся сосать её маленькие соски.

— Синке, малышка. У тебя здесь... всё мокрое.

Он провёл кончиками пальцев по влажному льну. Сквозь тонкую ткань, насквозь промокшую и плотно прилипшую к её лону, он в мельчайших деталях чувствовал лепестки, широко раскрытые оттого, что она сидела верхом на его большом теле.

Стоило отодвинуть бельё в сторону, как кончики пальцев обдало жарким теплом. Он принялся потирать налившийся кровью, набухший клитор и поглаживать приоткрытый вход во влагалище. Влажное отверстие подрагивало, словно затягивая его внутрь.

Двумя пальцами он широко раздвинул отверстие.

Благодаря паладину, который всё это время всем телом нарушал обет воздержания, едва удерживаясь лишь от проникновения, её отверстие было мягким и расслабленным.

Упругое отверстие податливо раскрылось, с влажным звуком выпуская скопившуюся на входе обильную смазку. Смущённая этим, Синке сжалась и издала стон.

— Ах, а-ах..!

Услышав её тонкий вскрик, зверь больше не мог сдерживаться.

Он впился в её губы, повалив девушку на расстеленные по полу шкуры. Это был грубый, яростный поцелуй — словно недавние нежные касания губ были наглой ложью.

Жадно сминая маленькие губы Синке, он сбрасывал с себя одежду так, словно разрывал её.

Жадно исследуя каждый уголок у неё во рту, он сорвал с себя рубашку, торопливо расстегнул пояс и стянул штаны, словно змея, сбрасывающая кожу. Затем сдвинул ноги Синке вместе и стащил с неё насквозь промокшее бельё.

Оказавшись полностью обнажённой, Синке широко распахнула глаза. В тот же миг Ирфус приподнялся, раздвинул её ноги и устроился между ними.

Глаза Синке округлились, когда она увидела Ирфуса у себя между ног. Её взгляд скользнул по его широкой груди, по рельефным мышцам живота и опустился к центру его тела.

— Ах...

Её и без того большие глаза распахнулись ещё шире.

Как бы сказать... член Ирфуса был под стать ему самому. Смущающе огромный и толстый, но при этом красивой формы. Когда Синке увидела его впервые, на какое-то мгновение ей даже показалось, что это не кусок плоти, а скульптура.

Головка была гладкой, словно шлем, а на массивном, как мраморная колонна, плотском стволе властно вздувались толстые вены.

Синке медленно скользнула по нему взглядом — от гладкой головки до самого корня, скрытого в густых зарослях жестких волос.

Её зрачки не могли охватить всё сразу и долго скользили вниз. Настолько огромным был член Ирфуса.

Синке сбивчиво пробормотала:

— Г-господин Волк. Он слишком большой. Такое в меня не поместится.

Ирфус не ответил. Вместо этого, словно пытаясь обуздать свою похоть, он шумно, глубоко выдохнул, так что мощная грудь высоко вздымилась, и резко откинул волосы назад, энергично встряхнув головой.

Затем он обхватил ствол туго стоящего члена, потянул его вниз и принялся водить круглой головкой вверх-вниз по её лону, раз за разом.

Горячая, гладкая плоть раздвигала лепестки и мягко терлась о них. Упругая головка ритмично потирала клитор, и бёдра Синке, мелко дрожа, разошлись шире.

— Ах, ох-х..!

Это было притяжение, сродни магниту.

Она прекрасно понимала, что при таких размерах он ни за что в неё не поместится. Но стоило гладкой плоти потереться о её лоно, как желание принять его в себя стало невыносимым.

Внизу всё сладко заныло, и с её губ непроизвольно сорвался жалобный стон. Сама того не осознавая, Синке приподняла бёдра и потёрлась лоном о его член.

— Ах, Ирфус. Х-х, м-м, а-ах..!

Ирфус глубоко задышал, пытаясь успокоиться — его огромная грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась.

Он хотел бы сказать ей хоть что-то успокаивающее, но тело так трясло от возбуждения, что он не мог вымолвить ни слова. Все силы уходили на то, чтобы хоть как-то сдержать желание наброситься на неё прямо сейчас, словно голодный зверь.

Дрожащей рукой он обхватил свой ствол, приставляя огромную головку к крошечному входу во влагалище.

Он вовсе не собирался с ходу вталкивать в неё эту чудовищную плоть. Он понимал, что нужно сначала как следует растянуть её нутро, наверняка сжавшееся от страха. Понимал головой.

Но в тот момент, когда край головки ощутил прикосновение к мягкому податливому отверстию, все мысли разом улетучились.

Он слегка подался бёдрами вперёд и резко толкнулся внутрь.

— М-м-мф.

Синке стиснула зубы, судорожно сжав то, что попалось под руку.

Она почувствовала, как что-то большое и горячее протискивается в её сомкнутое тело. Ощущение было слишком странным. Казалось, если напрячься, можно вытолкнуть это и воспротивиться, но в то же время хотелось распахнуться настежь и принять его.

— Ах, ох-х...

Она подалась низом живота навстречу, пытаясь снять напряжение и впустить его, как вдруг на неё обрушилось его горячее, рычащее дыхание.

— Я сейчас сойду с ума.

Ирфус тяжело дышал, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки.

— Синке, ах. Кажется, я... просто растаю.

Не останавливаясь, он начал мелко двигать бёдрами, неглубоко проталкиваясь внутрь.

Синке, жалобно стонавшая, едва вобрав в себя головку, почувствовала себя так, словно в неё ударила молния.

— Ах, х-х, а-ах, м-м, о-ох..!

Орган, самой природой созданный, чтобы ласково проникать в женское тело, сейчас медленно раскрывал её наглухо закрытое нутро, проталкиваясь всё глубже и глубже.

Поначалу ей казалось, что это можно вытерпеть, но по мере того как он проникал глубже, боль начала перевешивать удовольствие. Говорят, женский первый раз болезненный до слёз, и из её глаз действительно сами собой брызнули слёзы.

В конце концов она не выдержала, всхлипнула и расплакалась.

— Г-господин... Волк. Ирфус.

— Синке, Синке...

Услышав её всхлипы, Ирфус склонился над ней. Опираясь на обе руки и тяжело дыша, он смотрел на неё золотистыми глазами, которые от переполнявшей его похоти казались почти красными.

— Х-х, м-мф. А-ах, ох-х.

Синке, глотая слёзы, посмотрела на него. Его лицо покрылось потом, а взгляд был томным и затуманенным от наслаждения.

Он был прекрасен.

Возможно, такое слово и не подходило столь великому рыцарю, но он действительно был прекрасен.

Потерявший от похоти рассудок паладин с искажённым от страсти лицом горячо прошептал:

— Синке, моя Синке. Ты в порядке? Ху-ух. Внутри тебя так узко. Мягко, но при этом так туго сжимает, влажно, упруго, горячо, ху-ух. По мере того как я вхожу, внутри прокладывается путь точно по моей форме. Чувствуешь?

