В деревне Минди не было людей. Вместо них здесь жили другие существа.
Синке шла по улице в красной шапочке.
Улица была сплошь пепельной. Крыши и стены, когда-то наверняка разноцветные, стали мрачно-серыми, будто их осыпали золой.
Земляные заборы, чахлые деревья и даже тощие бродячие собаки, шныряющие по улице, — всё было таким.
Синке крепко обхватила корзинку обеими руками, словно пытаясь защитить ее содержимое от жуткой странности внешнего мира.
Впрочем, в корзинке не было ничего особенного. Всего лишь бутылка тёплого молока и горшочек сливочного крема, морковь и пучок стручковой фасоли да завёрнутые в ткань свинина и ветчина.
Окинув всё это взглядом, Синке чуть приподняла уголки губ и робко улыбнулась.
Раздобыть свежее мясо — какая удача. Запечь его целиком в печи и подать со сладким фруктовым соусом — получится просто восхитительно.
Как же обрадуется Сише!
К сожалению, ее любимое сливочное рагу придется отложить до завтра. Ветчину и крем можно оставить на потом, а вот свинина быстро портится. Сише наверняка с ней согласится.
Но с каким лицом?
Внезапно вспыхнувшее воспоминание заперло ее сознание, словно в клетку.
В последний раз лицо Сише было цвета гнилой свиной печени. И Синке сама сыпала землю на это холодное лицо, роняя слезы.
Запоздалое осознание заставило Синке замереть посреди дороги как вкопанную.
А, точно.
Сише ведь умерла.
Мимолетное счастье мгновенно сгорело, как клочок бумаги в огне.
В деревне, населенной иными существами, Сише была единственным человеком — таким же, как и Синке. Сише очень ею дорожила и, умирая от болезни, до самого конца переживала за нее.
Пока Синке шла к рыбной лавке, ее душа продолжала чернеть и выгорать. В конце концов, рассыпаясь с краев бесчувственным серым пеплом, она стала оставлять за собой пепельные следы.
Остановившись перед рыбной лавкой, Синке безучастно заглянула внутрь.
Как и следовало ожидать, хозяином рыбной лавки была рыба.
У него было человеческое тело, и одет он был как человек, но там, где полагалось быть человеческой голове, торчала огромная рыбья башка.
Его чешуя, пересохшая от долгого пребывания на суше, стала серой, а на месте глаз зияли глубокие темные дыры.
Но рубил он мясо ножом мощно и энергично, а голос у него был таким звонким, что резало уши.
— Добро пожаловать, Синке! Что тебе сегодня дать?
Синке с трудом отвела взгляд от его огромной разинутой пасти и поблескивающих мелких зубов и оглядела прилавок.
На прилавке лежали в ряд серые, посыпанные солью рыбины и, разинув рты, таращились на нее.
Они плавали во влаге, исторгнутой ссохшимися на суше клетками, источая невыносимую вонь.
В этой деревне, окруженной высокими горами и густыми лесами и отрезанной от внешнего мира, и в обычные дни было трудно найти свежую рыбу. Но сегодня она выглядела особенно паршиво.
Рыба, видя, что Синке долго медлит, спросил:
— Чего застыла, Синке? Ничего не нравится?
Синке кивнула.
Тут Рыба вдруг схватил себя грязной рукой за промежность и громко закричал:
— Эй, Красная Шапочка, тогда, может, дать тебе мою треску?
Синке вздрогнула, словно ей в лицо плеснули ледяной водой. Она торопливо выбежала из лавки, а в спину ей ударил мерзкий, отдающий тиной смех Рыбы.
Пошатываясь и тяжело дыша, она выскочила из лавки и едва не врезалась в стоявшую у входа телегу.
Кучер преградил ей путь. Он криво стоял у телеги, жуя соломинку: у него тоже было человеческое тело, но на месте головы красовалась повернутая вбок лошадиная морда.
— Ой, строит из себя невинность!
Конь сплюнул солому прямо над головой Синке и хриплым голосом рявкнул:
— Синке, ты можешь ломаться только сейчас! Сише мертва, так что бабка Виня скоро выставит тебя на продажу. А мы только этого и ждем!
Синке вырвала руку и бросилась бежать.
Натянув капюшон пониже и пряча лицо, она быстро зашагала по улице.
Какая-то свинья в поношенном пальто незаметно выставила ногу, пытаясь поставить ей подножку. Синке, привыкшая к подобному, вовремя остановилась и увернулась.
Она миновала свинью, потом еще одного коня, корову и снова свинью. Грязные шутки и злобные издевательства продолжались.
Синке хотелось бы, чтобы они ее не замечали, но ее красная шапочка слишком бросалась в глаза.
Она торопливо пробиралась сквозь вязкую грязь оскорблений. Стоит хоть на миг задержаться — и ее затянет, с ног до головы обдав нечистотами.
Наконец она добралась до серого храма.
Храм, сложенный из серых кирпичей, был огромен, как небольшой замок.
К зданию примыкало несколько высоких башен, а двускатная крыша, казалось, пронзала небеса.
А фасад храма украшали искусно вырезанные барельефы зверей, олицетворявшие их божество и его прихожан.
Поэтому расположенные внизу ворота казались входом в мир чудовищ. Через них непрерывно тянулась вереница посетителей.
Но Синке, Красная Шапочка, не могла войти через главные ворота храма.
Она пошла дальше вдоль высокой каменной ограды. Постепенно ограда становилась ниже, а слева показалось кладбище. Вскоре Синке подошла к задней двери храма.
Остановившись перед низкой деревянной раздвижной дверью, ведущей на задний двор храма, Синке дернула за шнурок висевшего там маленького колокольчика. Ржавый колокольчик со скрипом качнулся и глухо зазвякал.
Позвонив, Синке замерла на месте и посмотрела вверх, на серый храм.
Серый храм был самым высоким зданием в Минди. И точно так же жрец этого храма, Белый Козел, был самым высокопоставленным человеком в Минди.
Вскоре задняя дверь храма открылась, и появился Белый Козел в белоснежном жреческом одеянии.
Он был таким же, как и остальные жители Минди. Тело, облаченное в безупречно белую, без единой пылинки рясу, принадлежало человеку, но там, где должна была быть голова, сидела голова белого козла.
В руках он держал вино и сыр, и сжимавшие их кисти тоже были ослепительно белыми.
Заметив Синке, Белый Козел улыбнулся — улыбка расплылась по его вытянутой морде.
— Проходи, Синке. Я ждал тебя.
Синке молча смотрела снизу вверх на приближающегося к ней Белого Козла.
Он и без того был высоким, как дерево, а торчащие на голове массивные, похожие на когти рога делали его еще выше.
Стоя на границе храма и внешнего мира, Белый Козел жестом поманил ее подойти поближе.
Синке подошла к Белому Козлу, защищаясь выставленной вперед корзинкой. Тот с легкой усмешкой положил в нее то, что принес.
— Вот, вино и сыр. В этот раз сыр выдался особенно вкусным, так что я приготовил чуть больше. Можешь есть так, а можешь с медом.
Синке молча кивнула.
Белый Козел медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее щеки.
— Милая Синке. Моя греховная невинность, моя целомудренная шлюха.
В тот миг, когда он до нее дотронулся, Синке вся окаменела.
Он был существом возвышенным, и его прикосновения всегда были мягкими и ласковыми. Однако Синке боялась его ничуть не меньше, чем остальные обитатели Минди.
Ей хотелось отшатнуться. Но Белый Козел был для этой маленькой деревни кем-то вроде короля. Синке не смела ему противиться.
Белый Козел, поглаживая пальцем ее щеку, тихо прошептал:
— Я буду первым, кто снимет твою красную шапочку.
Его дыхание отдавало пустым запахом остывшего пепла и склизким гнилым мясом.
— Меня жутко злит, что Виня, эта наглая сутенерша, смеет торговаться со мной из-за тебя... Но раз уж ты принадлежишь этой старухе, которой самое место в аду, тут ничего не поделаешь.
Белый Козел обольстительно произнес голосом, мягким как пух:
— Но тебе, Синке, не о чем волноваться. Я буду очень нежен.
Когда Белый Козел наконец отпустил ее, Синке испытала такое облегчение, что у нее невольно вырвался вздох.
Крепко прижав к себе корзинку обеими руками, она неуверенно попятилась. Белый Козел коротко усмехнулся, глядя на нее, и попрощался:
— Ну, ступай, Синке. И берегись волка.
Синке молча поклонилась ему на прощание и развернулась.
