Следы бесчисленной крови на его руках. Когда я услышала правду о том, кто он, я не смогла больше смотреть в его глаза — боялась, что он заметит моё сердце, готовое разорваться от всех шрамов в его душе.
«Когда это кончится?»
Их брак — фальшивка. Их обеты — ложь. Годы, прожитые среди слёз, бухгалтерских книг и вынужденной жестокости. Но вместо того чтобы вонзить нож, она обхватила его затылок, коснулась тихой пульсирующей жилы на шее. Почему? Она и сама не знает.
А потом — его рука. Снова. Теперь под тканью юбки, по ледяному бедру, вверх, туда, где холод встречается с огнём. «Только не сейчас», — говорит она, но он не слышит. Он дышит ей в губы, и она снова играет роль — его женщины, покорной, раздвигающей бёдра.
«Может, завтра я спрошу еще раз» — бросает он, а она давится словом «мерзавец», которое так и просится наружу.
Только в такие моменты он видит в ней человека. Когда её кожа накаляется. Только когда он сбрасывает её с обрыва, с которого виден рай. И это падение — жалкое, жестокое — окутано такой острой, почти невыносимой страстью, что она перестаёт отличать, где кончается боль и начинается любовь. Или это одно и то же?...
С того обрыва виден рай. Но стоит ли туда смотреть?