— *Всхлип*, мне больно. Ах, слишком. Он слишком большой...

Услышав, что ей больно, Ирфус внезапно изменился в лице от испуга.

— Ах, Синке. Тебе очень больно? В-вытащить?

Синке с плачущим лицом посмотрела на него.

— Н-но ведь это первая брачная ночь. Н-нельзя же просто останавливаться.

— М-можно продолжать?..

Синке прикусила губу, зажмурилась и кивнула.

Ирфус левой рукой притянул её ладонь, крепко сжал её и полностью накрыл девушку своим огромным телом. Грудь Синке мягко сплющилась под его мускулистой грудью.

Прижавшись к ней вплотную, он принялся бормотать нечто, мало похожее на утешение.

— Прости меня, Синке. Я немного... нет, я слишком большой... Но Синке, не волнуйся. Он войдёт весь. Потому что мы с тобой созданы друг для друга. Потерпи ещё чуть-чуть, хорошо?..

Затем он прижался пухлыми губами к её векам, слизывая слёзы с ресниц.

Конечно, его нелепый бред не принёс ни малейшего утешения. Куда больше помогали нежные поцелуи, которыми её осыпали эти прекрасные губы.

Синке крепко сжала его левую руку, переплетённую с её пальцами, и попыталась расслабиться.

Волк упрямо прижимался к ней всем телом и медленно, вязко двигал бёдрами. Синке, прерывисто дыша, тоже изо всех сил старалась его принять.

— Ха-а, ху-у, ох-х, м-м...

— Синке, ах, Синке. У тебя... даже слёзы, даже дыхание такие сладкие...

Внезапно он крепко обхватил её за затылок, заставив запрокинуть голову. А затем жадно впился в губы.

От неожиданности её тело на мгновение обмякло. Не упустив этот миг, он с силой протолкнулся до самого конца.

— ...!

Казалось, тело разрывается пополам. Синке выкрикнула прямо ему в рот, её тонкое тело забила дрожь. Поднятые в воздух ноги напряглись, а пальцы на ступнях скрутились от невыносимой боли.

Наконец погрузившись в неё целиком, Волк замер, сладостно вбирая в себя её тяжёлое дыхание. И отстранился лишь тогда, когда дрожь Синке утихла.

Синке, тяжело дыша, посмотрела на него залитым слезами лицом.

Ирфус чуть приподнялся и стал осыпать поцелуями её веки, лоб, крошечный кончик носа, нежные щёки и покрасневшие уши, нашёптывая:

— Синке, ну что я тебе говорил. Смотри, вошёл до самого корня.

Синке шумно втянула воздух и опустила взгляд.

И правда, мускулистый низ живота Ирфуса со вздутыми венами вплотную прижался к её лону. При каждом его тяжёлом вдохе она чувствовала, как грубые волосы трутся о её промежность.

— Ху-у, ха-а, ох-х...

Она изо всех сил старалась дышать ровно. Слегка приподняла ягодицы и шире раздвинула бёдра, пытаясь привыкнуть к ноющей боли от растяжения и избавиться от тяжести в туго заполненном животе. Складчатые стенки плоти волнообразно сжались. Ирфус тут же издал сдавленный стон.

— Ах, е-если ты будешь так сжимать...

Его бёдра задрожали. Не в силах вынести подобной стимуляции, он напрягся всем телом и резко толкнулся вперёд. Тело Синке судорожно дёрнулось.

— Ох-х!

Он говорил, что вошёл до конца, но, похоже, за этим концом был ещё один. Боль, разрывающая тело пополам... и странное ощущение движения в до краёв заполненном животе.

Это было очень странно. Настолько странно, что перехватывало дыхание.

Ирфус начал медленно толкаться внутри неё.

Синке больше не могла издать ни звука. Она чувствовала, как огромная головка и ствол плоти бередят её нежное нутро и сотрясают весь живот. Ей оставалось лишь судорожно глотать воздух, со свистом выталкивая его из груди.

В животе от сильных толчков густыми волнами разливалось странное чувство. Теперь это нельзя было назвать просто болью — это было нечто томительное, от чего всё переворачивалось внутри.

В её сухих стонах от сдерживаемой боли постепенно начали проступать влажные нотки.

— Ах, ох-х, м-м, а-ах, м-м...

Достоинство Ирфуса было воистину огромным. И вместе с тем, как он и говорил, оно идеально ей подходило.

Каждый раз, когда он вторгался в неё, край огромной круглой головки стимулировал шейку матки, а затем безжалостно бил в самую глубь её тела, в самое узкое место за ней. От каждого такого удара странное ощущение накатывало огромными волнами.

— А-ах, ах, м-мф. О-ох, ха-а...

Ирфус тоже почувствовал перемену в ней.

Он ощущал, как стенки, которые до этого лишь упруго сжимали его, постепенно наливаются кровью, становясь мягкими и податливыми.

Каждый раз, когда он проникал глубоко внутрь, из губ Синке вырывался сладкий стон, а плотные складки с влажным чмоканьем засасывали плоть, изливая скользкую смазку.

— Синке, Синке…

Стоило ему приподняться и двинуть бедрами, чтобы найти более удобную позу…

— Ха-а-ах…!

С её губ сорвался болезненный стон.

Чуткий зверь быстро повторил то же движение.

Верхний свод влагалища — место, которое от прилившей крови набухло и стало плотным.

Когда он с силой надавил концом, поскреб это место выступом головки и провел по нему покрытым толстыми венами стволом, словно подталкивая вверх, то почувствовал, как нутро Синке мелко содрогнулось и сжалось в спазме.

Крепко держа Синке за левую руку, он смотрел на её лицо, пока она прерывисто стонала, и продолжал вколачиваться в ту же точку.

Лицо, на котором ещё недавно читалось лишь стремление стерпеть боль, постепенно заливалось румянцем возбуждения, а на глазах вместо слёз боли выступили слёзы наслаждения. Это разожгло огонь в его сердце.

— Ах, а, а-а-ах…!

— Ху-ух, Синке. Тебе хорошо? Кажется, тебе нравится.

— Хг-к, а-ах, а, хг, а-ах, а, н-не, не надо. Хг-г…!

— «Не надо», как же. Ах, Синке. Я, я… кажется, сейчас с ума сойду. Милая моя. Ху-ух, так узко, так тесно, будто ты меня выжимаешь, но это так… ты мне всё-таки идеально подходишь.

— А, нет. А, не надо. А-ах, хг, а-ах…!

Синке терпела, изо всех сил старалась вытерпеть. Но ощущения были слишком сильными.

