— Так теперь ты на крючке, старый лицемер. Я правильно поняла? — сказала Джорджи.
Впору было заплакать от облегчения. Я так любил ее в эту минуту, что готов был упасть на колени и сделать ей предложение. Я смиренно целовал ей руки.
— Да, на крючке, — согласился я, — но ты будешь ко мне добра. Ты ведь меня отпустишь?
— Я люблю тебя, Мартин, — призналась Джорджи. — Ты никогда не мог вбить это себе в башку.
— Не возражаешь, если мы по-прежнему будем сохранять наши отношения в тайне? Просто мне иначе не справиться, моя дорогая.
— Не понимаю, почему, — удивилась Джорджи. — Но если ты так хочешь… Что касается меня, то я желала бы оповестить весь мир о нашей связи и дать сообщение в «Таймс».
— Антония очень расстроится, если узнает. А мне бы вовсе не хотелось усложнять ей жизнь. Мы все держались в этой ситуации молодцом. Я имею в виду, восприняли наш разрыв без горечи. Так что в данный момент я не стал бы усугублять.
— По-моему, «воспринимать разрыв без горечи» довольно неприлично, — заявила Джорджи. — Похоже, ты решил сыграть роль добродетельного, оскорбленного мужа, чтобы сохранить власть над Антонией и Палмером. Но может, я недооцениваю твое благородство.
— Сохранить власть! — воскликнул я. — Это я нахожусь в их власти. Нет, все гораздо проще. Я желаю достойно выйти из игры и ничего не усложнять. Если Антония узнает, то пойдут бесконечные интимные разговоры. Ей захочется разобраться. А я этого не вынесу. Неужели ты не понимаешь, дурочка?
— Ты говоришь об «игре», словно о произведении искусства, — заметила Джорджи. — Иногда я думаю, что ты очень странный тип, Мартин. Что же касается интимных разговоров, то тут я тебя понимаю. Обещай, что никогда не будешь вести с Антонией интимные разговоры обо мне.
— Обещаю, дорогая моя, обещаю.
— Как бы то ни было, не беспокойся, — сказала Джорджи. — Напрягаться тебе не придется, я имею в виду здесь, со мной. Ведь это всего лишь я.
— И слава Всевышнему, что это ты, — проговорил я. — Да благословит тебя Бог, Джорджи. Ты спасла меня, вернула к жизни. Я знал, что так и будет.
— Прекрати эту высокопарную чушь, — прервала меня Джорджи. Она вытянула кончик носа. И жест и слова были мне хорошо знакомы. Я мысленно воздал ей должное и уселся у ее ног.
Джорджи откинулась в потертом зеленом кресле. Комнату заливал холодный полуденный свет. Его лучи падали на неубранную кровать, пепельницу с окурками, стол с кипой писем, немытыми бокалами, огрызками печенья и книгами по экономике. На Джорджи были желтоватые брюки в обтяжку и белая рубашка, волосы собраны в небрежный узел.
Под матовой бледностью щек слабо, будто из глубины, проступал румянец. Я заметил несколько золотистых веснушек на ее вздернутом носике, почти у самой переносицы. Она продолжала вытягивать его. Большие серо-голубые глаза смотрели умно и честно, они смело встретили мой взгляд. Никакой косметики на ней не было. И хотя я с обожанием глядел на нее и не только искал в ее глазах доброжелательство, но и стремился за их радужной оболочкой угадать какие-то более определенные очертания моей дальнейшей судьбы, я понял, что меня к ней не тянет.
Я был ей чрезвычайно признателен. Теперь мне казалась абсурдной мысль, что она могла бы вести себя иначе, не так гуманно, добро и великодушно. Вероятно, я совсем потерял голову от страха, если так нервничал, ожидая реакции Джорджи. Я опасался, что она начнет приставать ко мне со своей любовью, требовать от меня исполнения моих полуобещаний. Но она держалась на редкость благородно. Джорджи и впрямь стремилась утешить меня в моей тревоге и тоске. Я от всего сердца благодарил Джорджи, виновато сознавая, что она надо мной почти не властна. Ее возможности ограниченны. По крайней мере, здесь я оставался свободен.
От этих мыслей — трусливых и вероломных — и оттого, что меня не тянуло к ней, я ощущал себя виноватым. Мне хотелось сделать что-то значительное, важное и порадовать ее. Внезапно я предложил:
— Джорджи, я хочу взять тебя к себе на Херефорд-сквер.
Она распрямилась в кресле и положила руки мне на плечи, мрачно и сосредоточенно изучая меня.
— Довольно глупо с твоей стороны.
— Если ты думаешь об Антонии, то она уехала за город с Палмером. Ее появление полностью исключается.
— Дело не в этом, — сказала Джорджи. — Неужели ты хочешь видеть меня там, так скоро?
