3 Великий человек
Его отец Карбра был самым высокопоставленным человеком в этой деревне преступников, Минди.
— Квиэль, сын мой.
На его зов совершенно белый с головы до ног мальчик поднял голову.
Розоватые глаза, в которых из-за врожденного альбинизма просвечивали кровеносные сосуды, посмотрели на отца снизу вверх.
Перед мальчиком стоял старик, стремительно постаревший от распутной жизни. Разврат пропитал его до мозга костей, он гнил заживо изнутри, но оставался дьявольски высокомерным и даже не думал этого стыдиться; изо рта у него несло гнилью.
Карбра продолжил:
— Расскажи-ка о грехе.
Квиэль заговорил:
— Все мы рождаемся с чистыми душами. Однако наши души заперты в греховной плоти, и мы обречены на жизнь, в которой невозможно насытиться, не убивая, и невозможно чем-то завладеть, не отнимая.
Квиэль, свирепо глядя на отца, который и сам казался воплощением всех мыслимых грехов, продолжил:
— Поэтому для нас нет спасения. Мы просто сгнием, запертые здесь, и эта деревня станет огромной могилой для грешников.
От его слов Карбра яростно засопел.
— Сколько раз тебе повторять, что это не так! Смотри, Квиэль!
Карбра указал иссохшим, похожим на сухую ветку пальцем на окно, выходящее на деревню. За окном раскинулась деревня преступников, Минди.
В прошлом Минди основали отпетые преступники, сбежавшие под шумок войны.
Чтобы не узнавать друг друга, не доносить и не предавать, эти негодяи надели звериные маски. Со временем их глубоко укоренившееся недоверие превратилось в причудливый обычай.
И потомки тех давних грешников, и новые, стекающиеся сюда безжалостные преступники по сей день носили звериные маски и жили, подозревая друг друга.
А Карбра был потомком того, кто создал эту деревню и возвел серый храм.
Карбра указал на деревню и проговорил:
— Смотри! Наши предки были преступниками, которых ждала гильотина. Но они выжили, а мы, их потомки, создали здесь настоящий рай!
Карбра с гордостью заявил это булькающим от мокроты голосом.
— Все это благодаря тому, что наш бог простил нам наши грехи. Квиэль, ты должен принять этот факт!
Квиэль молча буравил Карбру взглядом.
Карбра, не найдя в глазах сына ни капли уважения, с недовольным лицом продолжил:
— Раз опять упрямишься, ничего не поделаешь. Будешь сегодня сидеть в этой башне и перепишешь молитву сто раз!
Квиэль холодно произнес:
— Даже если запрете меня здесь на всю жизнь, вы не получите желаемого. Потому что я ни за что не желаю идти по вашим стопам и предводительствовать этими зверями.
— Да как ты смеешь говорить мне такое!
Карбра закричал, и все его лицо задергалось.
— Будешь голодать весь день и думать над своим поведением!
Наорав на сына, Карбра с грохотом захлопнул за собой дверь и ушел. Снаружи раздался звук поворачивающегося в замке ключа.
Оставшись один, Квиэль вздохнул.
Разумеется, он не собирался делать то, чего хотел Карбра. И уж тем более не собирался переписывать сотню примитивных молитв.
Он отыскал свою вуаль, накинул ее на голову и направился к окну.
Из-за альбинизма он был крайне чувствителен к солнечному свету. Попадание прямых палящих лучей могло даже вызвать ожоги.
К счастью, в этой промозглой деревне ясные солнечные дни выдавались от силы пару раз в году.
Мало того, выходя на улицу, каждый обязан был носить звериную маску, так что, возможно, именно Квиэлю стоило больше всех радоваться существованию этой деревни.
Однако Квиэлю всё это было отвратительно.
С белой вуалью на голове он медленно расхаживал у окна, отстраненным взглядом глядя на пепельно-серую деревню внизу.
В этой деревне все было серым. Сырость пронизывала каждую вещь, порождая плесень и мох. Даже только что проклюнувшиеся ростки или падающие с неба снежинки в одно мгновение окрашивались в тот же цвет.
Квиэль подумал:
Я тоже скоро стану таким.
Ростки и снежинки, должно быть, тоже не желали окрашиваться в пепельный цвет.
Но если жить, вдыхая витающую над деревней мутную пепельную пыль и утоляя жажду водой из поросших серой тиной каналов, однажды и он сам пропитается этим грязно-серым цветом.
Что изменится от того, что он будет изо всех сил цепляться за свой природный цвет?
Он был потомком закоренелого преступника, да еще и родился с альбинизмом, поэтому никогда не смог бы покинуть эту деревню.
В конечном счете ему было суждено умереть здесь. Быть похороненным под серой землей, под серым надгробием, и обратиться в серый прах.
Возможно, Карбра был прав, и не стоило упрямиться, а покорно сделать так, как хотел отец — это было бы мудрым решением.
Безучастно разглядывавший деревню Квиэль моргнул.
Среди серых надгробий порхала красная бабочка.
Квиэль высунулся из окна, чтобы получше ее рассмотреть.
То, что он увидел, было не красной бабочкой. Это была маленькая девочка в красном капюшоне. Вслед за ней шли деревенская бандерша Виня и полоумная шлюха Сише.
Подперев подбородок рукой, Квиэль наблюдал за этой причудливой сценой.
Малышка в красном капюшоне, неясно чему так радуясь, порхающей, словно бабочка, походкой бегала по дорожке посреди кладбища.
По мере того как девочка приближалась к храму, Квиэлю удавалось все лучше ее рассмотреть.
Заметив у дороги белый одуванчик, она тут же подбегала и дула изо всех сил, раздувая семена, а затем, хотя вокруг было полно сухой земли, она нарочно вставала на самый край лужи и заглядывала в воду.
А потом вдруг прыгнула прямо в воду.
— ...!
На долю секунды Квиэль подумал, что маленькая девочка ловко перепрыгнет через лужу. Но он ошибся.
Девочка уверенно просеменила ножками и с громким плеском пробежала прямо по воде. Было видно, как подол ее дешевой льняной юбки вмиг покрылся грязными брызгами.
Виня, похожая на старую ведьму, с истошным воплем замахнулась на нее. В ответ Сише быстро прикрыла девочку собой. А та, спрятавшись за хрупкой спиной Сише, показала карге розовый язычок.
Глядя на это, Квиэль и сам не заметил, как звонко рассмеялся.
— Ха-ха-ха!
В следующее мгновение он в испуге прикрыл рот рукой.
Засмеялся вслух.
Такое с ним произошло впервые!
Но вскоре он опустил руку.
Не то чтобы он всю жизнь намеренно подавлял в себе смех. Просто раньше у него не было повода смеяться.
Но раз нашлось то, что заставило его рассмеяться, зачем сдерживать рвущийся наружу смех?
***
То, что Квиэль увлекся этой девочкой, было, пожалуй, вполне закономерно.
Он по крупицам собирал обрывочные слухи и постепенно узнавал о ней все больше.
Девочку звали Синке. Говорили, что Виня, посчитав свое будущее туманным с одной лишь полоумной Сише, вложила все сбережения и купила этого ребенка.
Ко всем остальным слухам он оставался глух. Ему совсем не хотелось знать, каким низменным фантазиям предаются звери Минди при виде этого прелестного дитя.
Вместо этого он лишь продолжал безотрывно наблюдать за ней.
Осень и зима. Девочка понемногу росла. Это было заметно по ее юбке, подол которой становился все выше.
Виня, эта мерзкая скряга, даже в холодную пору позволяла девочке ходить в юбке, задравшейся выше лодыжек.