Её живот, до отказа заполненный им, тяжело сотрясался, а огромный член, словно созданный специально для того, чтобы поражать её эрогенные зоны, как и сказал Ирфус, раз за разом глухо бил в самое чувствительное место.

Ошеломляющие ощущения накатывали на неё, словно непрекращающиеся волны.

Она пыталась сдержаться. Но грань была пройдена в одно мгновение.

— Ах, х, м-м, а-а-ах…!

Невыносимое наслаждение, как лесной пожар, стремительно расползлось по всему телу. Синке резко вскинула низ живота и выгнула спину. Перед глазами всё вспыхнуло и побелело.

Ирфус тоже это почувствовал. Он осознал, что подарил ей первый в её жизни оргазм.

Нежные стенки влагалища, словно живые, плотно обвили его плоть и пульсировали.

Находясь в её объятиях и сам крепко обнимая её, он испытал упоительное наслаждение. Накатывало желание кончить. И он не стал сдерживаться. Вонзившись глубоко в её тупик, он излился.

— М-м-м…!

Первое семяизвержение было долгим. Синке чувствовала, как его огромный пульсирующий член толчками извергает густую горячую сперму глубоко в её тело. Её было так много, что казалось, будто живот до краев наполнился ею и раздулся.

Было странно. Всё было слишком странно. Ей казалось, что она не должна испытывать подобных ощущений, но она их испытала. Словно внутри неё что-то сломалось.

Синке роняла слёзы градом, но продолжала двигать бедрами от странных ощущений. Прижавшись к её уху, Ирфус пробормотал дрожащим голосом:

— Боже. Синке, я… я сейчас умру. Мне так, так хорошо.

Всхлипывая, Синке протянула руку и обвила ею его шею.

— Нет. Не умирайте.

Мягко поцеловав её в губы, он прошептал:

— Синке, моя Синке. Конечно, я не умру. Я ведь только-только встретил тебя, только-только познал это занятие, так что не могу умереть. Ах, Синке. Внутри тебя… нежная плоть в самом конце так меня сжимает.

Она почувствовала, как его член, слегка утративший свою пугающую твердость сразу после семяизвержения, снова каменеет прямо внутри неё.

Естественным образом она почувствовала, как смешавшаяся с её соками сперма переполняет её и вытекает наружу. Её было так много, что казалось, будто из неё беспрерывно течёт.

Синке резко втянула воздух, издав сдавленное «Хг», и сжала низ живота.

— А, н-не надо. Оно переполняет, вытекает…!

Ирфус осыпал её губы чередой мелких, звонких поцелуев.

— Синке, какая же ты милая. Не жалей об этом. Я ещё не раз… ху-ух… доверху залью твою крошечную матку. Налью так много, чтобы она оставалась полной под завязку, даже если будет вытекать снова и снова…

Словно действительно намереваясь так поступить, он очень неспешно двинул бедрами.

Зрелище того, как бедра натренированного рыцаря двигаются исключительно ради того, чтобы излить своё семя, было до крайности непристойным.

И подумать только — паладин, наверняка проживший всю жизнь в аскезе, бугря напряженными мышцами спины под лоснящейся бронзовой кожей, с затуманенным взглядом и налитыми силой бедрами похабно двигался на ней.

— Ха, ху-ух. Синке, Синке…

Ирфус совершенно обезумел. Казалось, все ощущения его тела сосредоточились в члене.

Всего лишь несколько мгновений назад он с трудом проложил путь в её нерасслабленном, тесном и упругом теле. И всё же Синке подходила ему просто идеально.

Много ли времени прошло с тех пор, как она, превозмогая боль, раскрылась перед ним? А её внутренние стенки уже мягко набухли и, словно радостно плача, принимали его.

Весь путь был насквозь пропитан её соками и его семенем, он стал скользким, а упруго набухшие складки плотно облепляли его со всех сторон.

Они затягивали, словно засасывали, самую чувствительную головку, крепко вцеплялись даже в пространство под ней и не отпускали.

Эластичные мясные стенки влажно сжимали и отпускали плотский столб с пульсирующими венами, жадно обсасывая его до самого основания.

— Ах, хг, а, там, хорошо. Х, м-м, а-ах…

А эти стоны, похожие на щебет маленькой птички?

Ему хотелось заставить её стонать ещё сильнее. Хотелось накрыть её таким наслаждением, чтобы она даже не вспомнила о первоначальной боли. Хотелось досыта накормить её плоский живот своим семенем, чтобы она уснула, провалившись в беспамятство.

Поистине намереваясь до краев наполнить матку Синке спермой, он прижался к твердой шейке матки и принялся делать неглубокие, вязкие толчки.

И так несколько раз. В какой-то момент возбужденная шейка матки размягчилась и слегка прилипла к его головке.

Почувствовав, как край его и без того сверхчувствительной головки словно засосало мягкой присоской, Ирфус содрогнулся всем телом, будто его ударило током.

С Синке произошло то же самое.

— Хг-г…!

Синке, которая кусала губы, терпеливо перенося странное, щемящее чувство, накатывающее изнутри, вдруг издала крик, похожий на плач.

Если бы нервы могли вмещать в себя наслаждение, как сосуд, то казалось, будто температура переполняющей их влаги внезапно взлетела. И они, словно тонкая стеклянная колба, не выдержав кипятка, со звоном разлетелись вдребезги.

Низ её живота высоко вздернулся, а спина выгнулась с головокружительной силой. Внутри её тела, словно при недержании, брызнула прозрачная жидкость.

Вырвавшийся крик не умолкал, перейдя в рыдания.

— Ах, а-а-а…

Она даже не могла толком открыть глаза, её кончики пальцев на руках и ногах мелко подрагивали, а всё тело сотрясала дрожь. Она ничем не могла управлять, но чувствовала, как снизу струйками фонтанирует влага. Ей было стыдно.

— Ах, ч-что же делать. Ах, нет, ах, хг, хнык…

Ирфус простонал, тяжело вздымая мощную грудь от клокочущего в самом животе чувства глубокого удовлетворения.

Хотя он был паладином, считавшим воздержание частью своего духовного пути, из-за долгих скитаний по полям сражений он не был полным профаном в таких делах.

Наемники, которых он нанимал, любили хвастаться своими постельными подвигами ничуть не меньше, чем боевыми заслугами. В их россказни входило и то, как реагируют женщины, достигая оргазма.

Конечно, сейчас ему совершенно не хотелось выуживать из памяти эти грязные воспоминания. Ему нужно было лишь одно — успокоить свою очаровательную невесту, плачущую от стыда.

— Синке, малышка. Не плачь.

Он нежно уговаривал и успокаивал свою невесту голосом ласкового жениха, но при этом двигал бедрами, как настоящий зверь.

Синке горько рыдала.

