Я шел по лестнице следом за своей сестрой. За окнами висел золотой туман из плотных сернистых крупинок. Дышать было трудно. Я старался догнать ее удаляющуюся фигурку, которая почти сразу стала невидимой. Было очень холодно, и от наших шагов раздавался легкий хруст: под ногами ломался тонкий слой льда, покрывавший тротуар. Догнав сестру, я взял ее руку без перчатки в свою и прижал к себе, чтобы немного согреть, но она так и осталась вялой и холодной. Роузмери двигалась немного быстрее меня, и когда я заторопился, то и она ускорила шаги. Она отвернула от меня лицо, но я заметил капли влаги на ее коротких, черных волосах, похожие на мелкие жемчужины на шляпе. Лед на мостовой сделался толще, и наши ноги больше не разбивали хрупкую наледь. Да, лед сделался крепче, и мы осторожно, но без всякого труда принялись по нему кататься. Ее рука постепенно согревалась. Сперва мы катались медленно, затем начали быстрей скользить по широкому ледяному полю, отливавшему в мрачном зимнем свете зловещей желтизной. По краям это поле терялось из виду. Мы плавно продвигались вперед, теперь я повернул ее лицом ко мне. Сестра стряхнула воду с волос, и они стали похожи на меховую папаху. В своих высоких ботинках с коньками она вообще напоминала казака. Но лицо у нее было грустное. Я притянул ее к себе поближе, и мы закружились в вальсе по нескончаемому льду. Танцуя, я попытался ее обнять, но мне мешал меч, который висел между нами, его рукоятка ударяла меня, и это было очень больно. Я опустил руку, положил ее на рукоятку и сразу почувствовал, что сестра тоже опустила руку и хочет помешать мне. Теперь мы танцевали медленнее, и я все сильнее тянул за рукоятку и в результате сломал сопротивление Роузмери. Меч медленно выскользнул из ножен, и мы, по-прежнему лицом друг к другу, отпрянули в разные стороны. Из-за ее плеча я заметил на горизонте идущую к нам крохотную фигурку. Этот человек приближался, а сестра, наоборот, отступала назад, и наконец они оказались на одинаковом расстоянии от меня. Сестра все уменьшалась и наконец исчезла, а человек скользил мне навстречу, ускоряя ход, и его крупное еврейское лицо выросло до размеров огромного яйца над шелковыми рукавами-крыльями его халата. Я взмахнул мечом, и он описал полукруг перед пришедшим. Но когда меч взлетел вверх, его лезвие сломалось и упало, скрывшись в зимней мгле. Я испугался и почувствовал себя виноватым. Сжимая в руках ножны, я узнал в незнакомце своего отца.
И тут я проснулся. Меня трясло. Вокруг царила тьма. Одеяла упали на пол, а складная кровать отсырела и показалась мне жесткой и холодной. Я ощутил резкую боль в желудке, несомненно, оттого, что много выпил прошлой ночью. Или эта ночь все еще продолжалась?
Я поднялся, отыскал халат и зажег свет. Лампочка без абажура высветила мрачный беспорядок — неудобную раскладушку со свисающими одеялами, ничем не прикрытый пол, мои чемоданы и сумки, из которых вываливались мыло, нижнее белье, связки писем и электробритва. Пиджак и брюки лежали сваленные в кучу, вчера я был пьян и швырнул их куда попало. В углу стояла полупустая бутылка виски. Повсюду разбросаны окурки. Я перевернул ногой бокал, который медленно покатился по полу и наконец остановился у ножки складной кровати. Судя по звуку, он был пуст. Хваленое центральное отопление не слишком повлияло на температуру комнаты. Я включил электрообогреватель, вмонтированный в стену, и его тусклый, бледный огонь смешался с неярким светом из-за окна. Проклятая астма, отступившая было, когда я пьяный и усталый лег спать, снова мучила меня, и я почувствовал, как она все туже сжимает мне грудь, словно широкая повязка. В легких у меня то свистело, то как-то странно булькало. Я попытался дышать медленно. Завязал пояс халата и открыл окно, но тут же захлопнул его, потому что в комнату ворвалась струя холодного воздуха. Я поглядел на улицу.