Старые, вечно спадающие чулки и обтрепанный подол юбки вызывали слезы, но мелькающая между ними жемчужная кожа оставалась безупречной.
Весна. Пчела, назойливо жужжа, прицепилась к ее красному капюшону. Девочка изо всех сил трясла головой, пытаясь её отогнать, но пчела была столь же упряма, как и его взгляд, украдкой следивший за малышкой.
В конце концов, девочка, громко расплакавшись, сорвала с себя красный капюшон.
Когда ослепительно-золотые волосы водопадом рассыпались по ее плечам, он почувствовал, будто девочка с громким плеском запрыгнула прямо в его сердце, точно так же, как когда-то запрыгнула в ту лужу.
Но между ними стояло лето.
Летом ему было тяжело даже просто подойти к окну. Он лишь слегка приоткрывал плотные шторы и сквозь щель тайком наблюдал, как Синке и полоумная Сише, держась за руки, гуляют по полям.
Сише в выцветшем красном капюшоне и красная бабочка, по-прежнему излучающая невероятную жизненную силу, сидели на серо-зеленом поле, срывали полевые цветы, сплетали из них венки и пели песни.
Бедная Сише. Старая, больная Виня, опасаясь, что ее главный товар — эта шлюха — сбежит, накачала женщину галлюциногенами.
В ее жалкой жизни само существование Синке было сродни спасению.
То, насколько сильно Сише любила эту девочку, было видно даже издалека.
Когда Синке своими маленькими ручками сплетала цветочную корону и надевала ей на голову, Сише расцветала лучезарной улыбкой, подобно маргаритке, и крепко-крепко обнимала девочку. Словно клялась во что бы то ни стало защитить ее от этого ужасного мира, окружающего их.
Время шло, наступила осень. Девочка, раскинув руки, словно крылья, и купаясь в золотых лучах солнца, бегала по полю мискантуса.
С каждым ее шагом серебристый пух мискантуса, сорвавшийся с ее пальцев, взлетал в самое небо.
Вырываясь из земных оков, он исчезал в вечности.
Синке.
Ты и есть воплощение свободы?
Как невозможно избежать ветра, стоя на вершине холма, так и он не мог не жаждать ее.
Квиэль протянул к ней руки. Их разделяло огромное расстояние, но эта дистанция постепенно будет сокращаться. О, если бы однажды он смог, взяв ее за руку, прогуляться под лучами солнца!
Неизбежно пришла зима. Квиэль теперь знал до мельчайших подробностей всё, что происходило в доме жалкой бандерши.
Виня постарела, заболела и страдала от артрита, а слабая здоровьем Сише каждую зиму подхватывала простуду. Однако Виня была не из тех добрячек, что готовы пожалеть больную Сише. Из-за этого Синке часто плакала.
Поддерживая больную Сише на пути в деревню, Синке всю дорогу плакала, словно младенец.
Перед храмом Сише пыталась отправить девочку обратно. Но малышка, съежившись под холодной каменной стеной, горько рыдала, дожидаясь Сише, которая неизвестно когда вернется.
В такие моменты Квиэль накидывал на голову вуаль и, словно бесплотный призрак, беззвучно спускался с башни. Стоя по другую сторону ледяной каменной стены, сквозь завывания резкого ветра он прислушивался к всхлипываниям девочки.
Плач ребенка болезненно, но в то же время сладостно проникал в него. Он резал его кожу, как лезвие ножа, и опьяняюще вторгался в кровь, подобно парализующему яду.
Ее печаль была его печалью. Ее боль была его болью. Ее отчаяние было его отчаянием.
Квиэль, прижавшись лбом к холодной каменной стене, беззвучно кричал:
Синке, Синке.
Если бы я и правда был сыном бога, как болтают эти деревенские звери, я бы обрушил на эту деревню огненный ливень.
Квиэль осознал:
У него нет сил обрушить на деревню огненный ливень, но есть сила спасти одну маленькую девочку.
Однако всё должно быть продумано до мелочей. Настолько тайно, чтобы даже эта малышка, объект его спасения, ни о чем не догадалась.
Эта деревня, Минди, была изолированным миром, выбравшим разрыв связей с внешним миром, и подчинялась причудливым правилам.
Грешники, натянувшие на себя звериные маски, по-прежнему жили во взаимных подозрениях.
К тому же они были невероятно враждебны ко всем чужим.
Минди принимала в качестве новых жителей только тех, кто совершил чудовищные преступления и потому не мог жить с открытым лицом, предпочитая скрываться под звериной маской.
Исключением из этого правила были лишь бандерши и шлюхи, находившиеся на самом дне и считавшиеся исключительно объектом для эксплуатации.
И даже будучи сыном Карбры, он не мог монополизировать шлюху. Это нарушило бы правила деревни, и Карбра ни за что не потерпел бы подобного.
Для того чтобы спасти Синке...
Ему нужно было заставить Синке совершить чудовищный грех.
Заставить ее надеть звериную маску, приползти к его ногам и умолять о прощении!
И снова.
Карбра спросил его:
— Квиэль, сын мой. Расскажи-ка о грехе.
Квиэль ответил:
— Все мы рождаемся с чистыми душами. Однако наши души заперты в греховной плоти, и мы обречены на жизнь, в которой невозможно насытиться, не убивая, и невозможно чем-то завладеть, не отнимая.
Всякая жажда была грехом. Но как невозможно избежать ветра, стоя на вершине холма, так и он не мог не жаждать ее.
Он хотел спасти ее. Но ради ее спасения ему сначала предстояло бросить ее в ад.
— Однако наш бог бесконечно милостив, он принял тот факт, что даже этот грех — часть нас самих.
Синке, моя грешная невинность.
Желать тебя, ту, которую я не могу заполучить, — это грех. Я совершаю грех, желая тебя. Куда же приведет меня этот грех?
Я строю дьявольские планы в надежде, что ты, такая чистая, согрешишь, наденешь звериную маску и, подобно остальным грешникам, будешь умолять о прощении и жаждать моих объятий.
— Наш бог любит даже наши грехи. Смакуя сладость пятен, ложащихся на наши чистые души, он забирает кристаллизовавшуюся порочность, рожденную из самых сокровенных чувств, и украшает ею свою корону.
Синке, моя непорочная овечка.
В этой деревне, Минди, нет людей. Здесь живут лишь отпетые преступники, которые вместо человеческой жизни предпочли носить звериные маски.
После промывания мозгов на протяжении многих поколений они свято верят, что эта причудливая деревня — их персональный рай. И слепо убеждены, что всё это благодаря их богу, простившему им их грехи.
Признаюсь честно: я ни за что не хотел идти по стопам отца и предводительствовать этими зверями. Даже если бы меня бросили под палящее солнце и я заживо сгорел бы, корчась в муках, — я не желал этого.
Но ради тебя я ношу терновый венец.
— А потому, дети греха, не страшитесь порока!
Синке.
На что я готов пойти, чтобы защитить тебя?
— Наш бог любит даже наши грехи!
Его голос, прикрывавшийся именем ложного бога, эхом разносился по храму греха, приводя в восторг отъявленных злодеев.
Его отец, Карбро, сказал:
— Квиэль, сын мой. Теперь ты самый главный в этой деревне.
Принимая из его рук маску белого козла...
Квиэль улыбнулся.
***
Когда Синке, которая уже могла бегать по поручениям одна, без Сише, ударила в храмовый колокол, Квиэль набрался смелости.