— А-а… я теперь… не смогу выйти замуж… Хг, я… на господина Ирфуса… хнык, описалась…

— Малышка, вовсе нет. Это не так. Хотя мне и на это было бы наплевать, но, фу-ух... Просто тебе настолько хорошо, мы так идеально подходим друг другу, вот из тебя и потекла эта чудесная водичка.

Он прижался к ней, обнимая всем своим большим телом. Синке опустила голову, пряча взгляд, и тихо всхлипнула. Но до чего же она была очаровательна, когда вот так избегала смотреть ему в глаза.

— Ах, Синке. Невеста моя. Я люблю тебя.

Ирфус осыпал её лоб поцелуями, плавно двигая бедрами.

Под конец, сполна насладившись тем, как туго сжимают его стенки лона, насквозь пропитанные женскими соками, он вплотную прижал головку к размягченной шейке матки и с силой изверг в неё вторую порцию семени.

От ощущения того, как в неё густыми толчками льётся его семя, тело Синке забила крупная дрожь. Словно не в силах вынести это чувство, она до предела запрокинула голову и заёрзала всем телом.

Ирфус, всё ещё глубоко погружённый в неё, осыпал звонкими поцелуями её лицо.

Мягкие поцелуи сыпались на неё, словно тёплые весенние капли дождя. Лишь тогда, немного успокоившись, тяжело дышащая Синке приоткрыла глаза и посмотрела на него.

Ирфус тут же придвинулся вплотную к её лицу и заглянул в её глаза. Синке снова крепко зажмурилась.

— Синке, открой глазки.

Но Синке упрямо отказывалась открывать глаза. Напротив, она зажмурилась так сильно, что на её хорошеньком носике собрались морщинки.

Осыпая поцелуями её сладкие щёчки, он прошептал:

— Если не откроешь глазки, я снова сделаю так, чтобы из тебя потекла та чудесная водичка, м?

От его слов Синке тут же распахнула глаза. Обиженно взглянув на него снизу вверх, она произнесла:

— Не хочу. Пожалуйста, больше не надо.

Ирфус довольно рассмеялся и крепко прижал её к груди.

***

За день до Нового года.

Вернулся сокол-связной Ирфуса по кличке Сёрд.

Сокол с жёлтым клювом и золотистыми глазами, сидя на седле Гиби, сверлил пронзительным взглядом то Ирфуса, то Синке.

С ворчанием Ирфус отвязал записку, прикреплённую к лапе Сёрда.

— Сёрд! Чего ты так зыркаешь? Ты что, даже не рад, что я выжил?

Хотя Сёрд послушно вытянул лапу навстречу Ирфусу, как только тот снял записку, сокол угрожающе клацнул клювом, отгоняя его руку.

Синке, впервые увидевшая прирученного сокола, с интересом разглядывала Сёрда, но боялась его острого клюва и когтей, а потому не подходила близко.

Ирфус обнял её, пока она издали наблюдала за соколом, и произнёс:

— Ха-ха-ха! Синке, послушай только! Пишут, что рыцари короля Бриана в конце концов одержали победу!

Теперь и Синке уже кое-что понимала. Это означало, что победил он. Точнее, он победил и едва не расстался с жизнью, но всё-таки выжил.

Она застенчиво улыбнулась и сказала:

— Как здорово.

— Хорошо. Прямо сейчас составлю шифровку и отправлю с Сёрдом. За эти несколько дней я следил за солнцем и примерно вычислил, где мы находимся. Лес очень большой, так что им будет непросто, но мои рыцари скоро найдут это место.

Широко улыбаясь, Волк заглянул ей в глаза и произнес уверенным голосом:

— Тогда, Синке, мы выберемся отсюда вместе.

Синке посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась.

Мир, который она знала, по-прежнему был слишком мал, а неизвестного было слишком много.

Но это было не страшно. Ведь даже если она признавалась, что чего-то не знает, Ирфус не считал её глупой.

Наоборот, он ласковым голосом рассказывал ей обо всём на свете. И обещал, что позволит ей увидеть всё это своими собственными глазами.

Теперь она знала: стоит преодолеть страх, и впереди ждет нечто волнующее.

Синке приподнялась на цыпочки и звонко чмокнула его в губы. А затем, всё так же прижимаясь к его большим и мягким губам, прошептала:

— Хорошо. Давайте уйдем отсюда вместе, господин Волк.

Почувствовав, что дыхание Волка снова становится тяжелым, она поспешно отстранилась.

Она зашла в дом, надела красный капюшон, взяла чистую корзинку и сказала:

— В любом случае, я схожу в деревню за едой. Кладовая уже совсем опустела.

При слове «деревня» лицо Волка стало обеспокоенным.

— Синке, всё будет в порядке?

— Я буду осторожна.

Чтобы успокоить Волка, она широко улыбнулась.

— Ведь завтра Новый год. Сейчас все добрые. И самое главное: скоро праздник, поэтому, если я пойду в храм, господин священник даст мне вкусную галету!

При слове «галета» Волк облизнулся.

— Значит, сегодня на ужин мы будем есть галету.

Синке лучезарно улыбнулась и кивнула.

— Да!

Она прижала к себе корзинку и направилась в деревню.

Улицы всё так же были затянуты мрачной серостью, но, возможно, из-за приближающегося Нового года, никто к ней не приставал.

Хозяйка молочной лавки, корова, лишь поцокала языком и не сказала ни слова, хотя Синке разбила целых две бутылки с молоком.

А хозяин овощной лавки, Капуста, даже бросил в корзинку Синке целую горсть кочанчиков брюссельской капусты, отвалившихся от связки.

Синке порхала по серым улицам, словно красная бабочка. А затем направилась в мясную лавку, чтобы купить мяса для Волка.

В отличие от обычных дней, перед лавкой никого не было. Лишь стояла телега — видимо, только что привезли мясо.

Крепко прижимая к себе корзинку, Синке осторожно заглянула в телегу.

Там лежала овца с пушистой, как облако, белой шерстью.

Без головы.

Синке крепче стиснула корзинку и отвела взгляд от мёртвой овцы. И вошла в лавку.

В мясной лавке было темно. В воздухе стоял резкий запах потрохов, а пол чавкал от крови и жира забитых животных.

Синке пошла между сосисками, свисающими гроздьями, словно шторы. Откуда-то доносились хихиканье и громкая болтовня.

— Говорят, господин священник приведёт новую бандершу!

— И шлюх будет не одна, а сразу несколько! Вот повеселимся!

Кто-то спросил:

— А что тогда будет с этой девчонкой, Синке?

Кто-то другой ответил:

— Да ясное дело. Она ведь тоже согрешила.

Синке спросила:

— Что тут ясного?

В следующее мгновение между свисающими гирляндами сосисок выскочил острый железный крюк и приподнял их. В образовавшемся просвете показались морды свиньи и быка.

