Я включил все лампы. Вернулся я на Лоундес-сквер рано — было только четверть десятого. В квартире ничего не изменилось — неубранная раскладушка, криво лежащие на полу ковры, сигареты, стакан с водой и таблетки аспирина около кровати, переполненная пепельница и вчерашняя газета. Я огляделся и подошел к окну. Внизу виднелись бесконечные вереницы машин, едущих в Найтсбридж. Уличные фонари освещали голые стволы деревьев. Мостовые были мокры, на них падали желтые отблески света. Должно быть, сегодня лил дождь. Я этого не запомнил.
Я задернул занавеси и закрепил их шнуром. Роузмери велела мне делать именно так. Вопрос с ламбрекенами до сих пор не решился. Я зажег электрокамин. Центрального отопления оказалось недостаточно. Осмотрев письменный стол «Карл-тон-хаус», я обнаружил на нем еще одну царапину. Очевидно, она появилась, когда его передвигали в последний раз. Я лизнул палец и замазал эту трещину, а потом двинулся на кухню, рассеянно глядя по сторонам в поисках какой-нибудь еды. Где-то должна быть жестяная банка с крекерами «Бат Оливер», которую принесла Роузмери. Я снял пальто и нашел в кармане пиджака несколько спичек. В нем также лежало письмо к Джорджи. Я перечитал его, разорвал, а после закурил. Похоже, что виски на меня не подействовало. Но во всяком случае, сегодня уже достаточно. Я взял бутылку молока из холодильника и налил немного в стакан. Банка с крекерами «Бат Оливер» стояла на полке, где ей и следовало находиться. Роузмери накупила много ярких, дорогого вида жестяных банок, украсивших мою кухню. Очень мило с ее стороны. Я поставил на поднос стакан молока и вазочку с крекерами. Снял пиджак и вернулся в гостиную в рубашке с короткими рукавами. Вероятно, сейчас в квартире и правда стало тепло. Сел в одно из китайских чиппендейловских кресел, поставив поднос на пол, у ног.
После спора с Антонией, в котором она порывалась плакать, но в то же время не теряла бодрости, а я вел себя беспечно и равнодушно, мы согласились поделить между нами гравюры Одюбона. Антония проявила бешеную энергию, и я от нее очень устал. Она решила, не выслушав моего мнения, забрать гравюры, которые мне не слишком нравились, и взяла, на ее взгляд, самые неинтересные, но ошиблась. Это были мои любимые — козодои, буревестники и хохлатые совы. Дятлы с золотистыми крыльями, Каролинские попугаи и алые танагры теперь стояли пыльными рядами у стены, и я раздумывал, куда бы мне их лучше повесить. Без других гравюр они выглядели бессмысленно. Я осмотрел комнату и увидел, что Роузмери расставила мейсенских фарфоровых попугайчиков по разным концам письменного стола. Я передвинул их так, что они очутились рядом. Теперь они смотрелись лучше. Потом мне захотелось выпить вина, и я опять отправился на кухню. В одном из шкафов обнаружилась дополнительная полочка. Похоже, ее принесли сюда недавно. Остальное вино по-прежнему находилось на Херефорд-сквер. Но это уже другая проблема. Я выбрал бутылку наугад и ощутил ее тяжесть, словно держал слесарный инструмент или оружие. Это оказалось Шато Лориоль де Барни… Вполне подходит, чтобы выпить на прощание. Откупорив бутылку, я пошел назад в гостиную, где до боли ярко горел свет. У Роузмери не нашлось времени принести мне другие лампочки.
Конечно, состояние у меня по-прежнему было шоковое. Я заметил, что у меня дрожат руки и я стучу зубами. Налил себе бокал. Если учесть, что вино простояло в теплой кухне, вкус у него не слишком испортился. Я вспомнил красное пятно, расплывшееся по ковру Палмера. Но само вино было здесь ни при чем и не навевало дурных воспоминаний. Так и должно быть. В конце концов, сейчас настали первые минуты совершенно новой эры. Наверняка мне удастся все это пережить, обнаружить у себя новые интересы и воскресить старые. Я вернусь к Валленштейну и Густаву Адольфу. Я старался сосредоточиться на этих размышлениях, но они оставались невыносимо абстрактными, а боль, которую я испытывал, была сугубо реальной. Я сам себе казался случайно уцелевшим. Разыгралась драма, в ней участвовало немало людей, но все они погибли, и события сохранились лишь в моей памяти. И может быть, они милосердно поблекнут и в памяти, как у сумасшедшего старого заключенного, который забыл о своих страданиях и даже не знает, что его освободили. Боль усилилась, и я попробовал приглушить ее, придать ей какой-то смысл, заговорить ее и убедить себя, что я не так уж и мучаюсь. Но суровую правду отрицать невозможно. Мой внутренний монолог исчерпал себя, и я понял, что все потеряно. Я прикрыл лицо руками, и если бы у меня осталась хоть капля слез, то непременно заплакал бы.