Обратный путь лежал мимо кладбища к дому бабки Вини в лесу, далеко от деревни.
Вечерняя заря, пробивавшаяся сквозь иссохшие деревья, угасла слишком быстро. За Синке увязалась тьма — нежеланный гость, что до поры таился в лесу, а теперь поднялся во весь рост.
Тьма, что кралась позади, чванливо покачивая полами плаща, в одно мгновение обогнала ее и взмахом рук прогнала даже самый слабый свет.
Синке ускорила шаг, но обогнать тьму была не в силах.
Этот безжалостный повелитель ночи вмиг раскинул свои владения, накрыв весь лес удушливым покровом. Даже на небе не осталось ни единой звезды.
Следом, завывая, несся холодный, иссушающий ветер. Он накатывал на сухие деревья подобно волнам, с треском сотрясая ветви, словно норовя их переломать.
Они были слишком заняты, чтобы специально издеваться над Синке, но ее хрупкое тельце то и дело опасно пошатывалось лишь оттого, что оказалось у них на пути.
Она брела сквозь ветер, съежившись в комочек, как вдруг…
Откуда-то донесся волчий вой и ударил ей по ушам.
Крепче прижав к себе корзинку, она вспомнила слова жреца, велевшего беречься волка.
Давным-давно, когда эта деревня только зарождалась, жрец, основавший ее и воздвигший серый храм, сказал:
— Берегитесь Черного Волка. Если появится Черный Волк, прольется много крови, и все погибнут.
Возможно, поэтому жители Минди так боялись волков. Они не совали нос в леса и поля, где те водились, а фраза «Берегись волка» даже стала для них своего рода приветствием.
Может, все дело было в волчьем вое?
Голова Синке закружилась, и ей начали чудиться незнакомые голоса.
Злобный ветер швырял ее из стороны в сторону. Он с силой толкал в спину, путал ноги, а затем скользил вниз и кружил у нее под ногами, с усмешкой издеваясь над ней.
[Синке! Недолго тебе осталось строить из себя невинность!]
[Скоро Белый Козел снимет твою красную шапочку!]
[Ничего не поделаешь, ведь ты принадлежишь этой сутенерше, которой самое место в аду!]
[Но, Синке, не волнуйся! Белый Козел сказал, что будет очень нежен!]
Не желая слушать эти голоса, Синке придерживала капюшон одной рукой и с трудом переставляла ноги. Ветер преследовал ее, приплясывая.
[Синке, Синке!]
Она отчаянно мотала головой, пытаясь отогнать навязчивые голоса. Но ветер кружил вокруг, продолжая злобно над ней издеваться.
[Син, ке. Син, ке.]
[Тебе отсюда не вырваться!]
Синке произнесла:
— Хватит. Я и так это знаю.
Вскоре показался дом бабки Вини. Зажав корзинку под мышкой, Синке закрыла уши руками и бросилась бежать.
Однако вскоре ей пришлось остановиться. Прямо посреди занесенной снегом тропинки лежала белесая тень.
Синке пристально посмотрела на тень. Та казалась бледной и печальной. Совсем как Сише.
Синке спросила:
— Сише? Это ты?
Бледная тень маняще колыхнулась, словно зовя за собой.
Синке посмотрела за спину тени. Дальше чернел окутанный мраком лес.
Синке покачала головой:
— Сише, там слишком холодно и темно, чтобы идти за тобой.
Не отрывая взгляда от корзинки, Синке прошла мимо тени Сише.
— Лучше ты иди со мной. Сегодня на ужин жареная свинина.
Головокружение становилось всё сильнее. Надо поскорее вернуться домой и выпить чаю бабки Вини. Тогда станет легче.
Чувствуя, как Сише, ветер и тьма тянутся за ней следом, Синке поднялась по ступенькам крыльца.
В доме было темно. Похоже, Виня уже спала. Синке открыла дверь и вошла.
— Виня, я пришла.
Синке поставила корзинку на ларь и сняла красный капюшон с плащом. Золотистые кудри рассыпались водопадом, открывая милое личико и влажные, словно капли воды, светло-голубые глаза.
Из комнаты донёсся скрип. Кажется, Виня проснулась, услышав её шаги.
Синке подошла к камину и, найдя кочергу, взяла её в руки. Поворошив прогоревшие дрова, она сказала:
— Выслушайте и не злитесь. Я не купила рыбу. Свежей не было.
Найдя в куче пепла красный уголёк, Синке подула на него, раздувая пламя. Затем разгребла золу и положила поверх углей несколько поленьев.
Она отложила кочергу и обернулась.
— Зато купила мясо. Раз уж удалось достать свежее...
Посреди освещённой камином комнаты...
...лежала Виня.
Виня выглядела очень странно. Её седые волосы, всегда собранные в пучок на манер луковицы, наполовину распустились и расползлись по полу, словно слизни. Лицо старухи под ними перекосило.
Глаза были злобно вытаращены, но смотрели словно в никуда. А изо рта до самого пола свисал длинный фиолетовый язык.
Синке молча моргала, глядя на Виню.
Вдруг ей в голову пришла мысль:
Если Виня здесь, то кто тогда поднялся с кровати?
Синке повернула голову в сторону спальни.
Прямо перед ней на задних лапах стоял огромный чёрный волк. Синке посмотрела на него ясным взглядом.
Волк прорычал:
— Внучка этой старухи? Уж извини. Я с самого начала никого убивать не собирался, но эта карга попыталась накормить меня ядом. В общем, перед тобой мне неловко.
Волк протянул огромную руку и обхватил её шею. Рука была здоровенной и грубой, насквозь пропитанной запахом кожи и металла.
Чувствуя жёсткое прикосновение ладони, Синке ответила:
— Я не внучка.
При её словах волк моргнул огромными золотистыми глазами.
Синке продолжила:
— Виня — бандерша, хозяйка мне и Сише. Из-за неё Сише долго мучилась и недавно умерла, а теперь настала моя очередь.
Волк обнажил клыки и проворчал:
— Что? Эта старая карга была такой мерзкой тварью? Значит, я не зря её прикончил.
Волк внимательно оглядел девушку золотистыми глазами и спросил:
— Малышка, ты тоже так думаешь?
Синке кивнула.
Волк медленно отпустил её и отступил.
— Вот и славно. А то я, честно говоря, уже на пределе.
В следующее мгновение огромное тело волка плавно завалилось назад и с грохотом рухнуло на пол.
***
Синке налила себе чаю, который заварила бабка Виня, и выпила его. Тепло разлилось от живота по всему телу, и на душе стало спокойно.
Казалось, случись сейчас что угодно — она бы ни капли не удивилась. Девушка чувствовала, что ей всё по плечу.
И это было к лучшему. Хоть время и позднее, дел предстояло ещё немало.
Для начала Синке разобрала то, что было в корзине. Молоко, горшочек с масляным кремом и свинину она поставила у окна, а сыр, завернув в чистую ткань, убрала на полку.
Остальное отнесла в кладовую. Похоже, сегодня свинину пожарить уже не удастся.
Вернувшись на кухню, она налила молоко в небольшой котелок и повесила его над камином. Затем, тонко нарезая большую буханку хлеба и сыр, стала ждать, пока молоко подогреется.
Вскоре по краям котелка начали булькать мелкие пузырьки. Она перелила тёплое молоко в кружку и, откусывая хлеб с сыром, оглядела комнату.
На полу по-прежнему валялись Виня и волк.
Синке не нравились оба, но Виню она ненавидела куда больше. Честно говоря, ей совершенно не хотелось оставаться с ней в одной комнате. Поэтому, утолив голод, девушка решила первым делом избавиться от старухи.
Закончив свой лёгкий ужин, Синке отряхнула руки и подошла к Вине. Схватив бабку за ноги, она потащила её за собой, словно тележку.
Виня волочилась следом со вскинутыми вверх руками. Её перекошенное лицо с вытаращенными глазами казалось застывшим в ярости.
Тяжело дыша, Синке произнесла:
— Не злитесь на меня, Виня.
Синке распахнула дверь и вытащила Виню из дома. Пятясь вниз по ступенькам, она говорила:
— Не нужно было так издеваться над Сише.
Словно запоздало раскаиваясь, Виня с глухим стуком резко кивнула. Может, конечно, это произошло из-за того, что её затылок ударился о ступеньку, но тем не менее.
— Вы ведь не давали ей отдохнуть даже тогда, когда она болела.
Затылок Вини снова со стуком ударился о ступеньку, и её голова мотнулась.
