Я вновь стоял у двери дома на Пелхам-крессент и вновь был пьян. На исходе вечера туман, как и прежде, сгустился. Я привез тяжелый ящик с вином, и меня поразило, что я с возрастающей скоростью сную взад-вперед между разными полюсами моей жизни, так что сейчас нахожусь, можно сказать, везде одновременно. Я отворил дверь и втащил ящик с вином в холл. Мне просто требовалось сюда вернуться.
Оказалось, что я был не в состоянии заниматься любовью с Джорджи. Я слишком долго оставался у нее, слишком много выпил, и наше свидание кончилось жалкими слезами. Я с облегчением расстался с ней и почувствовал, что она тоже испытала облегчение от моего ухода. Больше мы серьезно не разговаривали, но обращались друг с другом исключительно бережно, словно двое больных.
Теперь мне было необходимо увидеться с Палмером и Антонией. Был уже двенадцатый час, но у меня имелось оправдание — я обещал доставить им ящик с вином. Я полагал, что они еще не легли спать. Постучал в гостиную и заглянул туда. В комнате было темно, если не считать догорающего огня в камине. Затем я услышал сверху голос Палмера:
— Кто это?
— Это Мартин, — откликнулся я. Мой голос прозвучал глухо, будто я говорил в пещере. И добавил: — Я принес вино.
— Входи и присоединяйся к нам, — донесся до меня голос Антонии.
— Вы уже легли? — спросил я. — Простите, что пришел так поздно.
— Нет, не поздно, — возразил мне Палмер. — Входи. Знаешь, достань три бокала и бутылку. Нам очень нужно повидаться с тобой.
Я нашел три бокала, взял бутылку Шато Лориоль и стал подниматься по лестнице. Я еще ни разу не был наверху в доме Палмера.
— Мы здесь, — сказала Антония. Из-за открытой двери лился поток ярко-золотого света. Я задержался у порога.
Прямо напротив двери стояла огромная двуспальная кровать. Ее белое изголовье было украшено позолоченными розами. Белоснежные простыни откинуты. Две лампы, водруженные на высокие, резные и тоже позолоченные канделябры, отбрасывали мягкий свет по обе стороны. На белый индийский ковер набросаны розовые персидские коврики. Я вошел.
Палмер сидел на краю кровати. Он был в кремовом вышитом халате из китайского шелка, надетом явно на голое тело. Антония стояла рядом с ним, завернувшись в хорошо знакомый мне вишнево-красный шерстяной халат. Я закрыл дверь.
— Как это мило, что ты принес вино! — воскликнула Антония. — У тебя все в порядке?
— У меня все прекрасно, — ответил я.
— Давай отбросим излишние церемонии, — предложил Палмер. — Я люблю пирушки в спальне. Я так рад, что ты пришел! Ждал тебя весь вечер.
Дорогой мой, здесь нет штопора. Тебе не трудно сходить за ним, Мартин?
— Я всегда ношу с собой штопор, — отозвался я. Достал его и откупорил бутылку.
— Боюсь, что мы попираем все твои правила, заметил Палмер. — Ты не возражаешь, если мы выпьем его холодным? Налей в бокалы, а оставшееся вино подогрей у огня.
Я поставил бокалы на столик из розового мрамора рядом с дверью и наполнил их. Потом осторожно пристроил бутылку поближе к электронагревателю, расположенному в низу стены. Перед моими глазами мелькнул бледно-желтый орнамент на атласных обоях. Я вернулся к столику.
Антония забралась на кровать и ползком передвинулась на другую сторону, держась за плечо Палмера. Она села, подобрав под себя ноги и плотнее укутавшись в красный халат. Ее волосы, прежде скрытые поднятым воротником, теперь рассыпались и упали на плечи тяжелыми волнистыми прядями цвета тусклого золота. Без косметики она выглядела старше, бледнее, но ее лицо сделалось более нежным, и живым, каким-то материнским, особенно когда она устремила на меня взгляд своих карих глаз. Она слегка улыбалась, но ее большой подвижный рот сохранял, четкость линий. Палмер сидел напротив нее, спокойный, отдохнувший, на редкость вылощенный и сверкающий чистотой. Он опустил небольшую голову и в своем вышитом халате стал похож на какого-то царствующего недолгий срок, но могущественного императора с византийской мозаики. Он сел нога на ногу — длинные, стройные и очень белые ноги, поросшие черными волосами, показались из распахнувшегося халата. Ноги у него были босые.