Далеко подо мной в полутьме дремала Лоундес-сквер. Ее окутывала дымка уличных фонарей, а черные ветви деревьев тянулись ввысь, доходя почти до моего окна. Непонятно было — то ли я вижу дома и мостовые в рассеянном сумеречном свете раннего утра, то ли это фонари освещают ночь. Небо было темным и непроницаемым. Оставалось только гадать, который теперь час. Мои часы остановились, а телефон еще не был подключен. Я заметил, что в парке нет ни души. Может быть, я и спал-то всего час-другой. Одно ясно — больше не засну. Я вернулся в комнату.
Конечно, Палмер был прав. Шок наступил на следующий день. Я возвратился в Лондон, совершенно потрясенный увиденным, поехал прямо на Лоундес-сквер и проспал допоздна. Если считать, что сейчас ночь, то это было вчера утром. Проснувшись, я ощутил ужас и горечь, каких никогда прежде не испытывал. В прошлом у меня случались приступы тяжелого отчаяния, но они возникали по вполне понятным причинам, и их основа была ясна. А сейчас все происшедшее не поддавалось разумной оценке, и невнятность, иррациональность сами по себе порождали страх. Я боялся остаться наедине с этим страхом, но и обратиться ни к кому не смог бы. Я даже не сознавал, какую роль в моем состоянии сыграл инцест. Я никогда не считал извращением чувственную близость и объятия близких родственников. Но наверное, именно инцест связывался в глубинах моего существа с неким образом. Я никак не мог его определить, и он-то и пробудил во мне едва ли не осязаемое чувство надвигающейся тьмы. Не менее странно, что этот ужас, каковы бы ни были его истоки, неразрывно соединялся в моем сознании со страстью к Гонории, словно меня и правда тянуло к собственной сестре.
Во время объяснения с Палмером мое ощущение близости к Гонории как-то рассеялось, растворилось в атмосфере. Если бы в этой атмосфере чувства не просто заявили о себе, но и стали слышны, то, очевидно, раздался бы громкий крик. Подумав о Гонории, я сосредоточился, и меня пронзила боль, от которой части моей души срослись, подобно кускам плоти. Я не мог подобрать названия своему состоянию, так не похоже оно было на все мои прежние влюбленности. Да в нем и не было никаких привычных признаков влюбленности. Однако я не считал, что его следует назвать как-то иначе. Разве не любовь заставила меня опуститься на колени?
Я не мог без муки вспоминать, как все откровеннее и смелее становились мои намерения и как они достигли кульминации. Но что-то еще продолжало терзать меня — какая-то мечта, таинственно и магически связанная с Гонорией, и в ней огненный свет битвы, внезапно вспыхнувший и озаривший наши прошлые встречи, преобразился в пламя жестокой, мучительной любви. Вернее, так я теперь это ощущал. Я мечтал о ней, свободной, одинокой, давно ждущей меня в темных и потаенных глубинах своего сознания, замкнутой, уединившейся, священной. Я просто не мог вынести открывшуюся мне правду, так отличалась она от всех моих фантазий. Я ни на секунду не предполагал, что у нее есть любовник, и пришел в ужас, узнав, что этим любовником оказался ее собственный брат. В моем воображении роились кошмары. Подобная страсть необычна у любой женщины. Похоже, что у Гонории это темное влечение приобрело поистине невообразимые масштабы. Теперь я понял силу своей любви к ней и по-новому оценил непостижимое, сбивающее с толку поведение Гонории.