— И когда я умоляла вас лучше продать меня священнику, вы поступили так же. Вы говорили, что важнее как следует разжечь страсть священника, чтобы поднять мою цену, чем спасать жизнь больной шлюхи, не стоящей теперь и ломаного гроша.
Синке отпустила ноги Вини только тогда, когда оказалась посреди двора. Старуха больше не шевелилась.
Жадно хватая ртом воздух, Синке произнесла:
— В вашей смерти виноваты только вы сами, Виня. Если бы вы были хоть чуточку добрее, Сише бы не умерла, а будь она жива, возможно, помогла бы вам.
Оставив Виню снаружи, Синке в одиночестве вернулась в дом.
Теперь оставался только волк.
Синке стояла рядом с волком и смотрела на него сверху вниз.
Волк был поистине огромен. Кажется, даже крупнее самого высокого священника в деревне. И если священник был худощавым, то этот — массивным. Все его тело было толстым, как ствол могучего дерева, а сверкающие металлические доспехи делали его вид еще более угрожающим.
В голове сама собой всплыла мысль:
Черный волк?
Не тот ли это Черный волк, которого так боятся жители деревни?
Если так, то что ей теперь делать? Побежать к священнику и сказать, что объявился Черный волк? Или, может, прямо сейчас размозжить волку голову кочергой...
Прежде чем что-то предпринять, Синке решила еще раз осмотреть волка.
Он был облачен в мерцающие черным глянцем доспехи и накинул такой же черный плащ. На нагруднике красовалось украшение в виде оскалившейся волчьей головы.
Синке сидела на корточках, разглядывая волка, и ее взгляд переместился на его лицо.
— …?
Присмотревшись, она поняла: волк-то вовсе не волк!
Синке тихо ахнула.
— Ах!
То, что она приняла за волчью голову, оказалось металлическим шлемом в форме морды волка. Под ним, за блестящими клыками, виднелось человеческое лицо.
Обрадовавшись, Синке потянула шлем из стороны в сторону и стянула его. С громким звуком «чпок!» из него показалась человеческая голова.
Человек.
Волк на самом деле был человеком!..
Это был мужчина с грубыми чертами лица, напоминавшими землю с бугристыми корнями деревьев.
Над массивными надбровными дугами росли густые черные брови, глаза сидели глубоко во впадинах, а скулы были высокими.
Переносица и челюсть выглядели очень мощными. Густая борода, похожая на переплетенную хвою туи, покрывала его щеки и подбородок.
Синке обрадовалась, что это человек, но в то же время слегка растерялась.
Значит, господин волк — не монстр?
Раз уж волк — человек, то можно ему и помочь.
Ради проверки Синке попробовала потянуть волка за ногу. В отличие от Вини, которая хоть как-то волочилась за ней, волк вообще не сдвинулся с места. Казалось, он намертво прирос спиной к полу.
И пока она так пару раз дергала его за ногу...
— …Малышка, ты что делаешь?
Пришедший в себя волк окликнул ее с тихим рычанием.
Синке опустила его ногу и ответила:
— Пыталась вас перетащить, господин волк.
— Ага, с твоими-то тоненькими ручонками.
Со стоном волк приподнялся. Усевшись на полу, он по-собачьи затряс головой, видимо, пытаясь хоть как-то прийти в себя.
Затем волк сказал:
— Надо это снять. Помоги-ка.
Синке помогла волку отстегнуть от доспехов плащ и вытащить штифты из петель, державших панцирь. С лязгом доспехи отвалились.
Кряхтя, Синке оттащила их в сторону. После этого волк с долгим мучительным стоном поднялся на ноги.
— Господин волк, ложитесь на кровать.
Синке закинула его руку себе на плечо и обхватила за широкую талию, поддерживая. Его одежда стояла колом от засохшей крови.
Опираясь на нее, волк еле доплелся до спальни и рухнул на кровать.
Синке сказала:
— Господин волк, поднимите ногу.
Волк послушно поднял ногу. Синке потянула за сапог и стащила его.
Однако вскоре Синке об этом пожалела. Как только она сняла сапог, от ноги в грязном носке ударил такой затхлый запах, что просто не передать словами.
Синке с сапогом в руках едва не расплакалась от отвращения. Промелькнула мысль: может, нацепить его обратно? Но это все равно что просто закрыть ночной горшок крышкой, а не вынести его. От того, что ты закроешь крышку, горшок никуда не денется.
Волк извиняющимся тоном сказал:
— Малышка, извини.
— Ничего не поделаешь. Поднимайте вторую ногу.
Волк поднял другую ногу. Синке крепко зажмурилась, задержала дыхание и стянула второй сапог.
Она сняла с волка наколенники и хотела расстегнуть пояс. Но как только она потянулась к ремню, волк извернулся, уклоняясь от ее рук.
— Ладно, это я сам. Таким крохам, как ты, нечего сюда лезть.
— Как хотите.
Звеня пряжками, волк принялся возиться с поясом и, ерзая на кровати, кое-как его снял.
Синке оглядела его пропитанную кровью одежду и спросила:
— Господин волк, где вы поранились?
Волк, распластавшись на кровати, прорычал:
— Где поранился? Малышка, я прошел войну. Меня били мечами и кололи копьями. Я чувствовал себя куском железа на наковальне, из которого выбивают шлак. Хотя, конечно, меня нельзя сравнивать с железом. Чем больше бьешь по железу, тем лучше сталь, а из меня от ударов только кровавое месиво получается.
Его одежда, видимо, давно пропиталась кровью и гноем и успела затвердеть. Слушая его, Синке осторожно отдирала ткань от тела, чтобы раздеть волка.
— Когда я пришел в себя, ни врагов, ни моих рыцарей уже не было. Я остался совершенно один!
И правда, раны волка выглядели серьезно. Все его тело было покрыто багрово-черными синяками и рваными ранами, а подмышкой, которую не защищал латный доспех, зияла глубокая колотая рана. На правом бедре тоже виднелся глубокий порез.
Из-за ран все тело волка горело и распухло, казалось, от него так и пышет жаром.
— Смерть, которую я бесчисленное множество раз дарил своим врагам, пришла и за мной. Опираясь на копье, я ждал, что вот-вот умру. Но вдруг услышал голос моего наставника — великого паладина, сэра Филиппа.
Волк с болью в голосе продолжил:
— И не только голос сэра Филиппа пробудил меня. Перед глазами всплыли лица родителей, которых я только и делал, что разочаровывал, прекрасные пейзажи родины, лица друзей, по которым я скучал. И я понял, что мне еще не время умирать.
Волк слабо усмехнулся и продолжил:
— Я снова забрался на коня и рванул в лес, уходя от погони. А когда пришел в себя, очутился здесь.
Синке, осматривавшая раны волка, поднялась и сказала:
— Господин Волк, я принесу всё необходимое.
Синке вернулась на кухню, разожгла очаг и поставила кипятить воду. Сходив в кладовую, она взяла вино, подаренное белым козлом, и направилась в чулан, где Виня готовила лекарства.
Бандерша Виня и сама делала на продажу кое-какие простые лекарства. С некоторых пор она стала поручать их приготовление Синке, так что та знала, как их применять.
Взяв нужные лекарства, горячую воду и вино, она вернулась к волку.
— Господин Волк, я обработаю ваши раны.
Волк, казалось, опешил.
Его и без того большие глаза распахнулись еще шире, а плотно сжатые губы скривились. Наконец волк прорычал:
— Спасибо, малышка. А ведь я собирался причинить тебе вред… Как же мне отплатить за эту доброту?
Синке пожала плечами.
— Тогда потом заплатите за лекарства.
— Э-этого хватит?
— Да.
Она смочила полотенце горячей водой и осторожно обмыла раны волка.
Когда она как следует размочила и смыла налипшую корку из запекшейся крови, гноя и грязи, обнажились красные раны, из которых сочилась свежая кровь и сукровица.
При виде этого у Синке потемнело в глазах.
— Господин Волк, подождите минутку.
Она сходила на кухню и выпила еще чашку чая, заваренного старухой Виней.
Опасаясь, что Синке закончит так же, как Сише, Виня велела ей пить этот чай только раз в день, но какая теперь разница? Виня больше не сможет ей указывать.
Теперь Синке действительно успокоилась. Казалось, та маленькая Синке, которая еще недавно дрожала от страха, крепко уснула и спряталась где-то глубоко в груди. Словно голову промыли ледяной водой — всё прояснилось, а перед глазами засверкали искры.
