Все цитаты из глав
Это возбуждение слепцов, которым вдруг представилось, будто они прозрели.
В революционное время казни ускорились. Парижский палач Самсон гордился тем, что он и его помощники управляются со скоростью «человек в минуту».
Из видов смерти, к которым племя или народ приговаривали отдельного человека, можно выделить две главных формы; первая из них – выталкивание.
Другая форма – это коллективное убийство.
Смерть – это то, чем «питается» власть, что служит главным стимулом и средством ее развертывания, усиления, самореализации. Власть – это то, что паразитирует и разбухает на смерти.
Как у австралийского племени аранда, о котором он пишет здесь подробно, никто не умирает сам по себе (если кто-то умер, значит он убит), так же и история не убивает: убивает власть, которая всегда имеет конкретное лицо.
Швейк заметил, что в трактире он никогда о политике не говорит, да вообще вся политика — занятие для детей младшего возраста.
Не всем же быть умными господин обер-лейтенант. В виде исключения должны быть также и глупые, потому что если бы все были умными, то на свете было бы столько ума, что от этого каждый второй человек стал бы совершеннейшим идиотом.
Швейк
Меня за идиотизм освободили от военной службы. Особой комиссией я официально признан идиотом. Я — официальный идиот.
Швейк
Его глупость была настолько ослепительна, что были все основания надеяться — через несколько десятилетий он попадёт в Терезианскую военную академию или в военное министерство.
Правильно было когда-то сказано, что хорошо воспитанный человек может читать все.
В сумасшедшем доме каждый мог говорить все, что взбредет ему в голову, словно в парламенте.
Швейк
Когда Швейка заперли в одну из многочисленных камер в первом этаже, он нашел там общество из шести человек. Пятеро из них сидели вокруг стола, а в углу на койке, как бы сторонясь всех, сидел шестой – мужчина средних лет.
Швейк начал расспрашивать одного за другим, за что их посадили. От всех пяти, сидевших за столом, он получил почти один и тот же ответ:
– Из-за Сараева.
– Из-за Фердинанда.
– Из-за убийства эрцгерцога.
– За Фердинанда.
– За то, что в Сараеве прикончили эрцгерцога.
Шестой заявил, что он не желает иметь с этими пятью ничего общего, чтобы на него не пало подозрение: ведь он сидит тут лишь за попытку убийства голицкого мужика с целью грабежа.
У меня, как говорится, очень развит талант наблюдения, но только когда уже поздно и когда неприятность уже произошла.
Швейк
Видите, все это каждый должен перетерпеть ради государя императора. И выкачивание желудка, и клистир.
Швейк
Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом.
Если человек рассуждает, умничает о чем-то, что он не прожил на собственным опыте, то – так устроена Вселенная – ему придется это прожить.
Поверьте, для каждого из нас уготован самый благоприятный, самый счастливый вариант судьбы, но чтобы получить его, нужно от принципа «я хочу, я-мне-мое» перейти к принципу «что я могу сделать для…».
Если желания не исполняются, если в настоящем есть какие-то проблемы (со здоровьем, с деньгами, с пониманием своего предназначения, с детьми, с личной жизнью и т. д.), значит, где-то остались незакрытые долги.
Мы действительно слишком мало видим и слишком мало понимаем, чтобы выносить свои суждения и раздавать оценки другим людям. Только Творец знает истинный смысл всего происходящего.
Я не настолько глуп, чтобы измерять цену вещей по перенесенным при их завоевании трудностям.
Антиквар
Я хотел жить и хотел умереть, но не могу ни умереть, ни жить. Это ли не Гефсиманский сад?
Антиквар
– Мне иногда кажется, что единственное, о чем стоит говорить, – это то, о чем люди говорить не хотят ни под каким видом.
– Да, – перебила его Иссерли. – Например, о том, почему одни могут всю жизнь бездельничать и философствовать, в то время как другим велено забиться в нору и там помалкивать.
Амлис / Иссерли
Школа - это место, где детей насильно погружают в противоестественный конформизм имбецилы, чья естественная среда обитания - классная комната.
Эта неспособность некоторых прекрасно сложенных и приспособленных к жизни водселей испытывать радость жизни была для Иссерли одной из самых больших загадок, с которой она столкнулась на своей работе.
Вот до чего ложь довела мир. Вся ложь, сказанная людьми с начала времен, вся ложь, которая ещё будет сказана. Это цена, которую нам всем приходится платить за то, что доверия между людьми больше не существует. И именно поэтому два разумных существа не могут приблизиться друг к другу без задней мысли, как это делают звери, даже с самыми невинными намерениями. Цивилизация, будь она неладна!
Разнообразие форм, красок и текстур мира, лежащего у ее ног, представлялось ей буквально бесконечным. Иначе и быть не могло. Каждая раковина, каждый камешек были отшлифованы в течение казавшихся вечностью геологических эпох прикосновениями воды и натиском льда. Вечная и неразборчивая забота природы о своих бесчисленных творениях имела для Иссерли большое эмоциональное значение: в свете этой заботы несправедливость удела разумных существ виделась еще яснее.
Общие страдания далеко не гарантируют взаимной симпатии.
А Иссерли? Что станет с Иссерли?