Я думал о себе как о совершенно пропащем человеке, бесследно утонувшем в водовороте любви и безумия и к тому же лишенном всякой надежды. Для меня немногого стоило заявление Палмера, что у сцены, которую я видел, не будет продолжения. На мой взгляд, только воля Гонории, воздействующая на Палмера, способна привести к желаемому результату. Конечно, я не собирался ничего рассказывать Антонии. Она оставалась непричастной к этому, как совершенно посторонний человек. Да и нельзя было обрушивать на нее столь чудовищную новость, уж слишком она хрупка и беззащитна. Я не мог признаться Антонии в своей влюбленности, а значит, не мог говорить с ней обо всем, что прямо или косвенно имело отношение к этой влюбленности. Никто не должен был о ней знать. Допустим, Палмер сейчас женится на Антонии. Но удастся ли ему освободиться от когтей этой ведьмы со смуглой грудью? Естественно, нет. Я постоянно видел мысленным взором ее спутанные черные волосы, суровое, но в то же время ангельское лицо, обнаженное тело. Я чувствовал себя навеки проклятым, вроде человека, спавшего со шлюхами, к которому вдруг явилась богиня и он больше не в силах дотронуться ни до одной женщины.
Я провел целый день в полном бездействии и не мог ни есть, ни отдыхать из-за отчаянных болей и зуда в суставах. Потом вышел прогуляться в Гайд-парк, вернулся и сразу же снова вышел: страшно было остаться одному. В туманном парке было пусто, будто на луне, но в нем, по крайней мере, встречались какие-то человеческие следы. Я немного подумал о Джорджи, но, по-видимому, она отошла для меня в прошлое. Она так грустно поглядела на меня из прошлого, что у меня не хватило духа сосредоточиться на ней. Я не мог попросить Джорджи утешить меня, потому что любил другую. Старая, жалостная и скудная, как я теперь понял, любовь не излечила бы меня от новой. Я крепко напился и около девяти вечера лег в постель, желая лишь одного — забыться.
И вот теперь, проснувшись, я размышлял, не лучше ли всего будет снова уснуть. Бодрствуя, мне некуда было себя девать. Я постелил одеяла на раскладушку и лег, не закутываясь в них и не выключая света. У меня опять заныли суставы, и стало понятно — отдохнуть мне не удастся. Я встал и, вытряхнув все содержимое из чемодана на пол, начал искать таблетки от астмы. Наконец нашел их и поднял опрокинувшийся бокал, который, оказывается, треснул. Побрел на кухню и стал отмывать пластмассовую кружку, оставшуюся от предыдущего жильца.
И вдруг в квартире эхом отдался какой-то странный звук. Он прозвучал совсем близко от меня, заставив меня вздрогнуть, но я не сумел точно определить откуда. Он мог исходить из любой точки. У меня екнуло сердце. Я застыл, прислушиваясь к тишине и гадая, не почудилось ли. Но звук повторился. Через минуту, оправившись от испуга, я понял, что оба раза звонили в дверь. Застегнув халат, я двинулся по темному коридору. Дверь сзади себя оставил открытой, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Неуклюже шарил у двери, мои руки тряслись от нервного напряжения. Наконец мне удалось ее отпереть. На площадке горел свет. Передо мной стояла Антония.
Я с идиотским изумлением уставился на нее, и мое сердце забилось еще быстрее. Я сразу догадался, что она явилась с дурными новостями. Ее окружала полутьма, я вгляделся в Антонию, и ее покрытое тенью лицо показалось мне безумным не менее моего. Не говоря ни слова, я вернулся в освещенную гостиную. Антония последовала за мной, закрыв обе двери.
Я двинулся к окну, а затем обернулся к ней. Выглядела она просто дико. На голову наброшен платок, из-под которого выбивались и падали на воротник твидового пальто пряди золотисто-седых волос. На мертвенно-бледном лице ни капли косметики.
Крупный рот изогнулся, и губы отвисли. Так бывало, когда она начинала плакать.
— Который теперь час, Антония? — спросил я.
— Десять.
— Вечера или утра?
— Утра, — ответила она, смерив меня удивленным взглядом.