Свин, приподнявший сосиски, вышел наружу, потряхивая огромным, как воздушный шарик, животом.

— Чего тебе, Синке? Давно пришла? Опять за мясом? Не слишком ли много ты ешь в последнее время?

Синке снова спросила:

— И в чём же я согрешила?

Свин хихикнул и хлопнул себя по колышущемуся животу.

— Радуешься, что избавилась от этой мерзкой бандерши, и теперь отъедаешься от пуза? Будешь столько жрать — станешь как я!

Синке поняла, что Свин ничего ей не объяснит. Впрочем, как и все остальные до этого.

Ей ничего не оставалось, кроме как сказать:

— Дайте мне мяса. Много. И ветчины тоже побольше.

— Смотри, будешь столько есть — и правда станешь как я!

Несмотря на свои слова, Свин отрезал огромный ломоть розового мяса и положил в её корзину целый кусок ветчины.

Синке опешила.

— Это слишком много.

Свин сунул ей в корзину ещё и свежесваренные сосиски, за которые она даже не заплатила, и сказал:

— Ешь на здоровье! Наедайся досыта и забудь всё то плохое, что я тебе наговорил. Поняла?

— Какое ещё плохое? Что я растолстею, как вы?

— Да не это, а те мерзкие шуточки... А, впрочем, не помнишь — и ладно!

Синке нахмурилась и пристально посмотрела на Свина.

Она не могла понять, почему он дал ей гораздо больше мяса, чем полагалось за протянутые монеты, и почему просил забыть о своих сальных шуточках.

Синке, выходя из лавки с потяжелевшей корзиной, столкнулась с Быком, который уже успел выйти на улицу и заглядывал в свою тележку.

Синке хотела молча пройти мимо, но Бык поднял голову и произнёс:

— Красная Шапочка, если тебе интересно, что с тобой будет, сходи в храм.

Синке с недоумением уставилась на него.

У Быка тоже было человеческое тело, облачённое в фартук мясника. Но там, где должна была быть человеческая голова, красовалась бычья морда.

Синке впилась в него взглядом, а затем крепко зажмурилась и снова открыла глаза.

Она уже довольно давно не пила чай Вини. Головные боли и головокружение, мучившие её после него, почти исчезли. Полупрозрачная пелена, в несколько слоёв застилавшая ей глаза, тоже постепенно спадала.

Может, поэтому?

Бык...

Больше не казался быком.

Казалось, будто человек просто напялил на себя бычью голову.

Синке с недоумением посмотрела на него снизу вверх.

Но это же слишком странно.

Из-за того, что она слишком долго молча на него пялилась, Бык вскинул огромный тесак и разозлился:

— Чего уставилась? А ну, проваливай, пока не схлопотала!

Синке прижала к себе тяжёлую корзину и поспешно отошла от мясной лавки. Затем она миновала рыбную.

Как только мелькнул её красный капюшон, из рыбной лавки выскочил Рыба.

— Эй, Синке!

Синке прибавила шагу и пустилась бежать от него.

Рыба закричал во всё горло:

— Прости, что я тебя донимал! Ты же добрая, простишь меня, правда? Буду считать, что простила!

Прижимая к себе тяжёлую корзину, она изо всех сил побежала прочь. И наконец добралась до серого храма.

Синке первым делом поставила корзину на низкую каменную ограду, потянула за верёвку и позвонила в колокол. Затем отступила на несколько шагов назад, ожидая, когда выйдет священник.

Даже с учётом того, что в канун Нового года все становились немного добрее, происходящее было слишком странным.

И Корова, не ставшая ругаться из-за разбитой бутылки молока, и отданная даром капуста, и Свин, щедро наваливший мяса и сосисок — всё это было очень странно. Даже этот злобный Рыба извинился перед ней.

Как будто...

Все они словно пытались ей угодить.

Вскоре двери храма открылись, и к ней вышел Белый Козел в белоснежном одеянии священника.

— Синке, добро пожаловать. Я ждал тебя.

В руках он держал бутылку вина и тарелку с галетами.

Синке, стоя у каменной ограды, с опаской посмотрела на Белого Козла и спросила:

— Господин священник, сегодня вы тоже будете злиться?

Она не забыла, как Белый Козел пытался обсосать её пальцы, словно леденцы.

Увидев, как она прищурилась, Белый Козел рассмеялся. Стоя на самой границе между территорией храма и внешним миром, он поставил бутылку вина и тарелку с галетами на ту же каменную ограду, где покоилась корзина Синке.

— Нет. Я больше не хочу злиться на тебя — тебе и так досталось в последнее время.

Успокоенная его словами, Синке подошла к Белому Козлу, а тот протянул руки, взял с ограды корзину и заглянул внутрь.

С минуту поизучав доверху набитую покупками корзину, он тихо усмехнулся.

— Синке, зачем ты столько всего накупила? Хочешь стать поросёночком? Корзина кажется полной, поместится ли сюда ещё и это?

Синке присела на корточки и разложила сосиски в корзине наподобие гнезда, освобождая место для тарелки.

Белый Козел с лёгкой улыбкой опустил туда тарелку с галетами, а бутылку вина втиснул между кочанами брюссельской капусты.

— Твои тоненькие ручки, наверное, будут болеть, если ты понесёшь всё это сама. И ножки... и ступни.

Синке ответила:

— С этим я справлюсь. Я сильная.

Белый Козел молча посмотрел на неё сверху вниз, а затем опустился перед ней на одно колено.

— Милая Синке. Моя очаровательная лгунья, моя согрешившая овечка.

Он протянул руку.

— Но я понимаю тебя. Я могу стать тем, кто поймёт твою печаль, гнев и отчаяние. Лишь я один способен на это. И я прощаю тебя.

Он коснулся кончиками пальцев её щеки и добавил:

— Потому что я тебя...!

Синке подняла голову и посмотрела на него.

— Господин священник, мне не нужно ваше прощение. Я правда ни в чём не виновата!

Белый Козел протяжно вздохнул.

— Синке, ты и впрямь делаешь только то, что вздумается! Я ещё никогда не встречал таких девчонок.

Синке раздула ноздри, выражая недовольство. Увидев это, Белый Козел жалобно застонал.

— Зачем ты так делаешь? Хотя это и мило.

Синке молча смотрела на него и размышляла.

Наверное, господин Волк уже составил ту самую шифровку, привязал к лапке почтового сокола по кличке Сёрд и отправил своим рыцарям.

Он говорил, что лес очень большой, поэтому придётся нелегко, но в конце концов рыцари найдут это место. А когда это случится, они вместе уедут отсюда.

Синке не собиралась никому рассказывать, что уедет из деревни вместе с Ирфусом. Даже Белому Козлу — единственному, кто относился к ней по-доброму. Ей почему-то казалось, что так будет правильно.

Она поднялась на ноги и попрощалась с Белым Козлом.