Облачившись в безупречно отутюженное белое одеяние жреца и надев маску белого козла, он вышел на улицу, держа в руке бутылку вина для Вини.
Девочка стояла у задней двери храма, выходящей на кладбище.
В ярко-красном капюшоне, словно выжигающем его чувствительное зрение, она крепко прижимала к себе корзинку маленькими изящными ручками.
Её крошечные пальчики с прелестными ноготками в форме лепестков постукивали в непонятном для него ритме, а над склонённым к корзинке лицом свисало несколько светло-золотистых прядей, не спрятанных под капюшоном и мерцающих, словно паутинки.
О, Синке.
Ты во всём превосходила любые фантазии.
Твои опущенные веки походили на сияющие жемчужины, а трепетание ресниц — на взмахи крыльев бабочки. Твой крошечный, точёный носик заслуживал благословения уже за то, что позволял тебе дышать. А твои чуть приоткрытые розовые губки...
Твоё тихое пение, донёсшееся с ветром... Значит, ты хочешь поджарить в печи горстку миндаля до золотистой корочки.
В этой песенке не было никакого смысла, но для меня она значила больше, чем красноречие самых искусных ораторов.
Чем ближе он подходил к девочке, тем сильнее билось его сердце. Оно колотилось так гулко, что всё тело казалось барабаном, в котором отдавались эти удары.
Дрожащим, как у козла, голосом он произнёс:
— Синке, проходи. Я ждал тебя.
Услышав незнакомый голос, девочка перестала напевать и, робко подняв голову, взглянула на него.
Ах, глаза у неё оказались ясно-голубыми.
Безупречно чистый голубой цвет, с которым не могли сравниться ни бледные снежинки, ни сырой мох, ни плесень.
Его юное сердце готово было разорваться от страсти.
***
Синке.
С тех пор миновало больше десятка вёсен, лет, осеней и зим.
За это время я перестал быть юным послушником и стал настоящим жрецом, самым главным в этой деревне, а ты... стала женщиной.
Ты больше не порхаешь, словно красная бабочка. Потому что звери не сводят с тебя глаз, пуская слюни из своих грязных пастей.
Ты кутаешься в красный капюшон и плотную одежду. Съёживая своё и без того маленькое тело, ты осторожно ступаешь, крепко прижимая к груди корзинку, словно спасительную соломинку.
Твой страх — это мой страх. Твоя тревога — моя тревога.
О, Синке. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не притянуть тебя к себе за розовые щеки, не заглянуть в голубые глаза и не прошептать дьявольское наущение:
Синке, убей свою злобную бандершу.
Я всегда держу для тебя овцу наготове. В тот день, когда твои руки обагрятся кровью, эта овца станет твоей жертвой. Я сам перережу ей горло и сокрою твой грех!
Но она оставалась безгрешной, а каждая жилка в его теле сгорала от вожделения.
В конце концов он подмешал в вино снотворное.
***
Это запоздалое признание, но...
Когда от вожделения пересыхало в горле, он нередко снимал маску белого козла, набрасывал на голову вуаль и шел по ночной лесной тропе к Синке.
Точнее — к спящей Синке.
Он не задумывал ничего дурного. Он просто хотел её увидеть.
Он разглядывал её спящий силуэт сквозь опущенные занавески. А если она просыпалась от его присутствия и смотрела в окно, он поспешно убегал, как испуганный кролик.
Поначалу этого хватало. От одного лишь взгляда на спящую за окном девочку его израненное сердце оживало и начинало бешено колотиться.
Но в какой-то момент этого стало мало.
Поэтому он изготовил особое снотворное. Такое, которое не вредило хрупкому человеческому телу, а лишь погружало в глубокий сон, — и подмешал его в вино.
В ту ночь, когда Синке забрала вино.
Как обычно, он снял маску белого козла, набросил на голову вуаль и пошёл по ночному лесу. Он шагал напряжённо, словно одеревенел, а длинная белая вуаль развевалась за спиной, будто крылья.
Видимо, снотворное в вине подействовало отлично: Виня и Сише крепко спали и не просыпались.
Но что насчёт Синке?
Квиэль стоял перед дверью в её спальню, дрожа как человек, провалившийся в ледяное озеро. На ветхую деревянную дверь легла его чёрная тень. Увидев её, он едва не сошёл с ума.
Боже правый.
Какой жалкий, мерзкий тип — тайком опоить желанную женщину снотворным, чтобы прокрасться в её спальню.
Казалось, эта чёрная тень и есть сама его дьявольская сущность, и от этого было невыносимо.
В судорожном порыве он резко выставил руку, словно пытаясь оттолкнуть тень от себя. От сильного удара ладонью дверь спальни с громким стуком распахнулась.
Случайно распахнув дверь, Квиэль застыл как истукан. Но даже тогда его розовые глаза суетливо забегали по комнате в поисках девушки.
Её комнатка была крошечной, под стать своей хозяйке, и всю её можно было окинуть одним взглядом. Но он не замечал ничего вокруг.
Ничего, кроме неё. Свернувшись калачиком на старой кроватке под тонким одеялом, она спала, словно птенец.
На ней не было ни красного капюшона, ни сковывающей плотной одежды. По мягкой подушке разметались золотистые волосы, будто лучи света во тьме ночного неба. А под ними виднелось её спящее лицо.
Не смея смотреть ей прямо в лицо, он опустил взгляд.
Стояла жаркая пора, поэтому Синке спала с обнажёнными руками, в обнимку с подушкой, и тихо посапывала.
Он был потрясён. Боже правый, родиться какой-то подушкой — и наслаждаться такой благословенной жизнью! От зависти к жалкой потрёпанной подушке у него в горле будто пламя вспыхнуло.
Сглотнув пересохшим горлом, он осторожно шагнул к ней.
Он чувствовал себя гусеницей, беспомощно повисшей на паутине.
Тело отчаянно рвалось к ней, но ноги отказывались идти вперёд, будто он намертво прилип макушкой к паутине.
Спустя целую вечность, когда он наконец добрался до изголовья её кровати, его спина насквозь промокла от холодного пота. Отвратительно липнущая к телу одежда уничтожила остатки его гордости — до того жалким он себе казался.
Так вот что такое вожделение?
Это вожделение было изнурительным. И вопрос по-прежнему оставался без ответа.
Синке, на что я готов пойти, чтобы защитить тебя?
Вконец обессиленный, он как раз собирался отступить на шаг.
Уловив его присутствие, Синке заворочалась, тихо промычав сквозь сон.
— М-м-м…
Он поспешно склонился над ней.
В самом деле, он вовсе не собирался её будить. Без её позволения он не смел коснуться и волоска на её теле. Не хотел напугать, встревожить или заставить бояться.
Он осторожно протянул руку и похлопал её по спине, помогая снова уснуть. От этого нежного прикосновения нахмурившееся было личико Синке расслабилось, и её веки чуть-чуть, едва заметно приоткрылись.
Смотря сквозь полуприкрытые веки, Синке с беззащитной, мягкой улыбкой, которой он никогда прежде не видел, пробормотала:
— Ангел мой?..
Квиэль судорожно вздохнул.
Усталость от этого воистину тернистого пути — от дверей спальни до изголовья кровати — словно рукой сняло.
Одной этой мимолётной улыбки было достаточно. Именно это он и хотел увидеть.
Квиэль улыбнулся ей в ответ. Успокоившись, Синке снова закрыла глаза, не переставая улыбаться.
С тех пор эти мгновения стали для Квиэля самыми счастливыми. Быть рядом с ней, спящей глубоким сном после бокала сладкого вина.