Так я просидел долго, погруженный в тягостные раздумья. У меня болело тело, а значит, мои переживания были истинны. Затем внезапно раздался странный звук, словно внутри головы. Я очнулся и огляделся по сторонам. Когда этот звук повторился, я догадался, что звонят в дверь. Эхо непривычно разносило звук по пустым комнатам. Я решил не открывать. В эту минуту мне не хотелось никого видеть. Роузмери уехала в Ремберс, а ни с кем, кроме нее, в Лондоне я встречаться не желал, у меня просто не было сил. Я сидел в оцепенении и ждал следующего звонка. И он раздался в третий раз. Громкий и неотступный. Звук был таким настойчивым, что вынудил меня встать и двинуться в холл. Воцарившаяся тишина показалась мне ужасной, и я отпер дверь, лишь бы больше не звонили. В полутьме на пороге стояла Гонория Кляйн.
Мы молча смотрели друг на друга. Моя рука замерла на дверном косяке, а она, наклонив голову, исподлобья глядела на меня. На ее изогнутых алых губах блуждала усмешка.
Я повернулся и провел ее вслед за собой к свету. Вошел в гостиную и сразу направился к окну, чтобы между нами очутилась раскладушка. Она закрыла за собой дверь. Мы продолжали молчать и глядеть друг на друга.
Наконец Гонория заговорила, при этом ее улыбка стала отчетливее и она сузила глаза.
— Вы так стремительно покинули аэропорт… Я не сумела перехватить вас.
Я не был уверен, удастся ли мне выдавить из себя хоть слово, но когда попытался, то мой голос прозвучал вполне нормально.
— А я думал, вы уехали, — сказал я.
— Как видите…
— А те двое улетели?
— Да.
— А когда вы последуете за ними?
— Я не поеду.
Я сел в кресло у окна и произнес: «Понимаю», хотя ровным счетом ничего не понимал. Она устроилась напротив меня в другом кресле. Я покачал головой. Ничего, кроме смятения и страха, я не чувствовал. Вероятно, это и была самая жуткая пытка. Но, как мне ни было горько, я все же старался сохранять достоинство.
— Вот как, — сказал я. — А что вы делаете здесь? — Я говорил спокойно и ровно.
Теперь я пристально смотрел на нее, и она отвечала мне проницательным взглядом. Без сомнения, сейчас она действительно видела меня, и это доставляло мне наслаждение.
— Я пришла к вам, — ответила она, и ее быстрая, сдержанная усмешка озарила меня, словно луч света.
— Почему?
— Потому что вы хотели, чтобы я пришла.
— Я вас об этом не просил, — возразил я. — Я надеялся, что навсегда избавился от вас. — Лицо у меня по-прежнему было каменное и напряженное.
Она поджала губы и, больше не улыбаясь, но все же явно забавляясь, внимательно глядела на меня.
Вид у нее, как и раньше, был усталый, в лице угадывались следы недавно пережитых страданий. Но демон опять пробудился. Она осмотрела комнату, бросила пальто на краешек кресла, сунула руки в карманы своего зеленого жакета, села нога на ногу и снова принялась разглядывать меня.
— Выпейте вина, — предложил я. — Возьмите мой бокал.
Я показал на поднос. Она на минуту задержала на мне свой взор, а потом немного налила себе. Когда она это сделала, я ощутил, как во мне зарождается огромная радость, пока еще еле заметная, будто кит, плывущий вдалеке от корабля. Стараясь держать себя в руках, я поднялся. Опершись одной ногой на кресло, я стоял и смотрел на нее сверху вниз. Так мне было легче.
— Значит, вы никуда не едете? — переспросил я.
— Никуда.
— Надолго ли уехал Палмер?