— До свидания, господин священник.

Синке взяла корзину и повернулась, чтобы уйти.

Солнце садилось. Из-за укутанных тьмой гор, словно пламя, разливалось золотистое зарево заката.

Может, потому, что пелена, застилавшая ей глаза, спадала? Озарённое закатом небо казалось захватывающе прекрасным.

И тут за её спиной Белый Козел произнёс:

— Синке, наконец-то ты соизволила со мной попрощаться.

Она медленно обернулась.

И правда, может, всё дело в том, что пелена, застилавшая ей глаза, спала?

Там больше не было Белого Козла, с которым она только что разговаривала.

Вместо него там стоял невероятно красивый мужчина с распущенными белоснежными волосами.

Его кожа была болезненно-белой, цвета молока. Бледное лицо казалось гладким, словно высеченным из мрамора, а брови — белыми, будто припорошенными снегом. Ресницы были такими же. А сверкающие под ними глаза имели красивый розовый оттенок.

Он стоял неподвижно, легко соединив кончики пальцев. Казалось, он чего-то ждал.

Синке крепко потёрла глаза тыльной стороной ладони, широко их распахнула и позвала:

— Господин священник? Это вы, господин священник?

Он кивнул.

— Да. Это я.

Его голос тонко дрожал, в точности как у настоящего козла.

Спросил он сильно дрожащим голосом:

— Синке. Каким ты меня видишь?

Синке лучезарно улыбнулась и ответила:

— Вы похожи на ангела.

В ответ на её слова...

белый священник улыбнулся по-настоящему ангельской улыбкой.

***

Едва вернувшись домой, Синке опустила корзину на пол. Та была такой тяжёлой, что раздался громкий стук.

— Господин Волк, я вернулась!

Первым делом она торопливо разложила покупки из корзины по местам.

Молоко и свинину поставила у окна, а брюссельскую капусту, ветчину и сосиски отнесла в кладовую. И, наконец, взяв тарелку, обернулась, чтобы показать Волку галету.

— Знаете, господин Волк, я сегодня поняла кое-что удивительное...!

Но тут же забыла, что хотела сказать.

Ведь на кровати лежал до безумия сексуальный Волк и соблазнял её, словно повиливая хвостом.

Лежащий на белой простыне совершенно обнажённый Ирфус томным голосом позвал её:

— Очаровательная Синке, поставь галету и вино на сундук, иди сюда, раздевайся и ложись ко мне.

Синке, как он и велел, поставила тарелку с галетой и бутылку вина на сундук. Затем сняла красный капюшон и плащ и подошла к кровати.

Волк раскрыл ей объятия и усмехнулся. Она игриво спросила:

— Господин Волк, почему у вас такие большие руки?

Волк прищурился и прошептал мягким голосом:

— Это чтобы крепче тебя обнимать.

Она забралась на кровать, развязывая шнуровку лифа. Волк проворно подался вперёд и помог ей стянуть льняное платье.

Синке сняла даже нижнее бельё, перебралась через его длинные ноги и спросила:

— Почему у вас такие длинные ноги?

— Это чтобы быстро бежать, неся тебя на руках.

Она погладила ладонями его щёки, поросшие жёсткой бородой, и потеребила его большие уши.

— А почему у вас такие большие уши?

Волк утробно заурчал — кадык на его шее дрогнул:

— Это чтобы лучше слышать твой прелестный голосок.

Синке прижалась своим лбом к его лбу, потёрлась кончиком маленького носа о его красивую переносицу и, заглянув в его сияющие, словно солнце, лимонные глаза, снова спросила:

— А почему у вас такие большие глаза?

Волк поцеловал её и нежно прошептал:

— Это чтобы лучше видеть твоё красивое личико.

Поцелуй мало-помалу становился глубже. Их языки сплелись и скользили друг по другу с влажным причмокиванием.

Их горячее дыхание смешалось. Волк гладил её тело большими грубыми руками: ласкал тонкую шею, спину и талию. А затем потянул за бёдра и усадил на себя.

Почувствовав, как в её сокровенное место упирается огромный плотский столб, Синке задала последний вопрос:

— И... почему он у вас такой большой?

Волк слегка обнажил белые, словно лезвия, зубы и довольно усмехнулся:

— Малышка, это чтобы съесть тебя.

В ответ Синке тоже обнажила милые зубки и тихонько зарычала:

— Сегодня я сама съем вас, господин Волк.

— Ты?

Синке принялась осыпать его лицо влажными поцелуями. Волк тихонько посмеивался, когда она целовала его в щёки, но стоило ей лизнуть его крупную мочку уха, как он издал низкий стон, и плечи его дрогнули.

— Ах, Синке.

Синке, звонко целуя его в мощную шею, спускалась всё ниже и ниже.

От его шеи исходил густой мужской запах. Стоило ей кончиком языка слизнуть выпирающий кадык, как он резко дёрнулся вверх-вниз. Волк сдавленно застонал.

— Синке, Синке...

Она стала крепко прижиматься маленькими губами и к широкой груди Волка. А затем опустила руку и дотронулась до его члена.

Она тут же почувствовала, как Волк сильно вздрогнул. Его грудь тяжело вздымалась, живот напрягся, а под кожей вздулись вены.

Синке, по-прежнему сидя на его бёдрах, начала легонько поглаживать головку его пениса и спросила:

— Можно мне потрогать?

Волк зарычал сквозь стиснутые зубы:

— Малышка Синке. Он весь твой.

Она обеими руками потрогала тёмную головку члена. На вид она была похожа на шляпку гриба, а на ощупь оказалась упругой и мягкой. Когда она стала теребить её, поглаживая двумя руками вверх-вниз, Волк урчаще застонал.

— Ах, Синке. Фу-ух. Когда ты так трогаешь его этими своими красивыми маленькими ручками... Ха, Синке...

Возбуждённый Волк обеими руками обхватил её ягодицы и притянул к себе. Бёдра Синке сами собой раздвинулись, и её сокровенное место оказалось совсем рядом с его тяжёлым мясистым стволом — они вот-вот должны были соприкоснуться.

Синке на мгновение задумалась, а затем подалась ещё немного вперёд и плотно прижалась раскрытым лоном к его напряжённому члену.

Стоило влажным лепесткам коснуться твёрдого, словно мраморная колонна, эрегированного члена, как он сам собой дёрнулся и качнулся.

— Ха-а...

Синке принялась легонько покачивать бёдрами, потираясь влажным лоном. Ощущение от трения её нежной плоти о толстый, горячий член было невероятно волнующим.

К тому же вид распалённого Волка, который тяжело дышал с приоткрытым ртом и затуманенным взглядом, доставлял огромное зрительное удовольствие.

Синке приподнялась, пристроила вход во влагалище к его члену и произнесла:

— Теперь я вас съем, господин Волк.