Вдоволь любоваться сиянием её разметавшихся волос, бесконечно разглядывать безмятежное белоснежное лицо.
Сладкий аромат кожи, нежные обнажённые руки, беспечно раскинутые розовые ладони и расцветшее женское тело под тонкой тканью подвергали его жестокому испытанию, но он терпел.
Его вожделение было подобно диску, выкованному из тончайшего чистого золота. Безупречному самому по себе, но настолько хрупкому, что малейшая неосторожность непременно бы его повредила… Он должен был обращаться с ним крайне бережно.
Примерно в то же время.
Мерзкая бандерша начала догадываться о его чувствах к Синке.
Эта старуха — как и его тупоголовые прихожане, непревзойдённые в подлостях, но неспособные на добрые дела — была непроходимо глупа, зато в том, что касалось её собственной выгоды, соображала на лету.
Злобная бандерша хотела содрать за первого клиента Синке как можно больше.
Клиента…
Какого ещё клиента!
От одной мысли об этом слове Квиэля начинало тошнить, внутренности сводило узлом. Но и это ему приходилось сносить.
Ему приходилось разыгрывать то озабоченного кобеля, сгорающего от страсти к Синке, то скрягу, которому жаль расставаться с деньгами. Причём довольно долго. Да уж, его вожделение оказалось донельзя изнурительным.
Но даже этому долгому ожиданию стал приходить конец.
Сише, эта жалкая больная проститутка, стала поворотным моментом.
Он положил всё на чашу весов и произвёл точные расчёты.
Привязанность Синке к Сише, жестокость Вини, истязавшей несчастную больную, и влияние, которое окажет на Синке смерть Сише.
Будет ли Синке подчиняться Вине даже после смерти Сише?
Нужно было дать девчонке понять, что есть выход — очень лёгкий способ избавиться от своей бандерши.
После смерти Сише он приготовил новое вино.
В вино, более крепкое, чем обычно, он добавил экстракт кроваво-красного колючего чертополоха, вытяжку из зловещего белого зонтика и крошечную щепотку порошка из корня мандрагоры, тщательно всё перемешав.
Экстракт красного колючего чертополоха снимает воспаление и служит кровоостанавливающим средством, но сегодня он сработает как стимулятор, ускоряющий кровоток.
Вытяжка из зубчатого белого зонтика применяется как обезболивающее, но при этом обладает свойством будоражить разум.
И мандрагора.
Это волшебное снадобье вызывает сильные галлюцинации и гипнотический эффект, поэтому обращаться с ним следует крайне осторожно. Но сегодня оно придаст Синке смелости совершить грех.
Напоследок он добавил в вино сладкий мёд и взболтал бутылку. Это была его уловка, чтобы она выпила хотя бы на один глоток больше.
И…
Его дьявольский план увенчался успехом.
***
В ту ночь Квиэль всё видел.
— Не сердись на меня, Виня.
Прекрасная марионетка, попавшаяся в сети его дьявольского замысла, покачивала в темноте золотистыми волосами.
Какое же наслаждение он испытал в тот миг!
Он чувствовал себя математиком, наконец-то выведшим формулу после десятков лет затворничества в башне, и старым королём, услышавшим весть о последней победе в войне, которой посвятил всю жизнь. Радость накрыла его огромной золотой волной.
— Сама виновата, не надо было так издеваться над Сише.
Вытащив обмякшее тело Вини за порог, Синке стала спускаться по ступенькам спиной вперёд, всё ближе и ближе подбираясь к нему. Так она мало-помалу падала прямо в его объятия.
— Ты не давала ей передохнуть, даже когда она болела.
Синке.
Какое у тебя сейчас выражение лица?
— Даже когда я сама просила продать меня жрецу, ты ответила то же самое. Сказала, что важнее заставить его помучиться от нетерпения и набить мне цену, чем спасать жизнь больной проститутки, которая теперь и ломаного гроша не стоит.
Синке.
Тебе нечего бояться. Я люблю твой грех. Позволь мне насладиться сладостью пятна, осквернившего твою чистую душу. Принеси мне кристалл порочности, рождённый из твоих самых сокровенных чувств, чтобы я мог украсить им свой лоб.
Вытащив труп Вини на середину двора, Синке сказала:
— В своей смерти ты виновата сама, Виня. Была бы ты хоть чуточку добрее — Сише бы не умерла, а будь она жива, возможно, помогла бы тебе сейчас.
Почему-то она, казалось, даже не помышляла о том, чтобы скрыть своё преступление. Наверное, она просто не могла заглянуть так далеко. Должно быть, она чертовски устала.
К несчастью, бремя греха ложится куда тяжелее на плечи таких невинных созданий, как она, чем на отъявленных злодеев вроде него.
Бросив Виню посреди двора, Синке в одиночестве вернулась в дом.
Квиэль усмехнулся во тьме.
Синке.
Как думаешь, на что я готов пойти, чтобы защитить тебя?
Закопать труп бандерши ради тебя, ведь завтра тебе будет ещё тяжелее, чем сегодня — сущие пустяки.
***
В ту ночь Квиэль почти не сомкнул глаз.
Ради того, чтобы закопать какую-то старую бандершу, ему пришлось всю ночь рыть промёрзшую землю. Вскоре яма была готова. По сравнению с его тяжкими трудами она оказалась ничтожно мелкой, но это не имело значения.
Он пнул проклятую бандершу, которая донимала его до самого конца, и столкнул её в яму. Затем обрушил кучу земли, кое-как присыпав труп, и вернулся в храм.
Квиэль со стоном погрузил ноющее тело в ванну с горячей водой. Ему было тяжело. Но всё в порядке. Ведь Синке, должно быть, сейчас тоже страдает.
Немного отдохнув и вновь обретя спокойствие, он вывел выращенную им овцу и выпустил её на задний двор храма. Это была последняя свобода, дарованная покорному животному.
Овца, которую он сам растил с ягнёнка, бегала за ним хвостиком, словно щенок. Это очаровательное и непорочное животное предназначалось в жертву ради Синке.
Он планировал, что в тот день, когда Синке придёт исповедаться, он собственноручно перережет овце горло и сделает из неё звериную маску, чтобы скрыть грехи девочки.
И в тот же день Синке пришла к нему.
Он не ожидал, что Синке придёт так скоро, и оказался к этому совершенно не готов.
Он легонько шлёпнул себя по губам, на которых то и дело проступала усмешка, чтобы скрыть выражение лица, после чего надел маску белого козла и вышел ей навстречу.
Это был долгожданный момент.
Он сотни, тысячи раз представлял себе этот миг.
То, как она согрешит и, измученная страданиями, придёт к нему просить прощения и защиты.
Синке, дрожащая от страха. Плачущая Синке. Страдающая Синке... В каком бы виде она ни предстала, он не растеряется. Милостиво примет её любую.
Однако Синке, стоявшая на заднем дворе храма перед чёрным ходом, ведущим на кладбище, выглядела слишком уж невозмутимой.
Она, по-прежнему пряча золотистые волосы под ярко-красным капюшоном, стояла рядом с его драгоценной овцой.
Её щёки слегка порозовели от непонятного ему оживления, а на губах даже играла лёгкая улыбка. Протянув маленькую нежную руку, она поглаживала шерсть овцы, за которой он так заботливо ухаживал.
Она…
Она совершенно не была похожа на человека, совершившего прошлой ночью убийство!
В душе Квиэль растерялся, но, скрыв эмоции, подошёл к ней.
— Здравствуй, Синке. Я ждал тебя.