Ориентируясь на эти искры, Синке вернулась к волку. Она дочиста промыла раны вином для дезинфекции и нанесла лекарство. Когда мазь проникла в глубокие порезы, волк глухо застонал.
— Господин Волк, потерпите немного.
Волк, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, выдавил:
— Малышка, еще недавно ты дрожала от страха, а сейчас спокойна, как пчела, собирающая пыльцу. Что случилось?
— Я выпила еще чашку чая Вини.
Теперь настала очередь осмотреть рану на бедре.
Рана на бедре была длинной и глубокой. Похоже, заживать она будет довольно долго.
Синке промыла рану на бедре волка и нанесла на нее мазь.
Волк мучительно застонал. Должно быть, ему было очень больно: Синке чувствовала, как под толстой шкурой непроизвольно дергаются твердые, как камень, рельефные мышцы.
— Господин Волк, теперь всё позади.
Синке нежно поглаживала кожу вокруг раны, пока его боль не утихла.
Вскоре волк затих. Синке подняла голову.
— Вы хорошо держались, господин Волк.
Но тут прямо перед ее глазами на грязных подштанниках волка вздыбился огромный бугор.
Волк смущенно произнес:
— Малышка, мне очень жаль. Я не хотел тебя напугать, но с этим ничего не поделаешь.
Какое счастье, что она выпила еще одну чашку чая старухи Вини. Будь всё как обычно, она бы жутко перепугалась.
Синке, округлив глаза, вынесла таз с водой и грязное полотенце. Затем она выстирала полотенце и принесла таз со свежей водой.
— Я вас оботру.
— Малышка, я обязательно отплачу за эту доброту.
— Если так благодарны, то ноги потом вымойте сами. Их я мыть не хочу.
— Х-хорошо.
Синке обтерла тело мужчины полотенцем, смоченным в горячей воде.
К уходу за больными она привыкла, ведь заботиться о больной Сише было ее обязанностью. Но обтирать Сише и обтирать волка — совершенно разные вещи.
Всё равно что мыть чайную чашку и огромный чугунный котел.
Обливаясь потом, Синке сновала от одного края кровати к другому, и ей пришлось несколько раз менять воду.
Когда она наконец закончила обтирать волка и даже перевязала его раны...
Состояние волка заметно улучшилось, а вот Синке совершенно выбилась из сил. Похоже, действие чая старухи Вини тоже прошло. Синке била дрожь, ей стало ужасно холодно.
Волк обеспокоенно спросил:
— Малышка, ты в порядке?
— Да. Господин Волк, а теперь отплатите за доброту.
Синке собрала последние силы и принесла таз с теплой водой. Затем она смотрела, как волк, сгорбившись на краю кровати, опускает свои огромные ступни в таз.
Она заползла на кровать, чтобы закрыть окно в изголовье. Потянула за створку и повалилась навзничь.
Дальше она ничего не помнила.
***
Утро.
Синке проснулась с раскалывающейся головой.
Голова пульсировала так сильно, что перед глазами всё поплыло. Должно быть, это из-за того, что вчера она выпила целых две чашки чая старухи Вини.
Сильно нахмурившись, она попыталась приподняться, но к ней прилипло что-то огромное. Синке опустила взгляд.
Волк обхватил ее за талию толстыми руками, уткнулся лицом в ложбинку между ее упругими грудями и спал, громко храпя.
Волк зарылся носом в ее ложбинку и всхрапывал с протяжным рычанием: «Гр-р-р-р». От каждого такого раската ее тело мелко подрагивало.
Синке даже удивилась, как она вообще умудрилась уснуть в таких условиях.
С силой оттолкнув волка в лоб, она сказала:
— Господин Волк, отодвиньтесь.
Волк проснулся и открыл глаза, но, не отрывая лица от ее груди, сонно посмотрел на Синке снизу вверх.
— Малышка, хорошо спалось?
— Отпустите меня.
Но волк прилип к ней, словно кусок смолы к подошве башмака, и отцепляться не собирался. Синке забарахталась и лишь с трудом смогла вырваться из его объятий.
Волк плюхнулся на спину и произнес:
— Малышка с грудью как маршмеллоу, прости. Я правда не нарочно.
Синке, растирая ладонью больную голову, резко бросила:
— Точно не нарочно?
— Конечно. Я не настолько неблагодарный негодяй.
— Ясно. И меня зовут не «малышка», а Синке.
Волк, подперев голову рукой, усмехнулся.
— Хорошо, Синке. У тебя даже имя очаровательное, малышка.
Синке, перелезая через волка, чтобы спуститься с кровати, предупредила:
— Сегодня я буду немного занята, так что лежите смирно.
Волк, глядя на перелезающую через него Синке, лениво протянул:
— Хорошо. Я буду лежать очень смирно, так что делай все, что тебе вздумается.
Уловив в его томном тоне странный пошлый намек, Синке недовольно зыркнула на волка. Но тот лишь довольно ухмылялся.
Как бы там ни было, у Синке сегодня и вправду было полно дел.
Спустившись с кровати, Синке первым делом принялась приводить в порядок разгромленный дом.
Она сгребла в охапку снятую волком одежду и вышла на улицу. Ее встретил пустой двор, залитый утренним солнцем.
Вини там не было.
Синке немного посмотрела на место, где исчезла Виня, а затем направилась на задний двор. Там она сложила доспехи и одежду волка у колодца.
Волк навел беспорядок не только здесь. Из-за того, что он расхаживал по дому в грязных ботинках, пол тоже был изрядно истоптан.
Слегка прибравшись в доме, Синке нагрела воды и на скорую руку обмыла лицо и вспотевшее тело. Затем она принесла воду для умывания и волку, который занял кровать Вини и теперь валялся на ней.
Волк, обтирая лицо и шею мокрым полотенцем, спросил:
— Девочка моя, ты не проголодалась?
— Скоро я приготовлю поесть. Принести вам сюда, или выйдете за стол?
— Если ты покормишь меня из своих маленьких прелестных ручек, то поем здесь, а если нет — выйду.
— Тогда выходите.
На завтрак, как и всегда, были черный хлеб, сыр и чай с молоком.
Синке заварила чай, тонко нарезала хлеб и сыр для себя, а волку отрезала толстые ломти. Вскоре волк, прихрамывая на одну ногу, вразвалку вышел и уселся за стол.
Увидев хлеб и сыр, волк застонал.
— Ах, Господь не оставил зверя своего.
Сложив вместе огромные руки, волк коротко помолился.
От этого неожиданно благочестивого поступка Синке, перестав жевать откушенный хлеб, широко распахнула глаза.
В следующее мгновение волк резко открыл глаза. А затем, разинув огромную пасть, закинул туда нарезанные довольно толстыми ломтями хлеб и сыр, жадно сжевал и разом все проглотил.
Облизнувшись, волк произнес:
— Какой вкусный сыр! Можно мне еще чуть-чуть?
Пораженная аппетитом волка, Синке выложила перед ним оставшиеся хлеб и сыр целиком.
Волк подчистую смел огромную буханку хлеба — недельный запас еды, весь сыр, что вчера дал ей белый козел, и выпил бутылку молока. Но и после этого он ничуть не выглядел сытым.
Потрясывая пустой молочной бутылкой, волк спросил:
— И это все? Мяса, случайно, нет?
Синке с округлившимися глазами ответила:
— Вечером я буду запекать в печи свинину.
— Вот это здорово!
Синке отвела громко причмокивающего волка обратно в постель. А затем достала из сундука панталоны Вини и протянула ему.
Волк аж подскочил.
— Девочка моя, ты предлагаешь мне надеть подштанники старой бандерши?
— Потерпите, пока я не постираю ваши вещи и не верну их вам.
— О Боже!
Пока волк с содроганием натягивал подштанники, Синке сменила запачканные кровью простыни на чистые. Если прибавить их к уже вынесенной одежде, стирки набиралась целая гора.
Стирая эту гору белья, Синке думала об исчезнувшей Вине.
Может, это волк загрыз и утащил Виню.
Если так, то все становилось намного проще.
Когда умерла Сише, Виня послала Синке к белому козлу, чтобы сообщить о ее смерти. Белый козел с сожалением поцокал языком, но на этом все и закончилось.
Белый козел сказал, что труп проститутки нельзя хоронить на кладбище, поэтому велел закопать ее в лесу. И Синке пришлось самой копать землю и хоронить Сише.
Но Синке не горела желанием хоронить Виню. Так что уж лучше было оставить все как есть и позволить ей просто исчезнуть.