— Но почему так темно?
— На улице туман.
— Должно быть, я проспал двенадцать часов, — сказал я. — Что с тобой, Антония?
— Мартин, — в свою очередь задала она мне вопрос, — случилось ли что-нибудь странное в мое отсутствие?
У меня перехватило дыхание.
— Странное? — переспросил я. — Нет, насколько мне известно, нет. А где ты была?
До сих пор я об этом не задумывался. Мысль об Антонии ни разу не пришла мне в голову.
— Ездила к маме, — пояснила Антония. — Она себя неважно чувствует. Да я наверняка тебе об этом говорила. Мне хотелось, чтобы Андерсон поехал вместе со мной, но он предпочел отправиться в Кембридж и закончить там свои дела.
— А почему ты спросила, не случилось ли что-нибудь странное?
— По-моему, что-то должно было случиться, — сказала Антония. — Или же я просто схожу с ума.
— Не ты одна, — успокоил ее я. — Однако я по-прежнему не понимаю.
— Ты видел Андерсона во время уик-энда?
— Нет.
— Ну так вот, с ним что-то произошло.
— Что именно?
— Не знаю, — проговорила Антония, — похоже на романы, где в человека вселяется дьявол, или на научную фантастику. Вроде бы это он и в то же время другой. Будто в нем теперь живет совсем иной человек.
— Ну, это ерунда, — хмыкнул я. — Ради бога, садись, Антония, и не смотри так, словно ты вот-вот заплачешь.
— Но он изменился, — продолжала настаивать Антония, повысив голос. — Он стал вести себя со мной враждебно. — Она глядела на меня, как будто стремясь заразить собственным безумием.
— Стал вести себя с тобой враждебно? — переспросил я. — Ну что ты, Антония. К чему такие страсти? Знаешь, мне и без того нездоровится. А сейчас расскажи мне спокойно и со всеми подробностями, что ты имеешь в виду. И прошу тебя, сядь, пожалуйста.
— Я не могу сказать ничего определенного, — призналась Антония, — и в то же время это чувствуется во всем и перехлестывает через край. Не иначе как что-то случилось. Теперь он ведет себя по-другому, совсем по-другому. Он холоден со мной и так страшно смотрит на меня, будто хочет убить. Конечно, я много плакала, и это его еще больше раздражало. А затем он взял и уехал, надолго, среди ночи. И Гонория Кляйн вернулась в дом, я ее встречаю на каждом шагу. Она нависает надо мной, как черная туча. Честно тебе скажу, Мартин, я боюсь.
Кончив говорить, она жалобно всхлипнула и, сев на раскладушку, достала носовой платок.
— Возьми себя в руки, — пробурчал я. — Наверное, ты все это выдумала.
Конечно, я был потрясен. В ее недоумении отразились и мои переживания, мой страх и тревога.
— Это было для меня таким ударом, — продолжала Антония. По ее лицу потекли слезы. — Сначала я просто не могла поверить. Я тоже решила, что мне это померещилось. Но он не спускал с меня глаз и держался со мной очень холодно, как будто я преступница. Может быть, кто-то нарассказал ему обо мне разные небылицы?
— А что о тебе могли рассказать?
— Ну не знаю, не знаю, — отмахнулась Антония. — Например, что-нибудь обо мне и Александре. Люди любят сплетничать, ты это знаешь. И должно быть, кто-то настроил его против меня. Очевидно, здесь какое-то недоразумение. Но ведь ты ему ничего не говорил, Мартин?
— Нет, конечно, нет, — поспешил я ее успокоить. — Я не видел Палмера, да если бы и видел, то ничего бы не сказал. — Похоже, что Палмера страшно волновало, не проболтался ли я Антонии. Эта мысль меня даже обрадовала.