Синке подняла на него красивые, словно капли воды, голубые глаза. А затем, как ни в чём не бывало, спросила:
— Господин священник, а откуда здесь овца?
— …У неё есть своё предназначение.
Синке…
Похоже, у тебя талант ещё и ко лжи!
Он склонил голову перед своей милой лгуньей и произнёс:
— Синке. Моя греховная невинность, моя согрешившая овечка. Каков сегодня цвет твоей души? Не совершила ли ты прошлой ночью грех, о котором не расскажешь никому?
Он был готов ко всему.
Готов принять её исповедь, простить от всего сердца и сделать новой жительницей деревни!
— Любимая моя Синке. Разве тебе не нужно чьё-то прощение?
Но, к его удивлению, у Синке, похоже, и впрямь был выдающийся талант ко лжи.
Синке с ясным лицом посмотрела на него и сказала:
— Господин священник, мне не нужно прощение. Прошлой ночью я не сделала ничего дурного.
В этот миг он был безмерно благодарен маске белого козла. Ведь она надёжно скрывала его лицо, посиневшее от шока и ярости.
Что-то пошло не так. Его дьявольский план рухнул. Но он не мог понять, почему!
Он всматривался и всматривался в её прозрачные глаза, пока, наконец, с трудом не выдавил из себя:
— Тогда зачем ты пришла ко мне сегодня, Синке?
Синке тут же ответила:
— Виня умерла.
Он потерял дар речи.
Синке, Синке.
Ты…
Неужели пытаешься меня одурачить?
Чтобы взять себя в руки, он сложил ладони, соединив кончики пальцев, и глубоко вздохнул. После чего медленно произнёс:
— Вот как. Любимая моя Синке, и как же умерла эта бандерша?
Синке уверенно солгала:
— Похоже, её задрал волк.
С побледневшим лицом Квиэль не мог проронить ни слова.
Синке, Синке.
Я хорошо тебя знаю.
Ты — самое чистое и непорочное создание из всех, кого я знаю. Ты не смогла бы совершить убийство и вести себя так, будто ничего не случилось.
Я видел следы, которые ты оставила на трупе старухи. Злобная бандерша умерла от яда. Кто, кроме тебя, мог подлить отраву в бокал с вином этой бдительной ведьмы?
Задрал волк?
Тот самый человек, который прошлой ночью ради тебя рыл мёрзлую землю и закапывал труп бандерши, стоит прямо перед тобой. Как ты смеешь так нагло лгать!
Он поспешно протянул руку.
— Синке, это правда?
Но в тот миг, когда кончики его пальцев почти коснулись её нежной щеки...
Синке произнесла своим милым голоском:
— Господин священник, Виня мертва, а значит, теперь я свободна.
Он почувствовал, как ему резко перехватило дыхание.
Свободна?
Синке, глупая ты девчонка!
Неужели ты думаешь, что сможешь сбежать из этой деревни... сбежать от меня?
С трудом подавляя гнев, он спросил:
— Свободна, значит. Синке, так вот чего ты хотела?
— Ну конечно.
Синке кивнула.
— Теперь никто не сможет снять с меня мой красный капюшон.
Ярость застелила ему глаза красной пеленой.
Он вскричал:
— Синке, какая ещё свобода?!
Он с силой дёрнул Синке за руку. А затем, поддавшись неконтролируемому порыву, затянул её руку под козлиную маску и сунул себе в рот.
Синке, его греховная невинность, даже представить себе не могла, как сильно он жаждал прикоснуться к этой руке.
Уж лучше бы он стал одуванчиком с пушистой шапочкой, таким красивым, чтобы она захотела его сорвать. Стал бы пухом мискантуса, который рассыпается от прикосновения её пальцев и улетает в далёкое небо. Уж лучше бы он стал корзинкой или подушкой, которую она могла бы прижать к груди.
Он хотел стать чем угодно, лишь бы выбежать под солнце и без стеснения сжать её руку!
Он не хотел быть низким инквизитором, который жалко цепляется за следы греха, оставшиеся на кончиках её пальцев.
— Господин священник!..
Синке вскрикнула и отшатнулась.
Квиэль облизнулся. Её пальцы были такими нежными, словно могли растаять на кончике языка, и сладкими, будто намазанные мёдом. Эту сладость невозможно было объяснить ничем иным, кроме как вкусом греха.
— Синке, моя милая лгунья. В конце концов ты придёшь ко мне.
Она посмотрела на него снизу вверх испуганными глазами, а затем развернулась и бросилась бежать.
Может, стоило просто отпустить её?
Но он был крайне возбуждён и зол как никогда прежде.
Он приказал:
— Догоните её. Догоните и заставьте прийти ко мне.
Псы бросились за ней вдогонку, а он бессильно отвернулся. Вернувшись в свою комнату, он рухнул на кровать. Накатила слабость, и он провалился в глубокий, как смерть, сон.
***
На следующий день.
Квиэль обнаружил нечто немыслимое.
— Что это?
В углу заднего двора валялись туфли Синке.
Срочно вызванные псы стояли на коленях и, трясясь от страха, оправдывались:
— Мы лишь... сделали так, как приказал господин священник...
Квиэль концом хлыста надавил псам на лбы, заставляя поднять головы.
— Отвечайте точно, что вы с ней сделали.
— Лишь немного... немного проучили её. А ещё... отобрали туфли и заставили идти босиком...
Квиэль истошно завопил:
— Что вы натворили, тупые сукины дети?! Я же приказал заставить её прийти ко мне! А если она поранит ноги, то прийти не сможет! У вас собачьи головы, но неужели мозги тоже опустились до собачьего уровня?!
Перепуганные псы заскулили. Квиэль начал хлестать их хлыстом. Он бил их, пока у него не заболела рука и не кончились силы.
Отбросив окровавленный хлыст, он заперся в молельне. Упав на холодный пол, он тёрся об него лбом и проливал слёзы раскаяния.
— Ах, Синке. Я правда не хотел, чтобы с тобой так поступили. Тебе, наверное, было очень больно? Сильно ли ты поранилась? Сможешь ли... сможешь ли ты теперь ко мне прийти?
Он тревожился о ней,
— Но, Синке, ты сама меня разозлила. Если ты согрешила, разве не должна чувствовать вину? Разве не должна искать прощения? Хорошие девочки поступают именно так!
злился на неё,
— Синке, Синке...
и предавался фантазиям.
О том, как её осыпают грубыми оскорблениями. Как бьют по щекам, толкают из стороны в сторону и швыряют в грязь. Как она, лишившись туфель, бредёт, пошатываясь на маленьких босых ножках. О её поблескивающих от слёз голубых глазах и распухших губах.
О том, как она в одиночестве входит в тёмный дом. Как разглядывает свои царапины, синяки и кровоточащие раны.
— Ах… Синке...
Синке в его фантазиях была гораздо живее, чем в реальности.
Настоящая Синке при встрече с ним всегда либо застывала от страха, либо крепко спала с закрытыми глазами.
Однако Синке в его мечтах была куда свободнее.
Оставшись одна, она снимает свой красный капюшон. Её сладкие, как мёд, золотистые волосы рассыпаются по плечам, и открывается белоснежное лицо.
В его фантазиях она вдоволь страдает, без стеснения проливает слёзы и, гибко изгибая свои изящные руки и ноги, бережно обрабатывает раны.
Её руки, поглаживающие покрасневшие ссадины.
— Ах, ах... Синке.
Он вспоминал то ощущение, когда её пальцы обвивались вокруг его языка. Они были такими нежными, словно могли растаять прямо на нём, и сладкими, будто обмазанные мёдом.