Развесив чисто выстиранные простыни и одежду на веревке, а льняные подштанники волка пристроив сушиться возле камина, Синке подумала:
Надо пойти к священнику и сообщить, что Виня умерла.
Но насчет того, как именно она умерла, пожалуй, придется солгать. Из-за волка, который сейчас валялся в кровати мертвой бандерши.
В этой деревне не было людей. Здесь жили только другие существа. А волк был человеком.
Почему-то ей казалось, что другим созданиям ни в коем случае нельзя знать о его существовании. Было у нее такое предчувствие.
И еще… еще!..
Отполировав доспехи до блеска, Синке смотрела на свое лицо, отражающееся в гладкой, как зеркало, металлической поверхности, и думала:
Раз Виня мертва, я свободна.
Виня умерла.
Раз бандерша исчезла, то и проституток здесь больше нет.
Синке почувствовала, как заколотилось ее сердце.
Волк сказал, что в долгу перед ней, но на самом деле Синке тоже была обязана ему. Причем очень сильно.
В таком случае, спрятать волка на время, вылечить его раны и готовить ему еду — это она вполне могла сделать.
Разложив доспехи в тени, чтобы они просохли, Синке вернулась в дом.
Она развела в печи слабый огонь, замариновала свинину и поставила ее запекаться.
Если оставить все как есть, то к вечеру они смогут поесть запеченного мяса, нежного и розового внутри. А если подать к нему вареные бобы или карамелизованную морковь, получится просто чудесный ужин.
Закончив все дела, Синке надела пальто и накинула на голову красный капюшон.
Увидев, что она собирается уходить, волк спросил:
— Девочка моя, куда ты собралась?
Синке, тщательно пряча золотистые волосы, чтобы они не выбивались из-под капюшона, ответила:
— Виня исчезла. Наверное, волк утащил. Все стало гораздо проще. Я пойду к священнику и скажу, что Виню, похоже, утащил волк. А еще куплю еды.
Услышав ее слова, волк просиял.
— В этой деревне тоже есть священник?
— Да.
— А какому ордену он служит? Если повезет, этот священник сможет мне помочь.
Синке заморгала.
— Не знаю.
— Не знаешь?
— Да. Проституткам нельзя заходить в храм.
Услышав это, волк коротко вздохнул, схватил её за руку, притянул к себе и поставил перед собой. Затем, глядя на неё снизу вверх золотистыми глазами, произнёс:
— Синке, говорить такие грустные слова с невинным, как у младенца, взглядом и сладким, как у феи, голосом… Такой грубиян, как я, перед подобным совершенно бессилен.
Синке посмотрела на него сверху вниз и сказала:
— Всё в порядке. Виня умерла, так что теперь я свободна.
От этих слов волк растянул губы в широкой улыбке и, взяв обе её руки в свои, крепко поцеловал их.
— Рад это слышать.
Чувствуя, как к тыльным сторонам её ладоней и пальцам прижимаются горячие, пухлые губы, Синке произнесла:
— В любом случае, я не знаю, к какому ордену принадлежит священник.
— Понятно. Похоже, бог, которому они служат, — не мой бог. Мой бог не делает различий между своими последователями.
— Если хотите, могу спросить у священника, что это за орден.
Волк с улыбкой выпустил её руки.
— Нет, всё в порядке. Синке, ступай. Сообщи о смерти сутенёрши и похвастайся всем, что стала свободной.
На розовых губах Синке заиграла застенчивая улыбка.
— Хорошо.
Она прижала к себе корзинку и направилась в деревню.
Синке порхала по серым улицам, словно красная бабочка. Она купила целых две бутылки молока и большой кусок мяса, а рыбную лавку прошла мимо.
Затем она подошла к серому храму.
Как обычно, Синке дёрнула за шнурок колокольчика у задней двери храма и осталась ждать священника.
Вскоре Синке поняла, что она не одна.
Перед задней дверью щипала траву овца. Синке склонила голову набок и стала её разглядывать.
Это была пухлая, упитанная овечка.
Чья это была овца и почему она бродила у храма в одиночестве, щипая траву, было непонятно, но её явно холили и лелеяли. Ухоженная шёрстка овечки была белой, как облачко.
Синке протянула руку и погладила склонённую спину овечки. Та, видимо, привыкла к человеческим рукам и никак не отреагировала.
И пока она гладила эту мягкую шерсть…
— Синке, добро пожаловать. Я ждал тебя.
К ней подошёл белый козёл в белоснежном одеянии священника.
Синке подняла голову и, посмотрев на белого козла, спросила:
— Господин священник, а почему здесь овца?
Священник ответил:
— …Ей есть применение.
На розовой морде белого козла, произнёсшего эти слова, расплылась странная улыбка.
Склонившись к ней, он произнёс:
— Синке. Моя греховная невинность, моя согрешившая овечка. Какого цвета сегодня твоя душа? Не совершила ли ты прошлой ночью грех, о котором никому нельзя рассказать?
Белый козёл прошептал это соблазнительным, мягким, как пух, голосом:
— Прелестная Синке. Разве тебе не нужно чьё-нибудь прощение?
Синке хлопнула глазами и посмотрела на него.
— Господин священник, мне не нужно прощение. Прошлой ночью я не сделала ничего дурного.
Это было правдой. Прошлой ночью она не сделала ничего дурного.
Хотя сейчас она и пришла, чтобы солгать белому козлу. Но, по крайней мере, прошлой ночью она не сделала ничего дурного.
В ответ белый козёл впился в её глаза изучающим взглядом. Наконец он произнёс:
— В таком случае, Синке, зачем ты пришла ко мне сегодня?
Синке перешла к делу:
— Виня умерла.
Белый козёл на мгновение умолк.
Он неподвижно стоял, сложив руки и соединив кончики пальцев. Затем медленно заговорил:
— Вот как. Милая моя Синке, как умерла эта сутенёрша?
Синке уверенно солгала:
— Кажется, её задрал волк.
Но, как ни странно, эти слова, казалось, задели его.
Белый козёл окликнул её с гневом в голосе:
— Синке, это правда?
Синке поняла, что он разозлился.
Неужели он почувствовал, что она лжёт? Неужели он и вправду видит цвет её души?
Белый козёл протянул руку, собираясь коснуться её щеки.
Его пальцы были ледяными, от них несло могильной землёй. По спине пробежал холодок.
Синке громко произнесла:
— Господин священник, Виня умерла, так что теперь я свободна.
Она почувствовала, как от её слов белый козёл вздрогнул.
Он тихо спросил:
— Свобода. Синке, ты этого хотела?
— Конечно.
Синке решительно кивнула.
— Теперь никто не сможет снять с меня красную шапочку.
Сказав это, она попыталась сделать шаг назад.
Но белый козёл уже протянул руку и вцепился в ручку её корзинки. Он схватил её за запястье, оторвал её руку от корзинки и потянул на себя.
— Синке, какая ещё свобода!
И, поднеся её руку к своим губам, закричал:
— Как ты смеешь говорить такое при мне?!
Его голос был подобен молоку на огне, которое долго оставалось спокойным, а потом в одно мгновение достигло точки кипения и взорвалось пеной.
Хотя жрец и внушал страх, с Синке он всегда был ласков. До смерти напуганная этой его новой, незнакомой стороной, она застыла как камень.
Белый козёл высунул розовый язык и лизнул её пальцы. Он влажно облизал её бледные тонкие пальцы, оцепенелые от испуга, обвил их языком, втянул себе в рот и засосал так, словно собирался проглотить.
От этого мокрого, скользкого прикосновения Синке дёрнулась, словно ошпаренная.
— Господин жрец!..
С криком она отшатнулась. Мокрые от слюны пальцы выскользнули из его рта.
Белый козёл вытер рот и рассмеялся:
— Синке, милая моя лгунья. В конце концов ты всё равно придёшь ко мне.
Синке в ужасе посмотрела на Белого козла, а затем развернулась и бросилась бежать.
Глядя ей вслед, Белый козёл сказал:
— Догоните. Догоните и заставьте её прийти ко мне.
При этих словах двое разнорабочих, ухаживавших за храмовым садом, отложили свои инструменты. У них были собачьи головы с длинными, высунутыми языками.
Двое псов сорвались с места в погоню за Синке.
***
Синке бежала.
Поначалу она бежала мелким шагом, но вскоре прижала к себе корзинку и помчалась со всех ног. Она поняла: за ней гонятся.
Но преследователи в мгновение ока нагнали её. Грубая ручища схватила её за красную шапочку.
Синке закричала:
— Отпустите!