Волк облизал губы и кивнул.

— Пожалуйста, съешь.

Синке медленно опустилась на него. Она почувствовала, как гладкая головка раздвигает вход во влагалище и продвигается вверх по узкому проходу.

— Ах, м-м...

Она упёрлась обеими руками в бёдра Волка и стала двигать тазом вверх-вниз. Она чувствовала, как плотский ствол резко вторгается в неё в такт движениям. Проникновение было неглубоким, но ей нравилось, что она могла по своему желанию стимулировать нужные места.

Слегка откинувшись назад, она прошлась головкой его члена по внутренней стороне лобка, и наслаждение резко взмыло вверх. Она продолжала двигать бёдрами, прерывисто дыша.

— Ха-а, фу-х, хм, м-м, ах, как хорошо...

Ирфус смотрел на неё пылающим взглядом и слегка двигал бёдрами, подстраиваясь под её ритм.

Мягко поглаживая одной рукой внутреннюю поверхность её бедра, он похлопал по широко раздвинутому перед ним лобку, нащупал спрятанный под ним клитор и легонько потёр его большим пальцем. Стоны Синке становились всё громче.

— Ах, м-м, ха, ах, а-а-ах...!

Кожа на внутренней стороне её бёдер мелко задрожала, и она свела колени. Одновременно с этим стенки её влагалища судорожно сократились, и наружу хлынула прозрачная смазка.

Легко достигнув оргазма, её плоть раскалилась, то плотно сжимая его головку, то отпуская её.

От ощущения, словно её лоно засасывает и с влажным причмокиванием облизывает самую чувствительную часть — головку, Ирфус стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки.

— Ха, Синке. Синке...!

Находясь под ней, он начал медленно двигать бёдрами, толкаясь вверх.

Когда он начал энергично толкаться бёдрами, тело Синке затряслось вверх-вниз, и проникновение становилось всё глубже. Широко раскинув бёдра, Синке раскачивалась, стимулируя те места, которые ей нравились.

— Х-х, ах, м-м, хорошо. Ха-ах, ах, так, ах, хорошо...!

На подбородке Ирфуса вздулись вены.

Синке. Его невеста, любимая женщина. Его роковая женщина, чья власть столь разрушительна, что попроси она с милой улыбкой отдать ей сердце, он бы тут же вспорол себе грудь.

Но эта невинная, словно фея, возлюбленная сейчас, забыв перед ним о всяком стыде и опьянев от наслаждения, скакала на нём, яростно двигая бёдрами.

— Ах, ха-ах. Хм. А-а-ах...!

Она достигла оргазма уже невесть в какой раз.

Её золотистые, как пшеничное поле, волосы разметались, а маленькое белое личико залилось розовым румянцем. Ей до безумия шёл красный цвет, и даже этот багрянец, проступающий на лице, был ослепительно прекрасен.

Ирфус, словно обезумев, повторял её имя.

— Синке. Синке...!

Малышка, Синке. Ты знаешь, что каждый раз, погружаясь в сладкое наслаждение, ты роняешь по слезинке?

Твоя кожа нежная, как лепесток, и стоит тебе проронить хоть слезинку, как твои чувствительные веки краснеют.

Ты всегда беспечно их трёшь, и глаза тут же опухают, как у горько расплакавшегося ребёнка.

Иногда я прижимаюсь пересохшими губами к твоим влажным векам и слизываю слёзы, а иногда просто позволяю им течь.

— М-м, ах, что же мне делать? Фу-х, ха-ах, ах, это так хорошо... А-ах...!

Потому что ты так прекрасна, когда плачешь от наслаждения до покраснения глаз, а снизу истекаешь сладкими соками, насквозь промачивая мои лобковые волосы.

— Синке...!

Ирфус, позвав её кипящим от страсти голосом, протянул руку и поддержал её безвольно качающуюся шею.

Одной рукой он собрал растрепавшиеся волосы и перекинул их ей на красивое плечо, а затем обеими руками крепко обхватил её обнажённую тонкую талию.

Ухватившись за её округлые бёдра, он с силой рванул вверх. Огромная головка разом ударилась в шейку матки и полностью заполнила всё внутри. Синке задрожала всем телом и издала резкий вскрик, похожий на крик течной кошки.

— А-а-а...!

Место их соединения пропиталось горячими соками. Синке, не зная, что делать, изо всех сил обхватила себя руками за плечи и задрожала.

Внутри у неё всё так сжалось, словно пытаясь раздавить его член, что Ирфусу казалось, будто его плоть вот-вот оторвётся.

Ирфус, крепко держа её за бёдра, продолжал яростно вдалбливаться в неё снизу. В конце концов, он до самого основания погрузился в извивающуюся и стонущую Синке и изверг семя в её самые сокровенные глубины.

— М-м.

Синке, обхватив себя руками, тяжело и прерывисто дышала. Её стройные бедра сжались, а красивые колени уперлись в его твердый живот.

Охваченная отголосками оргазма, девушка была похожа на ночную примулу, складывающую свои лепестки. Распустившись во всем великолепии, теперь она лепесток за лепестком закрывалась, оберегая свою тайну.

Но Ирфус не мог сдержаться.

Он бережно обнял сидевшую на нем девушку и уложил на кровать. Опьяненная восторгом, Синке с невероятно блаженной улыбкой обхватила его лицо обеими руками.

Нежно поглаживая его грубую щеку тонкими, красивыми пальцами, она приоткрыла припухшие от возбуждения губы и позвала:

— Ирфус.

Он тут же набросился на неё.

Он впился в её губы, похожие на очищенные дольки грейпфрута, исследовал каждый уголок её рта и жадно слизывал липкую, как мед, слюну.

Стоило ему глубоко сплестись с ней языками и мягко скользнуть по нёбу, как Синке протянула тонкие руки и обвила его шею. Её мягкая тяжесть, податливо повисшая на нём, была до слез очаровательна.

Синке, Синке.

Он притянул её за плечи, чтобы она обняла его ещё крепче, и начал ласкать её грудь, мягкую, как взбитые сливки.

Упруго набухшие от возбуждения соски были такими нежными, что голая кожа на ощупь казалась влажной.

Когда он принялся растирать и разминать их грубыми кончиками пальцев, из горла Синке вырвалось горячее прерывистое дыхание, а внизу всё судорожно сжалось.

Синке. Тебе нравится, когда я трогаю эти милые соски?

Вместо того чтобы спросить это вслух, Ирфус поскреб её соски жесткими кончиками пальцев. Они были такими крошечными и так быстро становились мягкими, стоило лишь на мгновение оставить их в покое, что для правильной ласки требовалась изрядная сосредоточенность.

Стоило ему размять её полную грудь и крепко надавить на соски указательным и средним пальцами, как мягкие бугорки тут же набухали.