Если таков вкус греха, то, казалось, он мог бы полностью понять сердце Бога, любящего грех.
Зажмурившись, Квиэль расстегнул штаны. Вытащив твёрдый эрегированный розовый член, он провёл по нему рукой по всей длине и, мягко обхватив, начал медленно дрочить.
— Синке… Синке.
Синке, прости меня.
Эта привычка появилась у меня после того, как я побывал в твоей спальне, пока ты спала.
Всё потому, что очертания твоего беззащитно спящего тела отпечатались на внутренней стороне моих век. Потому что сладкий запах твоей кожи, заполнивший тесную спаленку, въелся мне в ноздри и никак не выветрится.
Я не могу этого выносить: каждый раз, закрывая глаза, я вижу, как ты спишь, а с каждым вдохом ощущаю твой аромат. И тогда я мастурбирую, фантазируя о тебе.
Но, Синке, я не оскверняю тебя пошлыми фантазиями. То, чего я желаю, — лишь сущая малость.
Например, твои губы.
Синке. Твоя нижняя губа такая пухлая и гладкая, а посередине в ней есть крошечная ложбинка. И я хочу погладить это место.
Надавить на него кончиком пальца и самому ощутить гладкую кожу твоих губ.
И как же ты отреагируешь? Если твои плечи испуганно вздрогнут, лицо исказит беспомощный страх, и ты отшатнёшься, тогда я, отвергнутый, стану невыразимо одиноким и жалким.
Синке.
Так вот что значит одинокая жажда.
Ради тебя я заботливо делаю сыр и вино, и каждый год кладу вырезанного своими руками фава в твою любимую галету. Воображая, как ты обрадуешься, найдя его.
Я всегда думаю о тебе. Тоскую по тебе каждую секунду.
Синке, ради тебя я бы без сожаления собрал всё лучшее, что у меня есть, сложил в шкатулку и отдал.
Но Синке.
Я, я... не хочу быть отвергнутым. Я просто не вынесу этого. Это слишком ужасно.
Синке, пусть и ради тебя, но я возглавил это стадо грешных зверей. Чтобы встать во главе них, мне пришлось вытащить наружу зло, дремавшее в самых глубинах моей души.
Теперь внутри меня свернулся клубком черный козел — моя дьявольская натура.
Но если я сниму маску белого козла, мой истинный облик окажется поистине жутким. За всю жизнь я ни разу не встречал никого похожего на себя.
Увидев мой истинный облик, ты наверняка испытаешь отвращение. Ты отвергнешь меня.
Ах, Синке.
Да, пусть я и заслуживаю отвращения. Но я не хочу видеть, как всё, что я с такой любовью собирал для тебя, как всё мое существо отвергнут и выбросят на помойку.
Поэтому я не могу подойти к тебе первым.
Уж лучше так — ждать, пока ты сама ко мне не придешь; просто предаваться фантазиям, пока ты, совершившая ужасный грех и глубоко израненная, не явишься ко мне молить о прощении.
Это до отвращения трусливо, но так хотя бы не столь жалко.
Я просто не могу назвать это любовью. Это слишком эгоистично для любви.
Чем сильнее я жажду тебя, тем более низменным и трусливым становлюсь. Такое не может быть любовью. Это грязная жажда, гнусная похоть. По крайней мере, я так считаю.
Но Синке.
Если бы ты только смогла принять меня таким...
Ах, Синке.
Я бы, наверное, застыл на месте и разрыдался, как ребенок.
Квиэль протяжно застонал.
— А-ах...
***
Пока он ждал её, его душа словно оказывалась запертой в тесном бочонке.
Он проливал горькие слезы от жгучего желания обладать ею, от безысходного раскаяния, от смутной тревоги, что что-то пошло не так, от ужасающего отчаяния, что он никогда не получит желаемого, и от уныния, тянущего на самое дно. И этот тесный бочонок до краев наполнялся его слезами.
В тот миг, когда слезы подступали к самому подбородку, грозя удушьем...
Квиэль судорожно вскочил с места и закричал:
— Больше... я больше не могу ждать!
Он бросился на задний двор. Овца, следовавшая за ним повсюду, словно щенок, подошла к нему, моргая большими черными глазами. Он взял её за поводок и повел на бойню.
Овца заблеяла, глядя на него. Ему казалось, словно он ножом вырезает кусок плоти из собственной груди. Но даже это было ради Синке.
Звериная маска, призванная скрыть её грех, должна была быть именно такой: очаровательной, непорочной и пропитанной его любовью.
Пряча в руке остро наточенный нож, он подошел к овце. Даже на бойне, насквозь пропитанной запахом смерти, та ни в чем его не заподозрила. Его любимица тихо прижалась теплой щекой к протянутой руке.
Он крепко обхватил голову овцы предплечьем и заставил её вытянуть шею. Нащупав кончиками пальцев, сжимавших нож, пульсирующую крупную вену, он перерезал её одним махом.
Алая кровь брызнула, словно вспыхнувшее пламя.
Он продолжал резать. К тому моменту, когда он наконец взял отсеченную голову овцы в руки, его белоснежное одеяние священника сплошь пропиталось кровью.
Прижимая голову к груди, Квиэль произнес:
— Спустите кровь и отправьте мясо в лавку. Оно мне ни к чему.
Он с величайшей заботой смастерил для Синке маску овечки, а затем каждое утро пёк свежую галету, не зная, когда она появится.
Он не забывал прятать в галету фав в виде ангела, который сам же слепил из глины и обжёг, воображая, как она обрадуется, найдя его.
Какое невероятное счастье...
Синке снова пришла к нему.
В тот миг, когда на заднем дворе звякнул колокольчик, он почувствовал, как к его сердцу, холодному и скукожившемуся до размеров грецкого ореха, вновь приливает кровь.
Он надел свою маску белого козла, лежавшую рядом с овечьей, и вышел наружу, держа в руках тарелку с галетой и… как бы сильно, как бы искренне ему ни было жаль Синке, бутылку вина с щедрой дозой снотворного.
— Здравствуй, Синке. Я ждал тебя.
На лице Синке, поставившей свою корзинку на каменную ограду, чтобы в любой момент можно было броситься наутек, читалась явная настороженность.
Ее желто-карие брови были слегка сведены к переносице, а широко распахнутые глаза сияли как никогда ярко. Совсем как стеклянные шарики. Розовые губки, которые он безмерно боготворил, были чуть надуты, отчего ложбинка над верхней губой стала еще глубже.
Не меняясь в лице, она прищурила свои красивые глаза и произнесла голосом, похожим на лимонную воду с медом:
— Господин священник, вы и сегодня будете на меня злиться?
Синке.
Если ты смотришь на меня с таким лицом и говоришь со мной таким голосом, я в жизни не смогу на тебя злиться.
Квиэль улыбнулся. Затем, последовав её примеру, поставил свою ношу на каменную ограду и придал голосу самый что ни на есть снисходительный тон.
— Нет. Ты наверняка немало настрадалась за это время, и я не хочу снова на тебя сердиться.
А ему так хотелось спросить:
Синке, как сильно тебе было больно?
Не снились ли тебе кошмары из-за непрощенного греха?
Не плакала ли ты тайком от чувства вины за ложь, сказанную мне?
Не изранила ли ты ноги?
Тебе всё еще больно?
Пряча сердце, готовое разорваться от тревоги и пылкой любви к ней, он с улыбкой заглянул в её корзинку, которая тоже, казалось, вот-вот лопнет от содержимого.