Толстая ладонь наотмашь ударила её по лицу. От удара у неё на миг потемнело в глазах. Синке рухнула на землю.
На её маленькое тело обрушился град жестоких пинков.
— Дерзкая дрянь!
— Грязная шлюха! Меня с самого начала воротило от того, как ты тут расхаживаешь с невинной мордашкой!
С каждым ударом башмака тело пронзала тупая боль. Глотая слёзы, Синке сжалась в комочек и терпела.
Когда всё закончилось...
Кто-то сказал:
— Снимите с неё туфли. Пусть топает босиком.
Кто-то другой дёрнул её за лодыжку. Избитая Синке не могла даже сопротивляться. Они стянули с неё туфли и куда-то исчезли.
— Хнык, хны-ы...
Оставшись одна, Синке с трудом поднялась на ноги. Взяв корзинку, она с плачем побрела вперёд.
Побитое тело невыносимо ныло. Ступням, внезапно оставшимся босыми, тоже было больно. Но на душе было ещё больнее.
Теперь она свободна, так почему же с ней случилось такое?
Идти по безлюдной лесной тропе было так же мучительно, словно её заживо пожирал дикий зверь.
Ветки и мелкие камни, больно впивающиеся в нежные ступни, казались клыками, вгрызающимися в плоть.
Сильный ветер налетал порывами, упрямо дёргая за подол. Казалось, будто её тело обвил и сдавливает длинный язык.
Треск, раздающийся по всему лесу... Это скрипят готовые сломаться ветви или безжалостно хрустят её собственные кости, исчезая в звериной глотке?
Перед избитой, плачущей Синке возникла белесая тень. Это был призрак Сише.
Сише казалась опечаленной. Она протянула руку к Синке. Словно звала её за собой.
Роняя слёзы, Синке тоже протянула руку:
— Сише, вернитесь. Вини теперь тоже нет. Не оставляйте меня одну.
Но её рука сомкнулась лишь на непроглядной тьме. Синке огляделась по сторонам, зовя:
— Сише, вы где?
Судя по всему, призрак Сише скрылся в лесу.
Синке чувствовала, что в лесной темноте её ждёт Сише. Возможно, именно сегодня настал день, когда нужно уйти в лес вслед за ней.
Но был ещё и тёплый свет. Свет, горевший в доме Вини. Синке, словно околдованная, пошла на него.
Вскоре показался дом Вини. Во дворе лежала серая масса, похожая на огромного слизня. На этот раз Синке не испытала ни капли жалости.
— Уходи, Виня. Я же говорила, что это всё из-за тебя.
Тихо всхлипывая, она открыла дверь и вошла в дом.
Открыв дверь, она первым делом увидела Волка, который уже нашёл и натянул свои высохшие подштанники и теперь слонялся перед очагом.
Волк повернулся к ней, с ходу принявшись оправдываться:
— Малышка, ты вернулась? Я не собирался есть без тебя, просто хотел проверить, хорошо ли прожарилось мясо...
На этих словах Волк широко вытаращил свои огромные глаза.
Синке шмыгнула носом и поставила корзинку на ларь. Только сейчас она заметила, что корзинка насквозь пропиталась молоком. Видимо, пока Синке избивали, бутылка с молоком внутри разбилась.
При виде того, в какое жалкое состояние пришла драгоценная корзинка, которую они сделали вместе с Сише, на неё накатила обида, и она разрыдалась с новой силой. Проливая потоки слёз, она сняла красную шапочку.
— Синке!
Испуганный Волк подбежал и обхватил её щёки ладонями. Её лицо было сплошь в крови из-за разбитого носа.
Волк зарычал:
— Боже правый! Проклятье! Что за ублюдки сотворили с тобой такое?!
— Псы.
— Псы? Боже, на тебя напали дикие собаки?
— Не знаю. В любом случае, я хочу выпить чаю. Если я выпью чай Вини, мне станет легче.
Удерживаемая Волком за лицо, она шагнула в сторону и потянулась вперёд.
Но чайник оказался пуст.
Лицо Синке побледнело.
— Чая нет!
Волк сказал:
— Я его вылил.
— Что?
От нахлынувшего отчаяния Синке едва не разрыдалась в голос.
— Зачем... зачем вы это сделали? Без него я же ничего не смогу вынести!
Волк заглянул ей в глаза и сказал:
— Синке, послушай внимательно. Это не чай. Это яд, который парализует тебя и вызывает галлюцинации.
— Но, но ведь!..
— И страх, и боль — всё это твоё. Нельзя прятаться от них при помощи яда.
Синке сглотнула всхлип и произнесла:
— Но у меня так болят ноги...
Услышав это, Волк опустил взгляд и аж подскочил на месте.
— Синке, где ты оставила обувь? Ты же изранила себе все ноги!
Волк торопливо стянул с неё пальто и подхватил на руки. Синке тихо плакала, чувствуя, как её, обмякшую, словно тряпичная кукла, легко поднимают в воздух.
Волк усадил её на стул перед камином и засуетился. Вскипятил воду, намочил полотенце и вытер ей лицо.
Затем он набрал полный таз тёплой воды и велел ей опустить туда ноги.
Глядя, как вода в тазу окрашивается в красный цвет, Синке всхлипнула:
— Щиплет...
— Ещё бы. Бедняжка, как же тебе больно.
Сходив в кладовую Вини, Волк вернулся с целой горстью пузырьков.
Синке выбрала среди них мазь для ран. Отнеся остальное на место, Волк вернулся и опустился перед ней на колени.
— Малышка, подними-ка ножку.
Его ласковые слова и попытки утешить её ощущались так, словно целебную мазь наносили прямо на её израненную душу.
Тихо всхлипывая, Синке протянула ему сначала одну ногу, затем другую. Волк осторожно промокнул её маленькие ступни полотенцем. Затем поцеловал белый, нежный подъем и произнёс:
— Синке... Такое прелестное, словно фея, и доброе, словно ангел, дитя не должно было через это проходить. Я просто не могу выносить подобного.
Чувствуя, как к её подъему прижимаются пухлые губы и колючая щетина, Синке пошевелила пальчиками на ногах и спросила:
— И какой же вы?
— Хм... Скажем так: наивный юноша, который мечтал о настоящей любви и потому отвергал всех невест, которых сватали ему родители. В итоге он сбежал из дома, стал паладином и так долго скитался по полям сражений, что превратился во взрослого мужика, но в глубине души всё ещё надеется на судьбоносную встречу?
От этих россказней Волка Синке наконец перестала плакать и тихонько рассмеялась.
— Что за глупости.
Увидев, что она смеётся, Волк тоже чуть приподнял уголки губ в улыбке.
— Раз ты улыбаешься, у меня прямо отлегло от сердца. А теперь давай-ка я намажу тебя мазью.
Волк подцепил мазь кончиками пальцев и начал осторожно втирать её в стопы. Он массировал розовые пятки и раз за разом поглаживал чувствительную впадинку на подошве.
От того, с какой нежностью эти грубые руки ласкали её стопы, Синке почувствовала, как напряжение отпускает её.
Пока его огромная ладонь сжимала её тонкую лодыжку, а пальцы мягко, словно лаская, поглаживали чувствительные места, её пальчики на ногах то сжимались, то снова расправлялись, мелко дрожа.
Синке охватило странное чувство.
До сих пор она считала себя твёрдой, словно камень. А потому верила: ей всё равно, что бы с ней ни случилось и какие бы раны ей ни нанесли.
Она думала, что даже если её разобьют вдребезги, никто не сможет вытащить на свет то, что скрыто у неё внутри.
Но сейчас всё было иначе.
Она чувствовала себя птенцом под толстой яичной скорлупой. Казалось, постучи ещё немного — и внутри неё что-то проклюнется.
Она не бежала, но грудь тяжело вздымалась, а дыхание сбивалось и дрожало. Она сама казалась себе странной.
От стыда ей хотелось сбежать от него. Но в то же время хотелось, чтобы он продолжал её ласкать.
Волк пристально смотрел на неё снизу вверх. Поймав её взгляд, он поцеловал кончик каждого её крошечного пальчика на ногах.
Закинув обе её ноги себе на плечи, он навис над ней и хрипло спросил:
— Синке, тебя когда-нибудь любил мужчина?
Синке почувствовала, как гулко застучало её сердце.
В этой деревне, среди нелюдей, она всегда была лишь объектом похоти и издевательств. Ни один мужчина никогда её не любил.
С испуганным лицом она покачала головой.