— Apec и Афродита, — произнес я.
— Но ты, Мартин, как полагаю, не Гефест? — откликнулся Палмер.
Я пододвинулся и протянул им бокалы с вином, сперва Палмеру, потом Антонии.
— Похоже, это мое высшее достижение, — признался я.
— Ты и так очень многого достиг, — похвалил меня Палмер. — И мы любим тебя за это. Ты уже поднялся на вершину.
— Значит, потом последует спуск, — заметил я.
— Лучше назовем его горным плато, — уточнила Антония. — Люди живут на горных плато.
— Только те, кто хорошо переносит высоту, — сказал я, поднял свой бокал и осушил его. Вино было холодным, с горьковатым привкусом. Меня смущало голое тело Палмера под шелковым халатом.
— Антония рассказала мне о вашем разговоре, — начал Палмер. — Я почувствовал ревность оттого, что не был с вами. Но этим утром меня ждали мои пациенты. Думаю, что ты поступил весьма разумно. Тебе необходим полный отдых. Ты уже решил, куда поедешь?
— Я передумал, — ответил я. — Наверное, в конце концов никуда не поеду.
Палмер и Антония переглянулись.
— Дорогой, по-моему, ты должен поехать, — самым своим сладким голосом обратилась ко мне Антония. — Поверь мне, поверь нам, для тебя это самое лучшее.
— Как странно, — отозвался я. — Вот я здесь, принес вам вино в постель. А вместо этого должен был бы убить вас обоих.
— Мартин, дорогой, ты пьян, — воскликнула Антония. — Может быть, вызвать такси, чтобы тебя довезли до дома?
— Не беспокойтесь, — проговорил я. — Я на машине.
Я встал, нагнулся за бутылкой кларета, желая налить себе еще. Но каким-то образом зацепился за нее ногой, и она беззвучно опрокинулась. Большое красное пятно расплылось по белому ковру.
— Проклятие! — выругался я.
— Не волнуйся, мой дорогой, — сказала Антония. — Оно отойдет.
Она вскочила и вышла через белую дверь в ванную. А уже через минуту, согнувшись, вытирала ковер у моих ног, промывая его водой из кувшина. Пятно побледнело и сделалось светло-розовым.
— А если не отойдет, мы постелем на него коврик, — успокоил меня Палмер. — Я запрещаю тебе даже думать об этом, Мартин. Но, дорогой мой друг, сможешь ли ты добраться до дома? Не подвезти ли тебя? — Он сидел, улыбался и покачивал босой ногой.
— Нет, конечно, нет, — отказался я. — Со мной все в порядке. Мне страшно жаль, что я испортил ковер. Мне сейчас лучше уйти. Я оставил в холле ящик с вином. Там для него подходящее место?
— Если ты не возражаешь, его неплохо бы отнести в подвал, — посоветовал мне Палмер. — Распаковывать не надо, просто оставь его там. Наша служанка появляется в совершенно невообразимое время, а кроме нее — мальчишки-почтальоны, продавцы молока и другие загадочные личности. Они приходят и уходят, когда мы с Антонией еще спим, и лучше убрать ящик из холла. Это будет очень любезно с твоей стороны.
— Мне страшно жаль, — повторил я и поглядел на Антонию, которая продолжала отмывать ковер.
Она быстро поднялась и поцеловала меня в щеку.
— Не расстраивайся. Правда, Андерсон, ему нечего расстраиваться? Обещаешь?
— Обещаю, — сказал я, сконфуженно засмеялся и двинулся к двери.
Антония снова села на кровать, и они оба наблюдали за моим уходом. Свет от ламп в канделябрах отбрасывал нимб вокруг ее золотистых волос и его серебряных. Они следили за мной с улыбкой — она с бесконечно мягкой и нежной, а он — с самоуверенной, открытой, ослепительной. На фоне белой постели их плечи соприкасались, и они смотрели на меня, озаренные белым и золотистым светом. Я закрыл дверь, как закрывают крышку драгоценного ковчега или створки великолепного триптиха. Свет остался за дверью.