До меня дошло, что снаружи уже некоторое время доносится какой-то шелестящий звук. Он сделался громче, и я повернулся к окну. На улице начался дождь. Взглянув на серо-желтое небо, я увидел, что давно рассвело. Я снова посмотрел на испуганную Антонию. В гостиной было уныло и мрачно, как в тюремной камере.
— Вероятно, он сходит с ума, — произнесла она. — Мартин, тебе известно, что его мать была ненормальной?
— Нет, я не знал, — отозвался я. — Неужели? Это любопытно.
— Он лишь недавно сказал мне об этом, — пояснила Антония. — На прошлой неделе, перед тем как… — Она зарыдала, вытерла лицо платком и вновь принялась плакать.
Я стоял, опустив руки в карманы халата, и наблюдал, как она плачет. Мне было жаль ее, но только потому, что мы очутились в сходной ситуации и столкнулись с одинаковыми проблемами.
— Значит, Гонория Кляйн здесь? — спросил я.
— Я ненавижу эту женщину, — не удержалась Антония. — Она собиралась переехать в Кембридж, но раздумала и осталась здесь у нас в доме. У меня от нее мороз по коже.
— У меня тоже, — сказал я.
В дверь позвонили, и мы оба вздрогнули.
Я взглянул на Антонию. Она широко раскрытыми глазами следила, как я пошел открывать. Я пересек холл и двинулся к двери. Это были грузчики.
Я попросил их бросить куда-нибудь вещи и возвратился к Антонии. Она смотрелась в карманное зеркальце. Потом попудрила нос и, вытерев блестящие от слез щеки, сняла платок и устало вздохнула. Вид у нее был измученный.
— Дорогой, ну какой ты непрактичный, — упрекнула она меня. — Попроси их перенести вещи в комнаты.
Она чуточку успокоилась и начала договариваться с грузчиками. Через несколько минут в гостиной появились два великана. Они внесли письменный стол «Карлтон-хаус». На нем были сложены в кучу гравюры Одюбона. Я показал им, куда его поставить. Когда они ушли, я разрезал веревку, которой были связаны гравюры, и сложил их рядами у стены: буревестники, козодои, дятлы с золотистыми крыльями, Каролинские попугаи, алые танагры, совы с большими хохолками. Знакомые, но вырванные из привычной обстановки, вещи вызвали у меня грусть, словно я вспомнил покойника. Антония давала указания грузчикам, из холла до меня доносился ее голос. Что же это со мной за болезнь? Я смотрел на гравюры, но не мог сосредоточиться, словно смотрел сквозь них в другой мир. Гляди на ее грудь и на нее вполоборота мечтательным взором и молчи…
Антония вернулась в гостиную и закрыла дверь. В каждой руке она держала по фарфоровому мейсенскому попугайчику. Она водрузила их на каминную полку, разместив в разных концах.
— Вот и все, что нужно для этой комнаты. Я им уже все растолковала, — сообщила она. — А, гравюры с птицами, ты их взял. Я почему-то забыла, что они твои. — Она печально поглядела на них и сняла пальто.
— Мы особенно не задумывались, какие из вещей твои, а какие мои, правда? — проговорил я. — Но я их тебе верну.
— Нет-нет, — запротестовала она. — Я не хочу. Пусть твои вещи останутся у тебя.
— Но ты можешь помочь мне их правильно расставить, — предложил я. — Придешь как-нибудь?
Антония посмотрела на меня. Ее лицо сжалось, и она покачала головой, пытаясь что-то ответить. А потом воскликнула: «Мартин, я такая несчастная!», — застонала резко и пронзительно и тяжело опустилась на кровать, заходившую под ней ходуном. Я продолжал наблюдать за ней.
В дверь снова позвонили. Антония сразу перестала всхлипывать, как будто в ней повернулся выключатель. Когда я проходил мимо нее, она схватила меня за руку. Я на мгновение сжал ее руку, желая подбодрить, и направился в холл. У открытой двери маячил силуэт. Это был, конечно, Палмер.