Мы поглядели друг на друга, стараясь догадаться, кто из нас что думает.
— Пойми меня правильно, Мартин, — добавила Джорджи. Она подразумевала, что вовсе не собирается поселиться на Херефорд-сквер.
— Я тебя правильно понял, — ответил я. — Ты хочешь сказать, что я расстроюсь, если увижу тебя там. Наоборот, это будет просто здорово, и я как бы освобожусь, ну, в общем, почувствую себя естественно. Это частично уничтожит двусмысленность.
— А ты не думаешь, что просто сразу разозлишься? — спросила Джорджи. — По-моему, из-за всей этой истории ты снова влюбился в Антонию.
— Ты умная девочка, — проговорил я. — Но нет, злобы не будет. Я хочу тебе что-то дать, Джорджи. Я хочу дать тебе это.
— Ты хочешь сделать что-то назло Антонии.
— Нет, нет и нет, — возразил я. — Я не настроен мстить Антонии. Я только хочу уничтожить это наваждение. Хочу, чтобы ты знала: квартира на Херефорд-сквер действительно существует. — Джорджи никогда не задавала мне вопросов о доме, и я знал, как старательно она отгоняла от себя мысли о моей жизни без нее.
— Да, — мягко отозвалась Джорджи. Она легонько погладила меня по кончику носа. — Мне надо знать, что она существует. Но не сейчас, Мартин. Я боюсь. Ты увидишь, что я там чужая. А если мы собираемся покончить с двусмысленностью, то ничего не сможем сделать, пока не перестанем лгать.
Мне не понравилась эта дискуссия.
— Но ведь это и будет символ того, что мы покончили с двусмысленностью. Мне хочется тебя там видеть, Джорджи. Для меня будет очень важно увидеть тебя там.
— Как странно, — произнесла Джорджи. — Обычно я не суеверна. Но чувствую, что если мы поедем на Херефорд-сквер, то быть беде.
— Тем больше моя решимость взять тебя и отвезти, маленькая дурочка, — откликнулся я. — Уверяю тебя, это должно мне помочь. Мне нужен свежий воздух, Джорджи. Мне нужно ощутить свободу. Если я увижу тебя там, передо мной откроется новый мир. — Пока я говорил, меня осенило, как все обстоит на самом деле. Раньше я считал, что поездка доставит Джорджи пикантное развлечение, но на самом деле — и до нее это сразу дошло — она совершит важный поступок. Не я дам ей что-то, а она сделает нечто для меня, ради меня. Дрожа от радости и страха, я почувствовал, что все может получиться именно так, как я только что сказал.
Гостиная совсем не изменилась с того вечера, когда Антония во всем призналась мне, как будто в этот миг магическое заклинание погрузило ее в сон. Рождественские украшения и открытки по-прежнему лежали на столе, покрытые слоем пыли. После того как я, вопреки воле Антонии, отказался от услуг женщины, приходившей к нам убирать, пыли вообще скопилось немало. Она серела, как рассыпанный снотворный порошок, и словно гасила свет. Я обратил внимание, что серебро успело потускнеть. За балконной дверью в желтоватом отсвете полудня клонила свои ветви огромная магнолия «грандафлора», занимавшая большую часть маленького сада. Ее листья до сих пор были свернуты и съежились от ночных заморозков. В гостиной было сыро и очень холодно, и мы решили не раздеваться. Мои выписки из Нейпира, как и раньше, лежали на софе.
Джорджи медленно вошла в комнату. Казалось, она чувствует то же, что и я. Она глядела на меня, полуоткрыв рот и нахмурившись, словно желая убедиться, что под влиянием комнаты мое лицо не изменилось до неузнаваемости. Затем она внимательно огляделась по сторонам, кивая головой, будто считала вещи. Я неотступно следил за ней, всецело поглощенный одним: Джорджи у меня в доме. Раньше я говорил, что нам «пора покончить с двусмысленностью». И вот с ней уже покончено одним махом. Я мог лишь догадываться, какие новые горизонты откроются передо мной. Порыв меня не обманул, мне нужно было привезти сюда Джорджи, и привезти немедленно. В сумятице захлестнувших меня эмоций преобладало чувство, что я еще смогу любить Джорджи, любить сильнее и лучше, чем прежде.