Волк потёрся колючей щекой о внутреннюю сторону её бедра, там, где плоть была особенно мягкой и пухлой, и горячо прошептал:
— Можно мне?.. Можно мне любить тебя? Мне, старому, уставшему зверю с клочковатой шерстью, сплошь покрытому шрамами?
Синке молча посмотрела на него, а затем протянула дрожащую руку и коснулась его волос. Видимо, он недавно мылся: её пальцы зарылись в густую копну влажных, жёстких кудрей.
Перебирая его волосы и поглаживая гладкий лоб, Синке произнесла:
— Господин Волк, вы, конечно, покрыты шрамами... Но шерсть у вас совсем не клочковатая... и старым или уставшим вы тоже не выглядите.
Волк улыбнулся, блеснув белыми зубами:
— Малышка, это же метафора.
Не зная, что ответить, она лишь робко улыбнулась. Затем она притянула лицо Волка к своей груди и прижалась губами к его твёрдому, гладкому лбу.
От него исходил такой густой мужской запах, что у неё аж защекотало в носу.
Не отнимая дрожащих губ от его лба, Синке прошептала:
— Да, господин Волк. Любите меня.
Словно только этого и ожидая, Волк поднялся и разом подхватил её на руки.
***
Волк был неловок, но не торопился.
Уложив Синке на кровать, он неспешно принялся её раздевать.
Глядя ей в глаза, он очень медленно развязал шнуровку лифа, закатал льняное платье снизу вверх и опьянённым взглядом смотрел на её постепенно обнажающееся тело.
Когда он стянул платье через её голову, в тусклом свете предстало тонкое, мягкое тело персикового оттенка. На ней осталась лишь тонкая деталь белья, прикрывающая лоно.
В тёплом свете её волосы, освобождённые от капюшона, струились золотом, словно море, озарённое утренним солнцем. Мелко дрожащее тело казалось слепленным из пены, выхваченной из моря жизни.
Волк издал рычащий стон.
— Синке, ты ослепительно прекрасна.
От смущения Синке прикрыла грудь руками. Увидев это, Волк цокнул языком.
— Зачем ты прячешь такую красоту?
— …Потому что мне стыдно.
— Синке. Послушай, я расскажу тебе, насколько прекрасна твоя грудь.
Волк отвёл её руки, прикрывавшие грудь, низко склонился и принялся её разглядывать.
Синке казалось, что у неё перехватило дыхание. Она так напряглась, что было отчётливо видно, как под золотистым взглядом Волка её грудь вздымается и опускается.
Волк медленно произнёс:
— Малышка, всё твоё тело словно вылеплено из белого нежного крема. Я даже боюсь, что, если проведу языком, оставлю бороздку. А какова же тогда твоя грудь?
Он неотрывно смотрел на её грудь и продолжал:
— Свежа, как упругие бутоны белых роз перед самым цветением, и сладка на вид, словно щедрая порция крема для короля. О боже. Синке, уверяю, любой король был бы вынужден склонить перед тобой голову. Если бы только можно было поцеловать эту грудь...
Он медленно опустил голову и уткнулся носом в ложбинку её обнажённой груди. Он глубоко вдохнул запах её тела, и испуганная Синке затаила дыхание.
— А аромат... до чего же он сладок. Точно. Однажды один священник показал мне весьма необычный способ пить чай. Нужно было положить на кончик языка кусочек сахара и медленно растворять его горьким, ароматным чаем. Вкус был таким сладким и насыщенным, что просто бил в нос. Твой аромат точно такой же, малышка.
Волк бормотал, словно вдрызг пьяный, и, как клюющая зерно птица, осыпал мелкими поцелуями округлые линии её груди.
Горячие, пухлые губы прижимались к ней, словно раскалённое клеймо, а жёсткая борода тёрлась о чувствительную обнажённую кожу. Синке резко выгнулась в пояснице, а её ноги сами собой скрестились.
В следующее мгновение он легонько поцеловал её сосок.
— Ах!..
Синке сама не заметила, как издала высокий стон. Её дыхание стало горячим и влажным. И это дыхание, и жалобно дрожащий стон казались настолько чужими, будто принадлежали не ей. Всё это было так непривычно, словно она заново сделала первый вдох.
Волк потёрся губами о её сосок и прошептал низким, клокочущим голосом:
— Похоже на розовую жемчужину. Синке, ты точно рождена знатной дамой. Разве может быть иначе, если ты появилась на свет с таким драгоценным камнем на теле?
Он широко раскрыл рот и жадно вобрал кончик её груди. Поясница Синке резко выгнулась вверх.
— Ах, м-м!..
Мякоть пышной груди, нежная ареола и набухший сосок, круглый, как жемчужина, о которой говорил Волк, — всё это смялось в его рту, словно смешавшись воедино. Синке обхватила голову Волка и забилась под ним.
— А-ах, м-м, а-а!..
Когда пухлый язык сминал её сосок, по всему телу пробегала дрожь, а когда он с чмоканьем сосал его, словно младенец, её спина то и дело резко выгибалась.
Волк же ощупывал её тело большими грубыми руками.
Сжимая грудь так, будто хотел её раздавить, он крутил сосок шершавыми пальцами. Плотно прижимая ладони к её тонкой талии и плоскому животу, он ласкал её кожу, то собирая в складки, то разглаживая.
Приоткрыв рот, Синке судорожно выдыхала. Она не сдерживала сладкие, мурлыкающие стоны. Откликаясь на его прикосновения, она выгибала спину и тянулась вслед за его пальцами, словно прося ласкать её ещё.
Не верилось.
В то, что чужой взгляд может совсем не пугать. В то, что, когда кто-то смотрит на тебя таким горящим взглядом, жаждет, как голодный зверь, вожделеет и дарит любовь, это может быть настолько приятно.
Его рука, поглаживавшая низ её живота и округлости таза, опустилась ещё ниже. Тонкий лоскут льна потянулся вниз. Синке зашевелила пальцами ног, помогая ему стянуть бельё.
Теперь на ней действительно не осталось ни единой нитки. Представ в том же виде, что и в день появления на свет, она, вся залившись розовым румянцем и прерывисто дыша, смотрела на Волка снизу вверх.
Волк нежно взял её за ногу, прижатую под его телом. Ласково погладив гладкое бедро, он заставил её раздвинуть ноги и коснулся места между ними — там, где всё ровно прикрывали светлые волоски.
— Ах!..
Стоило ему прикоснуться к месту, к которому ещё никогда никто не прикасался, как Синке сжалась, издав крик, похожий на сдавленный вздох.
— Синке, милая моя малышка.
Он навис над ней. Согнув огромное, твёрдое, как скала, тело, он укрыл её собой целиком и глубоко заглянул в её дрожащие голубые глаза.
Грубой рукой он сжал её лобок, поднёс губы к самому уху и горячо и сладко зашептал, словно поливая её кипящим мёдом:
— Как эта плоть может быть такой мягкой? У меня кончики пальцев словно тают.
— Ах, м-м!..
Он сжал обе мясистые складки её лона и мягко погладил их. И тогда глубоко внутри её вечно закрытого тела расцвело незнакомое чувство.
Внутри неё словно таилось семя наслаждения. Маленький орган, который до сих пор был нечувствителен. Он спал, как не способное прорасти семя, зарытое в мёрзлую землю, но теперь, под ласкающими грубыми руками мужчины, откликался, словно только этого и ждал.
— Синке.
Заглядывая ей в глаза, спросил мужчина:
— Знаешь, почему у тебя здесь такие нежные, пухлые складочки?
Синке покачала головой, обняв его за шею одной рукой.
— Это, видишь ли, для того, чтобы тебе не было больно.
Волк сжал и потёр обе складки, нежно стимулируя спрятанный внутри клитор, а затем начал слегка массировать весь лобок твёрдым основанием ладони.
— Разве тебе не было бы слишком больно принимать в это крошечное место мой член? Ты обзавелась такой пухлой плотью, чтобы смягчить эту боль хотя бы немного.
— М-м, ах, а-а-а!..
— Боже, всё равно слишком маленькое. Красивое и нежное, но посмотри. Такое крошечное, что можно легко зажать кончиками пальцев. Малышка, я... Ах, я не смею посягнуть на это место.
Разминая её лоно так, что раздавались лёгкие шлепки, Волк чуть раздвинул сомкнутые складки кончиками пальцев и сказал:
— Синке, сегодня... я дам тебе только сладкое. Тебе ведь сегодня и так досталось. Сегодня я совсем не хочу делать тебе больно. Так что ни капельки не бойся. Поняла?