— Навсегда, точнее, так ему кажется сейчас.
— Итак, вы расстались с Палмером? — задал я новый вопрос. — Вы разошлись? И между вами все кончено? — Мне хотелось одного — ясности. Я желал, чтобы мне сказали предельно просто, что исполнение моего невыразимого желания — правда.
Она откинула руки на спинку кресла. Ее лицо стало очень спокойным.
— Да.
— Вот как, — откликнулся я. — А Джорджи?
— Палмер и Джорджи успели привязаться друг к другу, — ответила Гонория. — Не знаю, что у них получится в будущем. Но Палмер мечтал уехать, он был просто одержим отъездом.
— Уехать от вас?
Она невозмутимо посмотрела на меня. — Да.
— А вы?..
Задавая ей эти прямые, бьющие в цель вопросы, я чувствовал: в это мгновение я имею над ней власть. Но Гонория расслабилась и улыбнулась мне, пригубила вино, а потом допила его. Меня восхищало ее высокомерие.
— Что ж, позвольте мне еще раз спросить: почему вы ко мне пришли? — сказал я и оперся о письменный стол. Я склонился над ним, продолжая глядеть на нее. — Если вы явились лишь затем, чтобы мучить меня или позабавиться, то вам лучше сразу уйти.
Мной овладело пьянящее чувство — сейчас мы на равных. Я не менял сурового выражения лица, но понял, что идущий из глубины внутренний свет должен был как-то на нем отразиться.
— Я пришла сюда не затем, чтобы мучить вас, — заявила Гонория. Она говорила серьезно, но в ее взгляде сквозила легкая ирония.
— Конечно, я понимаю, это могло произойти непреднамеренно, — заметил я. — Я знаю, что у вас темперамент убийцы.
Во мне нарастала какая-то дрожь, и понадобились немалые усилия, чтобы взять себя в руки. Я принялся расхаживать вдоль окна и, снова посмотрев на нее, не смог удержаться от улыбки. Она тоже улыбнулась. А затем, как по команде, мы оба сделались серьезными.
— Но почему, Гонория? — спросил я. — Почему вы здесь, почему у меня?
Она промолчала, оставив меня в полном недоумении. После паузы она задала вопрос:
— Вы когда-нибудь читали Геродота?
Я удивился:
— Да, много лет назад.
— Вы помните историю Гигеса и Кандавла? Я задумался и ответил:
— Да, думаю, что да. Кандавл гордился красотой своей жены и захотел, чтобы его друг Гигес увидел ее обнаженной. Он оставил Гигеса в спальне, но жена Кандавла догадалась, что он там. А позднее, зная, что он видел ее, явилась к нему и вынудила его убить Кандавла и самому стать царем.
— Верно, — проговорила Гонория. Она неотступно следила за мной.
Прошло несколько минут.
— Понимаю, — произнес я и добавил: — Однажды вы обвинили меня, что я говорю ерунду. Если я удостоился подобной чести потому, что увидел вас в объятиях вашего брата…
Она оставалась спокойна и снова улыбнулась. Я постарался сдержать улыбку и продолжал:
— Вы сказали мне, что вы — отрубленная голова. Возможны ли человеческие отношения с отрубленной головой?
Она опять промолчала, подавляя меня своей улыбкой.
— Как вы сами заметили, я плохо вас знаю, — произнес я. Теперь я тоже улыбнулся.
Она продолжала молчать, откинувшись назад, и ее улыбка сверкала дерзко и надменно.
— До этого времени мы жили в мире фантазий. Сможем ли мы понять друг друга, когда проснемся? — задал я вопрос.
Я подошел к кровати и остановился рядом со своей гостьей. Я наслаждался тем, что стою совсем близко от нее.
— Да, мы должны крепко взяться за руки и надеяться, что вместе сможем выбраться из этого мира грез и проснуться в реальной жизни, — сказал я.
Она и сейчас ничего мне не ответила, и я спросил:
— Мы можем быть счастливы?
— Это не имеет никакого отношения к счастью, совершенно никакого, — откликнулась она.
Она была права. Я воспринял ее слова как обещание.
— Хотел бы я все это выдержать, — сказал я. Она лучезарно улыбнулась и предложила:
— Вы должны попробовать.
Я столь же радостно улыбнулся ей, и в моей улыбке больше не было никакой иронии.
— И вы тоже, моя дорогая!