Когда он ласкал их, растирая и слегка пощипывая грубыми пальцами, у него самого начинало покалывать кончики пальцев.

Ей, похоже, тоже нравились его прикосновения. Синке зашевелила своим маленьким мягким язычком, облизывая его язык. И её лоно точно так же посасывало его член.

Его член уже полностью восстановил ту же твердость, что и до семяизвержения, и грозно набух.

Ирфус завершил долгий поцелуй и приподнялся. Затем он подтянул к себе ноги Синке, обхватил её тонкие лодыжки и широко их раздвинул. Перед его глазами открылось великолепное зрелище.

Расцветшее от наслаждения женское тело выглядело бесконечно податливым и непристойным. Мягкие груди плавно покачивались в такт его движениям, а покрасневшие от постоянных ласк соски дерзко торчали, искушая его.

Её лоно тоже раскраснелось и горело от трения.

Красивый лобок, перепачканный женскими соками и спермой, словно густо намазанный кремом, аппетитно обхватывал его член.

При виде этого непристойного зрелища Ирфус облизал губы.

Доведя его до такого возбуждения, Синке с сонным видом хлопала глазами и мягко улыбалась. Одурманенная нежным поцелуем, последовавшим за головокружительным наслаждением, она, казалось, совершенно не понимала, как выглядит сейчас.

Разумеется, Ирфус, воочию наблюдавший всё это, не собирался позволять ей заснуть.

Не отрывая взгляда от места их соития, он начал медленно двигать бедрами. При каждом толчке наружу выплескивалось белесое семя, а когда он подавался назад, розовая слизистая, прилипшая к его стволу, слегка выворачивалась следом.

Наблюдать за этим воочию было настолько возбуждающе, что у него буквально горели глаза.

Когда он выпуклой частью головки как следует простимулировал ей зону за лобком и под пупком, где плотно сплетались нервные окончания, её спина начала всё сильнее выгибаться дугой, а внутренняя сторона бедер — мелко дрожать.

— Ах, м-м, ах, х-х, с-странное ощущение!..

Ирфус, неторопливо двигая бедрами, тихо прошептал:

— Странное ощущение? И какое же оно?

— Ах, х-х, к-кажется... вот-вот польётся...

— Малышка, красивая моя Синке. Снова хочешь пустить свою красивую водичку?

— М-м, н-нет. Я, я не... пущу...

Синке сильно нахмурилась и сжала мышцы внизу. Почувствовав это нежное давление, Ирфус издал удовлетворенный стон.

Он потянул её за лодыжки, прижимая её ступни к своей широкой груди. В этой позе с согнутыми ногами давление в её животе естественно возросло, и внутри всё сузилось. Почувствовав это, Синке принялась с силой упираться пятками ему в грудь.

— Ах, нет. Хватит, Ирфус, хватит...

Он всадил в неё до самого основания, пронзая и стимулируя все эрогенные зоны внутри. Синке вскрикнула.

— А-а-ах!..

Снова плавно выскользнув, он яростно вошёл обратно. Да так, что всё маленькое тело Синке ощутимо тряхнуло.

В конце концов из её лона с силой брызнула прозрачная жидкость.

— А-а-ах!..

Синке выгнулась дугой. Он почувствовал, как все десять её пальцев на ногах судорожно сжались, впиваясь ему в грудь.

Ирфус одной рукой обхватил её ступни, а другой вцепился в таз, не давая отстраниться, и продолжал с силой вколачиваться в неё.

Каждый раз, когда он так глубоко проникал в неё, щедро били ключом соки, которые он так любил. Зверь, вечно изнывающий от жажды по ней, был безмерно доволен.

— Ах, Синке.

Под влажные хлюпающие звуки.

Чувствуя давление безумно сжимающихся в череде оргазмов стенок влагалища, он мощно кончил в неё.

Огромное давление и всасывающая сила отдавались вплоть до самых глубин извергающей семя уретры, так, что казалось, будто вытягивает даже яички и промежность. Острое наслаждение пробежало по позвоночнику и опустошило разум.

Охваченный крайним экстазом, зверь нежно улыбнулся, глядя на неё совершенно затуманенными глазами.

***

После долгой и страстной близости.

Ирфус принёс тёплой воды и заботливо обтёр её тело. Затем взял галету и вино, и они, лёжа бок о бок в постели, устроили расслабленный и неторопливый поздний ужин.

С хрустом жуя галету, Волк спросил:

— Синке, о чём ты хотела сказать до этого? Ты ведь говорила, что поняла что-то удивительное.

Синке, томно прислонившись к нему и жуя отломанный им кусочек галеты, широко распахнула глаза.

— Господин Волк, я впервые увидела лицо жителя деревни!..

Ирфус довольно улыбнулся её словам.

Судить было ещё рано, но Синке и правда стало намного лучше. А дальше будет только лучше.

Для неё лучшим лекарством стало бы оказаться как можно дальше от этого дома, полного дурных воспоминаний, от сводящего с ума необъятного и пустого леса, и от деревни под названием Минди, жуткая атмосфера которой ощущалась даже здесь.

По пути на родину он планировал устроить для неё путешествие. Роскошное и сладкое, которое вполне можно было бы назвать медовым месяцем.

Перебирая в уме места, которые хотел бы показать своей любимой жене, он звонко целовал её в лоб губами, сохранившими аромат сливочного масла и миндального крема.

— Вот как. Это хорошая новость, Синке. Есть что отпраздновать.

Ирфус потянулся, протянул Синке наполненный вином бокал, а сам взял бутылку.

— Раз есть повод, нужно выпить за это, верно?

Синке очаровательно улыбнулась и подняла бокал.

— Давайте.

Бокал и бутылка легонько стукнулись друг о друга.

Ирфус сделал несколько больших глотков прямо из бутылки. Он не ждал от вина многого, но оно оказалось на удивление превосходным — лёгким и ароматным, со сладким послевкусием на кончике языка.

Синке тоже сделала несколько глотков. А затем откусила галету.

Жуя выпечку, Синке почувствовала, что внутри что-то есть, и достала находку изо рта.

Это был фав — маленькая фарфоровая фигурка, которую запекают внутри галеты.

Синке радостно заулыбалась.

— Это ангелочек.

Фарфоровая фигурка была выполнена в виде ангела.

Она протёрла её и положила на прикроватную тумбочку. А затем прижалась к груди Волка, который уже успел уснуть и тихо похрапывал, и погрузилась в глубокий сон.

Но когда Синке снова открыла глаза, Волка рядом не было.

Вместо него в изножье кровати сидел ангел... а точнее, прекрасный белоснежный священник.

— Синке. Моя осквернённая овечка, но по-прежнему моя грешная невинность.

Разгневанный ангел с ярко-красными глазами произнёс:

— А теперь давай поговорим о твоих грехах.