Приоткрыв рот, Синке тяжело и прерывисто дышала.
— Д-да. Господин Волк.
Волк прижался губами к её белоснежному круглому лбу. От непривычного ощущения, когда жёсткая чёрная борода коснулась её лица, Синке крепко зажмурилась.
Её сомкнутые веки и ресницы мелко дрожали.
Его губы спускались всё ниже. Словно слизывая, он погладил изгиб её уха и, спускаясь вниз, осыпал поцелуями линию её тонкой шеи, а затем, обнажив зубы, легонько прикусил хрупкую ключицу.
Он пощекотал кончиком языка округлости её груди и глубоко поцеловал в самый изгиб талии.
Синке теряла рассудок от нежных поцелуев, покрывавших каждый уголок её тела.
И хотя она лежала под большим, тяжёлым телом Волка, ей было совсем не тяжело. Казалось, она парит в облаках, бесконечно поднимаясь всё выше.
А затем.
В тот миг, когда его мягкие пухлые губы коснулись её лона.
Синке всем телом вздрогнула от невыносимой щекотки.
— А-ах!
И в ту же секунду Волк заставил её широко раздвинуть ноги.
Испуганно вздрогнув, Синке посмотрела вниз.
Невероятно, но он смотрел ей прямо между ног.
Сгорая от стыда, она попыталась сжать бёдра и вскрикнула:
— А, н-нет!..
— Как это «нет», Синке? Почему?
— Потому что мне стыдно!..
— Тш-ш, тише. Малышка, в этом нет ничего постыдного.
Волк нажал щекой на её бедро, снова раздвигая сжатые ноги, и произнёс:
— Я же говорил, твоё тело целиком и полностью создано для тебя. Не нужно этого стыдиться.
— Х-х, ах, но всё равно… х-х, а-ах!..
Голос Синке сорвался. Волк кончиками пальцев раздвинул светлые пухлые складочки, обнажив нежную алую плоть.
— Синке.
Устроив голову на её бёдрах, он вдохнул горячий влажный запах, скопившийся в самом глубоком и податливом месте, и произнёс:
— Не то чтобы я хорошо знал женщин, но кое-что мне известно. Говорят, чтобы раскрыть женское тело, нужно ласкать здесь очень нежно.
— Ах, м-м!..
— А ты знаешь, как выглядит это твоё место? Оно похоже на цветок. Стыдливо топорщатся красноватые упругие лепестки… и прячется нечто крошечное, словно бутон полевого цветка. А под ним — маленькая дырочка, которая, кажется, не сможет проглотить даже палец.
— Х-х, ах, а-а, м-м!..
Вдыхая аромат её сокровенного места и обдавая дыханием сжавшийся от стыда цветок, Волк поднял на неё взгляд и спросил:
— Синке. Тебе больше нравятся руки или язык?
Синке резко распахнула затуманенные глаза.
Она не до конца понимала, что именно он собирается делать руками или языком, но язык казался совершенно неприемлемым.
Синке отчаянно выпалила:
— Языком… языком не надо. Лучше руками.
Волк послушно кивнул, словно прирученный зверь.
В следующее мгновение его грубые пальцы прошлись по её самой чувствительной плоти. Маленькое тело Синке тут же дёрнулось.
Шершавые подушечки пальцев пару раз скользнули вверх по влажным лепесткам. Волк нежно поглаживал гладкую плоть, словно ласкал покрытый росой цветок.
И тут его твёрдый ноготь задел кончик набухшего от прилившей крови, отвердевшего клитора. На мгновение у Синке потемнело в глазах.
— Ах!..
Волк прижал палец к её клитору, слегка покрутил его и спросил:
— Синке, вот так?
Перед глазами словно вспыхнули искры.
— Нет!
Она даже отчаянно замотала головой. Но Волк произнёс:
— А мне кажется, да.
С этими словами он принялся быстро растирать маленькую жемчужину. Тело Синке судорожно изогнулось.
Все ощущения в теле стремительно сфокусировались на этом крошечном кусочке плоти. Маленькая точка стала настолько сверхчувствительной, что, когда Волк начал быстро тереть её шершавыми кончиками пальцев, казалось, она вот-вот оторвётся. Но, разумеется, этого не произошло.
— Ах, н-нет!.. Нельзя. Ах, х-х!
В неё мощным потоком хлынули невыносимые ощущения. Изнутри низ живота наполнился давлением, а где-то под ним словно вспыхнул пожар.
Охваченная этим обжигающим чувством, Синке пронзительно вскрикнула.
— Х-х, а-ах, ах, а-а-а!..
Тело, впервые познавшее неведомое удовольствие, без утайки выдавало всё, что чувствовало. Её тонкие ножки напряглись, а кожа на приподнявшемся низе живота мелко задрожала.
— Х-а, а-ах!..
Изо всех сил вцепившись в волосы Волка, Синке судорожно дышала и хрипло стонала.
Волк приподнялся над тяжело дышащей девушкой. Взглянув на свои пальцы, испачканные её соками, он сунул их в рот и облизал.
Синке жалобно простонала:
— Не ешьте это!..
Волк не ответил. Он лишь посмотрел на неё снизу вверх томным, расфокусированным взглядом и произнёс:
— Синке, думаю, нужно немного растянуть твою дырочку. Руками или языком?
Всхлипывая, ответила Синке:
— Только не языком.
— Но, Синке, ты же в прошлый раз выбрала руки. Значит, в этот раз будет язык.
— Нет!..
Волк обеими руками крепко прижал её брыкающиеся бёдра, разложив их перед собой, словно блюдо. А затем, будто настоящий зверь, без лишних слов уткнулся туда носом.
Синке закричала:
— А! Нет! Правда, правда, нет!..
Волк не обратил на её крики ни малейшего внимания. По-собачьи высунув длинный язык, он лизнул влажную плоть снизу вверх. От непристойного ощущения мягкого влажного языка, совершенно не похожего на пальцы, Синке завизжала и обеими руками вцепилась Волку в волосы.
Хлюп, чавк. С влажным звуком посасывая алую плоть, Волк нащупал кончиком языка крошечный вход во влагалище. Синке изо всех сил вцепилась в его жёсткие кудрявые волосы.
В следующее мгновение её пальцы резко разжались.
— Ах, х-ах!..
Потому что длинный напряжённый язык глубоко проник в её лоно.
Нечто длинное и мягкое бесцеремонно вторглось внутрь. Ощущение было совершенно незнакомым.
Волк засунул язык в её сокровенное место до самого основания и принялся мотать головой, как собака. Что-то длинное, мягкое, влажное и горячее неистово шуровало внутри. Острый нос тыкался в клитор, а жёсткая борода щекотала лобок.
Снизу по позвоночнику волнами поднялось невыносимое чувство, которое в мгновение ока растеклось до самых кончиков пальцев ног.
— Ах, а-а-а!..
Мягко растянувшееся влагалище резко сжалось.
Почувствовав, как маленькие ноготки Синке с силой царапают кожу на его голове, волк протолкнул язык ещё глубже. Узкое влагалище сжалось, словно засасывая его язык.
Он про себя довольно усмехнулся. А затем, словно зверь, бережно вылизывающий своего детёныша, прошёлся кончиком языка по каждой рельефной складочке на гладкой слизистой.
Бёдра Синке, стискивавшие его голову, мелко задрожали. Из самых глубин тонкой струйкой потекла липкая сладкая роса, смочив его язык.
Из заботливой матери, ухаживающей за потомством, он вмиг превратился в жадно сосущего молоко детёныша. Плотно, без единого зазора прижавшись губами к её сокровенному месту, он проглотил всё до последней капли.
— Ах, х-х, ах…
Тело Синке, бившееся в мелких судорогах, постепенно обмякло.
Волк отстранился не спеша, очень медленно. Он осыпал нежными поцелуями всё её раскрасневшееся лоно и поднялся наверх, лаская её так же мягко, как и когда спускался вниз.
Синке совершенно обессилела и тихо, прерывисто дышала.
Её крошечное личико порозовело, а невинные губы, припухшие от возбуждения, мелко дрожали.
Блестящие от влаги веки опустились, и голубых, словно капли воды, глаз почти не было видно.
Волк прошептал ей на ухо:
— Синке, сияющее дитя, словно созданное из самой жизни. Теперь тебе нечего бояться. Я всегда буду с тобой.
В ответ Синке с улыбкой, мягко сияющей, словно утренняя заря, обняла его обеими руками.
На Boosty уже выложена вся история. Читайте продолжение первыми и без ожидания: boosty.to/fableweaver