— Синке, чего ты так много накупила? Решила стать поросенком? Твоя корзинка выглядит полной, удастся ли впихнуть в неё еще и это?
Жители Минди теперь тоже знали, что Синке убила Виню. И что священник, который был к ней так благосклонен, лично приготовил для неё звериную маску.
Таким образом, по жутким правилам этой мрачной деревни, Синке перестала считаться шлюхой.
Его долгий дьявольский план наконец-то осуществился!
Синке.
Твоя свобода уже не за горами!
Но вместо того чтобы прошептать эти слова, Квиэль выразил своё чувство вины перед ней иначе:
— У тебя, должно быть, заболят твои тоненькие ручки всё это тащить. Да и ноги... и ступни.
Под конец фразы его голос дрожал от чувства вины.
Синке.
Вся твоя боль — на моей совести.
Я не стану просить за это прощения прямо сейчас. Это подождет. Гораздо важнее поскорее освободить тебя от клейма шлюхи.
Но.
Синке ответила как ни в чем не бывало:
— Столько я унесу без проблем. Я ведь крепкая.
Он неотрывно смотрел на нее.
Как ни странно, она и впрямь выглядела вполне нормально.
Несмотря на совершенный ею ужасный грех, её глаза оставались кристально ясными. На чистом, как у младенца, лице не виднелось и тени мрака.
Квиэля охватило странное чувство.
Ощущение, что действительно что-то пошло не так.
Мир, окружавший их... с ним всё было в порядке. Он изначально был прогнившим насквозь, но Квиэль преданно следовал этим правилам гнили. Всё шло именно так, как он и задумывал.
Так значит, проблема кроется в нём самом или в ней?
В нём?
Он что-то упустил?
Или же в Синке?
Неужели галлюциноген Вини затуманил её чувство вины? Разве это зелье настолько сильнодействующее?
Внимательно вглядываясь в ясные глаза Синке, Квиэль опустился перед ней на одно колено.
Но Синке.
Осталось совсем чуть-чуть. Если ты только признаешь свой грех, если сделаешь навстречу мне всего один-единственный шаг... Я смогу отдать тебе всё.
— Милая Синке. Моя очаровательная лгунья, моя согрешившая овечка.
Словно ложный бог, он отчаянно жаждал её греха.
— Но я тебя понимаю. Я могу стать тем, кто поймёт твои печаль, гнев и отчаяние. Только я способен на это. И я прощу тебя. Потому что я тебя...!
Но Синке.
Его греховная невинность по-прежнему отвергала его.
— Господин священник, мне не нужно ваше прощение. Ведь я действительно не сделала ничего плохого!
Он вздохнул.
— Синке, ты и впрямь такая своенравная! Я в жизни не встречал такой девчонки, как ты.
Глядя на него, страдающего так, словно он наглотался соленой воды, Синке лишь раздула маленькие ноздри и скорчила упрямую гримасу.
Самым жалким было то, что даже в этой пучине отчаяния он чувствовал себя безмерно счастливым.
Что еще могло бы причинять ему такие муки?
Только Синке, только она одна.
Только она могла заставить его возглавить стадо грешных зверей, выносить и претворить в жизнь дьявольский план, а когда всё пошло не по сценарию — корчиться в отчаянии; и только она умудрялась в ту же секунду вызвать у него улыбку одной лишь забавной гримасой.
От этого осознания он был настолько счастлив, что аж щемило под ложечкой.
Страдая, Квиэль всё равно улыбался.
— И к чему такие гримасы? Впрочем, это очаровательно.
Синке, молча смотревшая на него сверху вниз, выпрямилась во весь рост.
В этот миг внутри неё что-то начало медленно меняться. И Квиэль это почувствовал.
В её голубых глазах, всегда остававшихся безмятежно-ясными, загорелся резкий блеск. А на милом, вечно отстраненном личике проступило твердое, решительное выражение.
Квиэль широко распахнул глаза.
Словно прямо у него на глазах одно за другим разбивались тонкие цветные стеклышки. Тени, отражавшиеся в них, осыпались слой за слоем, и возникало чувство, будто он только теперь разглядел за ними реального человека.
И тут Квиэль всё понял.
Это и была настоящая Синке.
Она не была ни «греховной невинностью», порожденной его фантазиями, ни «непорочной шлюхой», которую он должен был спасти своими дьявольскими кознями.
Она была женщиной, которая на своих двоих вырвалась из оков предначертанной судьбы — пусть и угодив во множество ловушек, пусть и покрытая ранами, но сумевшая выбраться собственными силами, — и теперь твердо стояла на земле.
Синке произнесла до того четким голосом, что захватывало дух:
— Господин священник, прощайте.
Она развернулась.
В этот самый миг налетел ветер, и в воздухе закружилась сухая листва. На фоне золотого заката высохшие листья ослепительно сияли, словно были отлиты из чистого золота.
Он почувствовал, как к горлу подступил комок.
Синке.
Я звал тебя по имени тысячи, десятки тысяч раз.
А ты до сих пор не знаешь даже моего.
Его охватил непонятный, импульсивный порыв.
Он увидел её настоящую. И ему захотелось показать ей себя — себя истинного.
Квиэль снял с головы маску белого козла. Бросив её на землю, он снова окликнул девушку:
— Синке, наконец-то ты со мной поздоровалась.
Услышав его голос, Синке обернулась. Было видно, как её красивые глаза округлились от удивления.
Нервно сцепив руки, он ждал её реакции.
Он никогда никому не показывал своего настоящего лица, поэтому знал лишь две возможные реакции.
Либо сойти с ума от страха, как его мать, либо безумно цепляться за него, как отец.
Синке, казалось, тоже опешила. Потерев глаза тыльной стороной ладони, она широко распахнула их и отыскала его взглядом.
— Господин священник? Это вы?
Он кивнул.
— Да. Это я.
Синке.
Пожалуйста.
Прими меня.
Чувствуя, как во рту пересохло от жажды, он спросил:
— Синке. Каким ты меня видишь?
В ответ...
Синке лучезарно улыбнулась и ответила:
— Вы похожи на ангела.
Квиэль...
улыбнулся.
***
— На ангела, значит, Синке...
Оставшись один, он не мог скрыть возбуждения и бродил туда-сюда по заднему двору, даже не надев маску белого козла.
— Я совсем не такой. Но Синке, раз ты так считаешь... да, я могу им стать. Синке, как думаешь, на что я готов пойти, чтобы защитить тебя?
Он решил стать искренним, словно ангел. Сегодня ночью или завтра утром.
Но сперва нужно было морально подготовиться. И вино, которое он передал Синке, станет в этом отличным помощником.
Сегодня ночью он пойдёт к Синке. И будет охранять её покой в тёмном доме бандерши, где она уснёт в полном одиночестве.
Если она спросонья откроет глаза, он не станет, как раньше, петь ей колыбельную или убаюкивать, похлопывая по спине. Вместо этого он нежно коснётся её губ.
А потом признается во всём.
Скажет, что уже давно за ней наблюдает. Что горячо её жаждет и сладостно вожделеет. И попросит не бояться. Что всё это время ангелом, мирно оберегавшим её сон, был именно он.
И попросит назвать его по имени.
И остаться рядом с ним.
Хоть им и придётся жить в звериных масках, но за задним двором храма, в безлюдных полях и лесах, они смогут быть свободными.
Синке будет беззаботно распускать по ветру сияющие золотистые волосы, а он будет нервно придерживать вуаль, боясь, как бы её не сдуло...
Но так или иначе, они смогут хотя бы иногда гулять вместе под лучами тусклого солнца. Или под лунным светом, струящимся серебряной пылью.