Я ожидал его прихода с той минуты, как в доме появилась Антония, и ощутил невыразимое облегчение, увидев его высокую фигуру на пороге. Я не мог разглядеть его лица, но почувствовал, что мое собственное утратило какое-либо выражение. Однако меня обрадовал его приход.
— Антония здесь? — спросил Палмер. Его голос прозвучал грубо и отрывисто. Он явно волновался.
— Да. Ты хочешь ее видеть? — поинтересовался я.
— Я хочу забрать ее с собой, — сказал Палмер.
— В самом деле? — удивился я. — А если она не захочет идти?
Антония распахнула дверь гостиной. Свет упал на лицо Палмера, на четкую, прямую линию его рта и полузакрытые глаза. Это было лицо человека, находящегося в опасности, и я ощутил торжество.
— Входите, пожалуйста, — ясным голосом произнесла Антония.
На лестнице опять показались грузчики с китайскими чиппендейловскими креслами. Слышно было, как они с грохотом задели ими о перила. Я вернулся в гостиную, и Палмер последовал за мной. Я закрыл дверь, и мы посмотрели друг на друга.
— Антония, пойдем со мной, я очень тебя прошу, — обратился к ней Палмер. Он говорил холодно и как-то мертвенно. Я понял, что имела в виду Антония, утверждая, будто он стал другим человеком. Похоже, он был уверен, что я рассказал ей о случившемся в Кембридже.
Она заколебалась, переводя взгляд то на Пал-мера, то на меня, и почти неслышно прошептала:
— Ладно.
— Ты никуда не пойдешь, — возразил я.
— Помолчи, Мартин. Ты уже вмешивался в дела, в которых ни черта не понимаешь. — Он не отрываясь смотрел на Антонию.
— Это ты вмешался в дела, в которых ни черта не понимаешь, — бросил ему я, — когда разрушил мой счастливый и удачный брак.
— Он не был ни счастливым, ни удачным, — возразил Палмер, продолжая глядеть на Антонию. — Счастливым мужьям не нужны молодые любовницы. Надевай пальто, Антония.
— Она не пойдет с тобой, — повторил я. — Неужели ты не видишь, что она тебя боится?
Антония стояла, слегка покачиваясь и согнув плечи. Она глядела то на него, то на меня большими, изумленными глазами и показалась мне живым воплощением ужаса.
— Мартин, ты и Антония будете делать то, что я вам скажу.
— Мы больше никогда не будем этого делать, — парировал я. — Бедный Палмер. А теперь ступай.
Мы все трое поняли, что вот сейчас я наброшусь на Палмера и ударю его. У Антонии от волнения увлажнились губы. Лицо Палмера расслабилось, и он вновь предстал передо мной обезоруженным и растерянным, совсем как в Кембридже. Он отвел взгляд от Антонии и повернулся ко мне.
— Ты разрушитель, — мягко проговорил он. А затем принялся убеждать Антонию: — Подумай хорошенько. Мы должны с тобой объясниться, но не здесь.
— Ради Бога, убирайся, — сказал я.
— Только с ней, — заявил он и двинулся к Антонии.
Она отпрянула от него к окну, зажав рукой рот. Он взял ее за руку, словно желая подтолкнуть к выходу, и она негромко вскрикнула. Я подошел к нему и вцепился ему пальцами в плечо. Он повернулся и попытался вырваться от меня. Когда он поднял руки, я изо всех сил ударил его по лицу. Он потерял равновесие и упал. Антония перешагнула через него и выбежала из комнаты. Схватка закончилась.
В сценах насилия всегда есть что-то жалкое, нелепое и противное. Я имею в виду — в жизни, потому что в кино драки выглядят иначе. Палмер медленно поднялся на колени и постарался сесть, прислонившись к стене. Он закрыл лицо рукой. Я тоже сел на корточки и внимательно следил за ним. Я заметил, что стекло на одной из гравюр треснуло. Палмер больше не вызывал у меня ярости, и я был доволен своим поступком. За окнами по-прежнему лил дождь. Через минуту-другую я спросил:
— С тобой все в порядке?