Но в то же время я с болезненной остротой осознал, что в сложившихся обстоятельствах этот приход напоминает мне коварный захват любимого и привычного места. Потерять кого-нибудь — значит потерять не только этого человека, но и его привычки, жесты, манеру держаться — все, что было с ним связано и окружало его. Расставшись с любимой женщиной, мы обнаруживаем, что расстались и со множеством вещей, картин, стихов, мелодий, мест: с Данте, Авиньоном, шекспировским сонетом, корнуэльским морем. Эта комната и была Антонией. Она вобрала в себя весь цвет ее личности. В ней по-прежнему еле уловимо пахло розами — этот слабый запах напрасно ждал, что его прогреет до полного благоухания огонь от горящих в камине дров. Все эти вещи принадлежали ей — шелковые покрывала, круглые взбитые подушки и особенно каминная полка, ее маленькая святыня: попугаи из мейсенского фарфора, итальянская серебряная чаша, уотерфордский хрустальный бокал, табакерка, которую я ей подарил, когда мы обручились, с выгравированной на этой табакерке надписью: «Дружба без выгоды, любовь без обмана». Когда я обвел взглядом все это, меня пронзила острая и необычная боль, я понял, что и предметы смертны, что они уже почти уничтожены, разъединены, лишились смысла и ждут, чтобы их отсюда убрали. Завтра мы с Антонией примемся их делить, и, подобно награбленной добыче, они будут храниться в шкафах как зримые свидетельства нашей вины или их осквернят ярлычки на аукционе. Я прикоснулся пальцем к уотерфордскому бокалу, он зазвенел, и до меня внезапно донеслось эхо голоса, сказавшего: «Вы не хотите, чтобы к вам вернулась жена». Моя душа ответила этому голосу: такая связь глубже и крепче желания или нежелания. Пока я жив и пока я есть, я всегда буду с Антонией.
Я присел на софу. Джорджи отвернулась от окна и подошла ко мне. Поднятый воротник пальто поддерживал растрепанный узел ее волос, она сунула руки в карманы и какое-то время неподвижно смотрела на меня. Взгляд был нежен до враждебности. Наконец она сказала:
— Тебе отвратительно видеть меня здесь.
— Нет, — возразил я. — Я даже не могу передать, как я рад, что ты у меня. Но в то же время мне очень больно.
— Я знаю, — проговорила она глубоким, полным понимания голосом. — Не сердись на меня за то, что тебе больно.
— И не собираюсь. Мне хочется поцеловать твои ноги. Ты пробудила меня к жизни.
Произнося эти слова, я смутно почувствовал, что выхожу из лабиринта на верный путь и Джорджи станет моей женой. Однажды я сказал ей, что для нашей любви очень важна атмосфера тайны. Увидев ее здесь, у меня в комнате, и как бы соединив обе половины моей жизни, я понял, что ошибался, а она была права. С ложью действительно пора кончать, и это ни в коей мере не разрушит мою любовь к Джорджи, напротив, освободит ее и сделает сильнее и чище, чем все испытанное мной прежде. Как я благодарен ей за верность, здравый смысл, доброту и щедрость! Эта благодарность переполняла мою душу.
— Ах нет, ты меня ненавидишь! — воскликнула Джорджи.
Она продолжала пристально глядеть на меня, словно пыталась обнаружить мои подлинные мысли.
— Если бы ты только знала, насколько заблуждаешься! — упрекнул я Джорджи и тоже взглянул на нее без улыбки. Как приятно мне будет удивить ее, одарив настоящей любовью! Бог свидетель, она это заслужила.
Я встал и принялся убирать с пианино рождественские открытки. Под ними лежал толстый слой пыли. Великое очищение началось.
— Как странно и трогательно находиться здесь, — проговорила Джорджи. Она опять прошлась по комнате. — Я даже не могу описать это чувство. Как будто я обрела тебя задним числом. Нет, не так, не точно. Но ты просто не представляешь, насколько я была убеждена, что никогда не увижу твою квартиру. Лишь сейчас начинаю верить, и от этого мне когда-нибудь станет лучше, много лучше. Выходит, что в прошлом, все время, когда ты не был со мной, ты действительно существовал. Тогда мне было слишком больно, и я не хотела этому верить. Но не верить — значит поставить крест на нашей любви. Теперь ты мне помог, и все встало на место. И я буду любить тебя сильнее, Мартин, гораздо сильнее.
Она остановилась передо мной. Меня потрясло до глубины души, что ее слова прозвучали как эхо моих размышлений. Я сам хотел ей это сказать, но не сумел. Мне не хватило красноречия, оставалось только привлечь ее к себе в объятья в этом предварительном обмене клятвами.
Я швырнул на пол кипу рождественских открыток и подвел Джорджи к каминной полке.
— Я хочу, чтобы ты их потрогала. Хочу, чтобы ты потрогала все эти вещи.
Она не решалась.
— Это святотатство. Я буду за это наказана.
— Нет, — ответил я. — Это доброе святотатство. Ты возвращаешь меня к реальной жизни. Ты всегда так делала.
Я взял ее руку и положил на мейсенского попугая. Мы поглядели друг другу в глаза. Джорджи отняла руку, но через минуту быстро потрогала остальные предметы на каминной полке. Я снова взял ее руку. Она была в пыли. Я поцеловал ее ладонь и опять посмотрел на нее. Я увидел, что она готова заплакать, и обнял ее.