Квиэль накинул на голову вуаль и взял в руки маску овцы. Затем с трепещущим сердцем зашагал в лес, навстречу Синке.
Возможно, эти мгновения были самыми счастливыми в его жизни.
Ведь надежда всегда сияет ярче всего за миг до того, как разобьётся вдребезги.
***
В комнате Синке было темно. Тёплый свет лился лишь из большой комнаты, которую раньше занимала Виня.
Оно и понятно, в большой комнате жить всяко лучше, чем в маленькой.
С такими пустяковыми мыслями Квиэль подошёл к окну, из которого лился свет. По крайней мере, так ему потом казалось.
На самом деле всё, что было до этого, слилось в размытое пятно. Потому что то, что произошло следом, ударило в него словно молния и сожгло дотла.
В тёплом свете мерно покачивались золотистые волосы Синке. И доносились тихие, слабые звуки, похожие на кошачье мяуканье.
Квиэль слегка поморщился. Почему-то ему стало щекотно в ушах.
Как бы там ни было, Синке, похоже, расчёсывала волосы. Иначе с чего бы им так колыхаться?
— А-ах... Ха-а... М-м... А-а-а!..
Расчёсывает волосы?
Издавая такие сладострастные стоны?
Тут к её голосу примешался посторонний шум.
— Синке... Синке!..
Незнакомый, низкий голос.
Голос мужчины.
Волосы Синке, мерно покачивавшиеся вверх-вниз, стали дёргаться всё яростнее.
— Х-м-м, ах, боже... Фу-ух, ха-ах, ах, так... очень... хорошо... А-ах!..
— Синке!..
Внезапно вынырнула огромная тёмная рука и сгребла её волосы. А затем одним махом откинула их в сторону, словно занавес, обнажив всё, что было скрыто под ними.
Её тело было настолько прекрасным, что грозило в одночасье выжечь его чувствительное зрение.
Кожа была безупречной и ослепительно белой, словно свежеприготовленный сыр, плечи и талия — хрупкими, а мягкие изгибы бёдер, сливающиеся с ровной линией спины, напоминали лютню.
Тёмная рука крепко вцепилась в её белоснежные ягодицы.
Обладатель этой руки с силой толкнулся снизу вверх. Тело Синке резко подбросило. И она издала пронзительный, высокий стон наслаждения.
Безудержно раскачиваясь и расцветая во всей красе, она походила на огромный цветок.
— А-а-а-а!..
Синке зарыдала, содрогаясь всем телом.
Совершенно забыв о Квиэле, утопая в неземном блаженстве. Охваченная экстазом, к которому он не имел никакого отношения.
Забыв о чудесном мгновении всего пару часов назад, когда на закате они открыли друг другу свои истинные лица. Задыхаясь от похоти, она расцветала без него, подобно махровому цветку, жадно впитывающему влагу через стебель.
Квиэль подумал, затаив дыхание:
Синке...
Тут явно что-то пошло не так, это какая-то ужасная ошибка.
Должно быть, мне снится самый кошмарный сон.
Но, словно разбивая его последнюю надежду, вынырнули тёмные руки и крепко обхватили её.
Это был мужчина, похожий на чёрного волка.
Мужчина, похожий на чёрного волка, посмел впиться в губы Синке — те самые губы, к которым Квиэль не смел даже прикоснуться. В ответ Синке обвила руками его шею и нежнейшим, сладостным голосом произнесла его имя:
— Ирфус.
И они снова сплелись в единое целое.
Квиэль истошно завопил.
Вернее, ему так лишь показалось. Слишком громкий крик просто не смог вырваться из узкого горла.
Беззвучно рыдая, он пошатнулся. Разорвал свою вуаль и начал рвать на себе белые волосы.
Невысказанный вопль метался во рту, обжигая язык расплавленной медью и стекая вниз по горлу. Он поджёг и без того растерзанное в клочья сердце, заставляя его полыхать.
Ему хотелось вцепиться пальцами в глазницы и вырвать себе глаза. Разодрать ногтями грудь и вытащить сердце. Распороть живот и выпотрошить все внутренности.
Чтобы разбросать всё, что было у него внутри, по их постели, словно ярко-красные лепестки.
Яростно выдирая волосы, Квиэль в безумии бросился прочь.
— А-а... А-а. А-а, а-а-а-а. А-а. А-а-а-а-а!
Придя в себя, он обнаружил, что лежит перед могилой бандерши, которую сам же и закопал. Поскольку могила была неглубокой, повсюду стоял удушливый смрад гниющего трупа.
Из могилы, хихикая, заговорила бандерша:
[Молодой священник! Вот потому-то и нужно было сразу заплатить Вине и купить эту девчонку.]
Квиэль отчаянно закричал:
— Я... я не хотел этого! А-а, если бы я её купил... если бы я своими руками превратил её в настоящую шлюху, деревенские звери накинулись бы на неё, как свора собак!
Копошащиеся в могильной земле опарыши посмотрели на него и недоумённо склонили головы.
— Господин священник, господин священник. Вы это сделали ради Красной Шапочки или ради себя?
— Вы же всё знали. Чтобы стать фальшивым спасителем, фальшивым богом Красной Шапочки, вам нужно было сперва бросить её в ад. Взрастить в ней столько ненависти, чтобы она совершила грех.
Квиэль издал дикий вопль:
— Заткнитесь! Заткнитесь, кому говорю!
Опарыши покачали головами, глядя на него.
— И в какой же момент всё пошло не так?
— Абсолютно всё!
— Изначальная посылка была неверной. Красная Шапочка всё-таки не совершала греха.
— Это Чёрный волк убил бандершу, тут и думать нечего. Вы только посмотрите на его огромные тёмные ручищи! От них так и разило кровью.
— Значит ли это, что Красная Шапочка любит этого Чёрного волка? И что она собирается уехать отсюда вместе с ним?
— Возможно, для Красной Шапочки это и есть счастье.
Из могилы клокочущим голосом проворчала Виня:
[Шлюхи всегда сбегают.]
Квиэль закричал:
— Заткнись!
Один из перепуганных опарышей пробормотал:
— Наверное, это всё-таки нельзя назвать любовью.
Огромная, размером с большой палец муха с жужжанием пролетела мимо и прошептала ему на ухо:
— Господин священник. На что вы готовы пойти ради этой девочки?
Словно выплёвывая собственные внутренности...
Квиэль разразился душераздирающим криком.
***
Походкой призрака Квиэль, пошатываясь, направился обратно к дому бандерши.
Синке и Чёрный волк крепко спали. На прикроватном столике стоял пустой бокал, а рядом с Чёрным волком, чей храп походил на громкое завывание, валялась пустая бутылка из-под вина.
Квиэль пинком отбросил массивную руку Чёрного волка, тяжело лежавшую на Синке, а затем потянул на себя белую простыню и укутал спящую девушку.
Словно пеленая новорожденного младенца, он бережно, чтобы она не замёрзла, укутал её с ног до головы и взял на руки. А затем покинул дом бандерши и направился прямиком в храм.
Несмотря на поздний час, в храме находились его звери.
Он скомандовал им:
— Появился Чёрный волк. Тот самый Чёрный волк, который прольёт реки крови и погубит всех нас. Я усыпил это злобное чудовище. Он сейчас в доме бандерши. Притащите его в храм. И сложите на площади костёр.
Квиэль зловеще, мертвенно-бледно улыбнулся.
— Это рай, созданный для нас, и я — верховный правитель этого места. И я сам его защищу.