— Думаю, что да, — сказал Палмер, не отнимая руки от лица. — Ничего серьезного. Но ты меня здорово обработал.
— Этого я и добивался, — заверил я его. — Дай-ка посмотрю.
Я осторожно отодвинул его руку. От света Палмер сморщился, и я увидел край назревавшего огромного синяка у него под глазом. Сам глаз был полностью закрыт, и кожа вокруг него распухла и вздулась. На щеке, по которой пришелся удар, застыли капельки крови.
— У меня нет ни лекарств, ни бинта, — сказал я. — Тебе сейчас лучше поехать домой. Я вызову такси.
— Дай мне носовой платок, — попросил Палмер. — Я ничего не вижу.
Я дал ему платок, и он подержал его у подбитого глаза, снова пытаясь подняться с колен. Я помог ему выпрямиться и почистил его костюм. Он стоял как ребенок, пока я ухаживал за ним. Я обхватил его руками, и он не отстранился. Это напоминало объятия. Похоже было, что он утратил волю к действию, капитулировал и предоставил мне инициативу. Я почувствовал, как он дрожит. Мне стало не по себе.
— Давай я налью тебе виски, — предложил я и наполнил треснутый бокал. Палмер покорно выпил.
— Грузчики уходят, — сообщила из холла Антония. — Ты не одолжишь мне денег? У меня не хватает.
Я нашел в кармане всего несколько шиллингов и обратился к Палмеру:
— Кстати, ты не мог бы ссудить мне пять шиллингов?
Он отставил бокал и, по-прежнему держа носовой платок у глаза, полез в карман пиджака. Взяв у него серебро, я отнес его Антонии. Вскоре послышались шаги спускавшихся по лестнице грузчиков. Как мне хотелось, чтобы Палмер ушел тоже!
— Я спущусь вместе с тобой, — заявил ему я. — Мы сможем поймать такси прямо у подъезда.
Он кивнул. Я надел брюки и пиджак поверх пижамы, и мы вышли. Антонии нигде не было видно. В лифте Палмер прикоснулся к глазу и прошептал, обращаясь к самому себе: «Ладно, ладно, ладно». Я вывел его на улицу, поддерживая за руку. Такси попалось нам почти сразу. Дождь немилосердно хлестал. Когда Палмер сел в машину, мы оба задумались, что же нам сказать на прощанье. Палмер вновь пробормотал:
— Ладно.
— Прости меня, — отозвался я.
— Давай в ближайшее время увидимся, — проговорил он.
— Не знаю, — уклонился я от ответа. Такси тронулось в путь.
Я снова вошел в лифт. Мне хотелось куда-нибудь забиться и поспать. Я даже не знал, осталась ли дома Антония. Я догадался, что ударил Палмера вовсе не из-за Антонии, а из-за Гонории, однако полной уверенности у меня не было. Дверь квартиры оказалась все еще широко распахнута, и я вернулся в гостиную. Антония стояла у окна. Казалось, она успокоилась. Заложив руки за спину, наклонив вперед голову, она посмотрела на меня, ее усталое лицо оживилось, на нем мелькнула шутливо-участливая усмешка. Наверное, ей понравилось, что я ударил Палмера. Если бы я набросился на него в первый день, все было бы иначе. А теперь положение изменилось, стало непохожим на прежнее. У меня появилась власть, но я не мог употребить ее с пользой.
— Ну что ж, пусть будет так, — произнесла Антония.
— Что будет так? — не понял я, сел на раскладушку и налил себе виски. Меня начало трясти.
— Ты вернул меня, — сказала Антония.
— Неужели? — переспросил я. — Хорошенькое дело.
Я выпил виски.
— О Мартин, — воскликнула Антония дрожащим голосом, — дорогой, дорогой мой Мартин!