Атомы, из которых она состоит, смешаются с кислородом и азотом воздуха. Ее не закопают в землю, как обычно: если хорошенько вдуматься, в результате она станет частью неба. Ее невидимые останки со временем перемешаются с атомами этого чудесного мира. В каждой снежинке будет жить частичка Иссерли, а упав на землю, она будет вновь возвращаться на небо с водяными парами. В дождь часть ее будет жить в сияющей всеми цветами спектра дуге, которая иногда соединяет поверхность моря с берегом. Вместе с туманом она будет укутывать поля, но сквозь нее при этом по-прежнему будут видны звезды. Она будет жить вечно. Для этого нужно только набраться смелости и нажать на кнопку, да еще надеяться, что устройство не сломалось.
Она протянула к приборному щитку дрожащую руку.
– А вот и я… – вымолвила она.
Иссерли ужасно нравилось, как хрустит свежий снегу нее под ногами. Стоило только представить себе все эти водяные пары, которые испаряются, собираются в облака и падают обратно на землю, как ее охватывало восхищение. Она здесь уже так давно, но ей по-прежнему трудно в это поверить! Потрясающее в своей бессмысленной расточительности природное явление! Но вот он, снег, лежит перед ней, такой мягкий и пушистый, такой чистый, что хоть ешь его. Иссерли зачерпнула ладошкой снег с земли и проглотила. Непередаваемое ощущение.
Иссерли посмотрела на лежащий перед ней огромный мир, который был так хорошо виден с ее наблюдательного пункта на аблахском пляже. Неописуемо прекрасное зрелище! Ей хотелось бежать и бежать навстречу горизонту, не останавливаясь ни на миг, хотя она точно знала, что бегать не сможет уже никогда.
Впрочем, на Территориях тоже не особенно побегаешь. Там ей пришлось бы уныло ползать в компании других таких же неудачников и опустившихся типов по узким подземным коридорам, проложенным в толще бокситов и прессованной золы. Она бы работала до упаду на какой-нибудь влагофильтрационной станции кислородного завода, копошась в грязи, словно навозный червь.
А вместо этого она очутилась здесь, где можно свободно бродить по бескрайним пустошам, наслаждаясь чудовищными запасами воды и чистого воздуха.
И платить ей за это приходится, если вдуматься, всего лишь тем, что она обречена всегда ходить на двух ногах.
– У вас когда-нибудь линчуют?
– Не чаще раза-двух в год, – успокоил я. – И эти два раза уже позади, – так что годовую норму мы выполнили.
Сонк Хогбен
Летать среди бела дня! В мое время сжигали за меньшее...
дед Хогбен
Журнал, куда вместо души человеческой – ее вписать невозможно – тщательно и регулярно вносилось описание капризной морской души.
Сердце у него было твердое, как большой железный якорь, который в любую минуту готов хладнокровно погрузиться на самое дно, в портовую грязь, залежи битых бутылок, резины и старых башмаков, красных беззубых гребенок и железных пивных крышек… Он мечтал, что однажды вытатуирует якорь на своем сердце.
Его интересовало только то, как далеко может зайти давший сбой механизм.
И неважно, что в эти два дня они допускали промахи, — главное, нынешнее мгновение было безупречным.
Теперь день ото дня Рюдзи все больше пропитывался омерзительным запахом береговых будней. Запахом дома, запахом окрестностей, запахом спокойной жизни, запахом жареной рыбы, запахом приветствий, запахом годами стоявшей неподвижно мебели, запахом книги расходов, запахом воскресных прогулок… Трупным запахом, в той или иной степени пропитавшим тела городских жителей.
Есть некая странность в том, чтобы грезить сушей, особенно если ты не питаешь к ней теплых чувств.
Чем больше он размышлял, тем явственнее понимал, что для собственной славы необходимо перевернуть мир. Мировой переворот или слава – третьего не дано. Он жаждал бури. Между тем судовая жизнь научила его только упорядоченности законов природы и остойчивости качающегося мира.
Словно мгновенно потемневшая надкушенная белая яблочная мякоть, их расставание началось три дня назад, в момент встречи на этом судне. А значит, в ощущении разлуки в действительности не было никакой новизны.
Если у человека собственная газета, он сам диктует условия.
Бывают минуты, когда святая простота кажется настолько чудовищной, что становится ненавистной.
- Что это за комедия?
- Это трагедия, мой друг!
Рауль, Кристина
Судьбою ты прикована ко мне навеки!
Эрик
- Взгляните, Рауль, эти стены, деревья, беседки, нарисованные на полотне, были свидетелями самой возвышенной любви, ибо она придумана поэтами, намного превосходившими обычных людей. Согласитесь, мой милый Рауль, что нашей любви здесь самое место, потому что она тоже придумана и - увы - тоже всего лишь иллюзия!
Кристина
- На земле нашей любви слишком грустно, так поднимем её на небеса!
Кристина
- Она сказала, что я слишком простодушна, такие дьяволу не нужны.
Кристина
- Друг мой, есть в музыке одно достоинство: всё вокруг перестаёт существовать, кроме тех звуков, что ложатся вам на сердце.
Кристина
- Самые знаменитые трюки всегда оказывались наипростейшими.
Ришар