И тут послышался звук, от которого у меня душа ушла в пятки. Я испугался, еще не успев понять, что же это такое. А это поворачивался ключ в замке парадной двери. Джорджи тоже услыхала, и ее глаза расширились и стали жесткими. Секунду мы простояли в оцепенении. Затем я резко разжал руки и выпустил ее из своих объятий.
Это могла быть только Антония. Должно быть, раздумала ехать за город и решила вернуться и осмотреть мебель перед нашей завтрашней встречей. Сейчас она войдет в гостиную и обнаружит меня с Джорджи. Я этого не выдержу.
Я действовал без промедления. Схватил Джорджи за руку и подтолкнул ее к балконным дверям. Распахнул их, помог ей спуститься в сад, проводил за угол дома, чтобы нас нельзя было заметить из комнаты, и шепнул ей:
— Пройди через эти воротца и возвращайся на площадь. Оттуда отправляйся прямо домой, а я скоро к тебе присоединюсь.
— Нет, — сказала Джорджи. Она понизила голос, но не шептала. — Нет.
Меня охватила паника. Нужно было избавиться от нее как можно скорее. От ужаса меня чуть не стошнило при мысли, что Антония и Джорджи столкнутся лицом к лицу в квартире на Херефорд-сквер — в этом было что-то омерзительное, чуть ли не непристойное.
Я прикрикнул:
— Проклятие, иди же!
— И не подумаю, — ответила Джорджи таким же тоном и уставилась на меня. Наши головы были совсем рядом. — Познакомь меня со своей женой. Я не собираюсь спасаться бегством.
— Делай, как тебе сказано, — потребовал я. Взял ее руку и сжимал, пока она не поморщилась.
Джорджи вырвала руку и отстранилась.
— У меня нет денег.
Я вынул из бумажника фунтовую банкноту и дал ей, резким движением велев немедленно исчезнуть. Затем вернулся в гостиную и с облегчением заметил, что в комнате по-прежнему пусто. Осторожно закрыл двери и не стал больше смотреть в окно.
Я подождал минуту. Вокруг царила глубокая тишина. Интересно, что сейчас может делать Антония? Уж не ошибся ли я, мелькнуло в голове. Я прошелся по комнате, а затем направился в холл. У двери я увидел Гонорию Кляйн.
В неожиданном ее появлении было что-то жуткое, и, завидев неподвижно застывшую фигуру, я на мгновение решил, что передо мной призрак. Мы не отрываясь глядели друг на друга. Она стояла в пальто, ссутулившись, и на ее лице сказочного тролля блестели капли туманной влаги. Она не улыбалась, ничего не говорила и, не сводя глаз, созерцала меня тяжелым, задумчивым взором. Я испытал облегчение, смешанное с тревогой и глубоким, безотчетным страхом. В ней ощущалась какая-то угроза.
— Чем могу быть полезен? — спросил я. Она откинула голову назад, расстегнула воротник пальто и освободила шею.
— Вы хотите сказать, мистер Линч-Гиббон, кой черт меня принес?
— Совершенно верно, — отозвался я. Видно, мне никогда не удастся вежливо вести себя с сестрой Палмера, да я к этому и не стремился.
— Я вам объясню, — проговорила она. — Ваша жена предупредила меня, что сегодня вас здесь не будет. Мне нужен ключ от секретера, а он в бумажнике моего брата. Он отдал этот бумажник вашей жене, ей надо оплатить какой-то счет. Она положила его в сумку, которую случайно оставила здесь, когда заходила вчера. Поскольку мне это крайне необходимо и поскольку оба вы сегодня здесь не ожидались, она дала мне ваш ключ. Вот так я здесь и очутилась. А вот эта сумка.
Она показала мне большую сумку, стоящую в холле под столом. А на столе я увидел сумочку Джорджи и две книги по экономике. Я поднял сумку и вручил ее Гонории.
— Благодарю вас, — кивнула она. — Простите за беспокойство. — Она медленно перевела взгляд на сумочку Джорджи.
— Не стоит, — ответил я. И вдруг мне страшно захотелось удержать ее. Я хотел спросить, что она подумала, но не мог найти подходящих слов. И стоял перед ней как дурак. На мгновенье мне показалось, что она тоже хочет остаться. Но поскольку никто из нас не знал, каким образом можно изменить положение, она повернулась, и я открыл дверь. Когда она проходила мимо, я поклонился.
Я вернулся в гостиную. В саду никого не было. Я положил себе в карман книгу Нейпира. Мне казалось, я задыхаюсь. Наклонившись над каминной полкой, я стал гладить одного из фарфоровых попугаев. Из-под моей руки поднялось облачко пыли.