Она подошла и упала передо мной на колени, обхватив мои ноги. Слезы потоком хлынули у нее из глаз. Я рассеянно погладил ее волосы. Мне хотелось побыть одному и решить, что дальше делать с Гонорией. Меня изумил горький парадокс: в результате моей поездки к Гонории она примирилась с Палмером, а Антония со мной. Я вспомнил свой сон или видение — Гонория должна будет погибнуть из-за брата, а я из-за сестры. Да, вот что значат эти слова — у их связи нет продолжения. Я выпил еще немного виски.
— Мартин, ты такой близкий и родной, — проговорила Антония. — Глупо начинать с этого признания, когда мне нужно сказать тебе массу важных вещей. Но ты вел себя безукоризненно. Именно это меня и поразило! Ты знаешь, я боялась Андерсона, боялась его с самого начала. С ним я ни дня не была спокойна, все выглядело несколько насильственным, чрезмерным. Понимаешь, может быть, я бы и не ушла, если бы ты стал сопротивляться. Но, повторяю, ты вел себя замечательно, тебя не в чем упрекнуть. И мне надо было — ты так не думаешь? — попробовать самой пройти через все это и вернуться к тебе. Если бы я отказалась от этой мысли сразу, я бы мучилась, полагала бы, будто из нашей связи могло бы что-то получиться.
— Значит, ты больше не любишь Палмера? — задал я вопрос и поглядел на влажный рукав моей пижамы, высунувшийся из-под пиджака. Я промок, когда бежал за такси.
— Я кажусь тебе черствой? — продолжала Антония. — Но вчера и прошлой ночью… я даже не могу передать тебе, что это такое было. Я почувствовала, что он меня ненавидит. Знаешь, он сущий дьявол. Я думаю, любовь может быстро умереть, так же быстро, как и родиться. Я мгновенно влюбилась в Андерсона. Это была просто вспышка.
— Угу, — откликнулся я. — Все хорошо, что хорошо кончается.
Я холодно отметил, что Антония обрела былую самонадеянность. Она не сомневалась, что я хочу вернуть ее назад. В этом действительно было что-то великолепное. Но я не мог сыграть сцену торжественного примирения, которую она так мечтала увидеть.
— Мартин, — сказала Антония, все еще стоя на коленях, — ты не представляешь себе, как я рада и какое для меня облегчение, что я опять могу говорить с тобой. Хотя мы все время общались, верно? И то, что связь между нами не прерывалась, само по себе чудесно.
— Правда, это было здорово, — согласился я. — И в основном наши контакты зависели от тебя. Во всяком случае, нас больше не должны беспокоить гравюры Одюбона.
— Дорогой! — Она уткнулась лицом в мои колени, плача и смеясь.
Раздался звонок в дверь.
Хватит с меня гостей, мрачно подумал я, но отправился открывать. Мне пришла в голову дикая мысль, что это может быть Гонория. Однако я увидел Роузмери.
— Мартин, дорогой, — проговорила Роузмери своим тонким и четким деловитым голосом, как только дверь открылась на шесть дюймов. — Я пришла по поводу занавесей. Тут возникла проблема с ламбрекенами. Я не знаю, какие тебе надо — с оборками или прямые. Вот я и подумала, что мне лучше спросить тебя самого и вновь посмотреть все на месте. Значит, мебель уже привезли. Вот и хорошо. Но нужно ее переставить.
— Входи, цветочек, — отозвался я и провел ее в гостиную. У Антонии высохли слезы, она снова попудрила нос и поздоровалась с Роузмери. — Я полагаю, нам не стоит беспокоиться относительно ламбрекенов, — пояснил я сестре. — Антония и я решили снова жить вместе, так что вещи можно отправить обратно на Херефорд-сквер.
Если Роузмери и была разочарована, то воспитание позволило ей скрыть истинные чувства.
— Я так рада, так рада! — воскликнула она. Антония бросилась к ней с оживленными возгласами, и они расцеловались. А я допил виски.