Контент удален!

Часть 1.

Глава 1.

Люти Макфи с трудом натянула тесную красную водолазку без рукавов, расправила ткань на ребрах и критически осмотрела себя в зеркале примерочной магазина «Уол-Март».

Она была почти хорошенькой, но в ее облике все еще чувствовалась какая-то подростковая незавершенность: гладкая кожа, усыпанная песочного цвета веснушками, щеки, с которых еще не сошел детский пух, и непослушные, пушистые волосы, не поддающиеся ни гелю, ни лаку. Узкие, почти мальчишеские бедра, а ступни казались слишком крупными для тонких лодыжек и хрупких ног.

Но хуже всего было то, и эта мысль посещала ее сегодня уже не в первый раз, что ее грудь, похоже, так и останется на стадии двух крошечных бугорков размером с грецкий орех. В лучшем случае мог бы помочь бюстгальтер с эффектом пуш-ап, но Люти сомневалась, что даже он способен сотворить чудо, на которое она так надеялась.

После того как ее выгнали из секции гимнастики, она наконец получила свободу в еде, могла есть что угодно, когда угодно и сколько угодно. И она принялась утолять свою страсть к картошке фри с сыром и соусом чили, шоколадным коктейлям, гамбургерам с двойной порцией мяса, кокосовому кремовому пирогу и банановым кексам с орехами, щедро намазанным теплым сливочным маслом.

Люти рассчитывала, что если наберет достаточно веса на свое худощавое, как у тростинки, тело, то сможет сменить подростковые лифчики на полноценный размер «А», а то и вовсе на двойку.

Но этого не произошло.

Ее вес увеличился со 48 до 50 килограмм, а размер одежды так и остался вторым. И, что было обиднее всего, лишние два кг ничуть не прибавили объема там, где это было нужно; впрочем, если подложить в лифчик подходящие носки, можно было имитировать хотя бы первый размер.

Одним из утешений за все те часы, что она проводила в спортзале до и после уроков, была полка в ее спальне, заставленная кубками, лентами и медалями — наградами за выступления на бревне. Марджи Холкомб, занявшая ее место, не удостоилась даже почетной грамоты. Вообще ни одной. Тренер Стебенс вступилась за неё, пойдя на конфликт со всем школьным советом, но, как и сама Лути, она с самого начала, с того самого дня, когда ложь начала расползаться по школе, из классов в раздевалки, из столовой на парковку, понимала: дело проигрышное. Почему? Да потому, что суперинтендант Холкомб был дедушкой Марджи Холкомб. Он полагал: если Лути лишится места в гимнастической команде, то его внучка заберет себе все награды. Разумеется, этот план провалился. Марджи была в лучшем случае посредственной гимнасткой, тогда как Лути — величайшей спортсменкой не только в Спирфише, но и во всей Южной Дакоте. Многие прочили ей участие в Олимпийских играх. Так родилась её самая первая мечта.

Когда судья впервые надел ей на шею ленту с золотой медалью, а тренер вручил букет роз, она получила всё, о чем когда-либо грезила.

Признание!

Но много месяцев назад её дисквалифицировали, и теперь, летом перед предпоследним классом, мечта об Олимпиаде окончательно умерла.

И это была мучительная смерть, совсем не та, что приходит тихо, ночью, мягко останавливая сердце и унося жизнь в безмятежном неведении.

Нет, эта смерть поражала своей внезапностью. Её оплакали. Похоронили.

Оплакали в одиноком молчании. Она исчезла. На смену ей пришла более приземленная цель. По правде говоря, это была уже не мечта, а скорее тоска по тому вниманию, которое другие девчонки получали, казалось, безо всяких усилий, популярные красотки с округлыми бедрами и грудью, подпрыгивающей при каждом движении, словно наполненные водой шарики. Понимая, что стать «новой Памелой Андерсон» ей вряд ли суждено, она решила, что готова довольствоваться меньшим.

Если уж нельзя положиться на одну лишь природу, можно ей немного «помочь»: перекрасить темные волосы в медовый цвет с золотистыми прядями, проколоть в ушах еще несколько дырок, а на шее сделать татуировку, парочку целующихся губ.

Может, даже вставить кольцо в нос. Но пока она не найдет способ выбраться из Спирфиша, Южная Дакота, вряд ли это произойдет. Она сняла водолазку, аккуратно сложила ее квадратом и сунула за пояс трусов. Только она успела застегнуть джинсы, как в дверь примерочной постучали.

— Занято! — крикнула она.

— Люти, пусти меня.

— Сейчас выйду, Флои, — отозвалась она, и в ее голосе прозвучали нотки раздражения.

— Открой дверь.

Люти натянула старый свитшот, расправила его на бедрах и отперла дверь.

Флои Саттерфилд, весившая под сто пятьдесят килограммов, заполнила собой весь дверной проем. Она давно махнула рукой на диеты, надеясь однажды сделать операцию по уменьшению желудка, как только удастся скопить денег. Но при ее пособии в четыреста долларов и двух ртах, которые нужно кормить, это было весьма призрачной перспективой.

— Мне нужно домой, — сказала Флои.

— Домой? Мы же только пришли!

— Мне нехорошо.

— Что еще стряслось? — с явным сарказмом переспросила Люти.

— Опять проклятая изжога. — Флои порылась в сумочке, достала упаковку «Тамс» и закинула в рот две таблетки. — Иди найди брата и жди меня у входа.

— Да откуда мне знать, где он?

— Где всегда, там и будет. Давай, шевелись.

Люти подождала, пока затихнет шлепанье резиновых шлепанцев Флои, и с силой захлопнула дверь. Она поправила свитшот и, убедившись, что никто не догадается о спрятанной в брюках водолазке, провела расческой по волосам и проверила, не размазалась ли тушь.

Она вышла из примерочной, неся в руках нелепую фланелевую ночную рубашку и твидовый пиджак — вещи, которые она использовала, чтобы скрыть водолазку от сотрудницы, следящей за кабинками. Не обращая внимания на требование Флои поторопиться, Лути направилась к стойке с журналами, вытащила пару изданий о кино, села на пол, скрестив ноги, и принялась листать страницы. Каждый раз, натыкаясь на фотографию Брэда Питта, она вырывала страницу, складывала её так, чтобы не помять лицо актёра, и убирала в сумочку.

Через пятнадцать минут она нашла своего брата Фейта в отделе электроники: он сидел за демонстрационным компьютером и пытался выяснить, кто придумал шнурки для обуви.

Хотя ему было всего одиннадцать, порой он казался Лути скорее стариком, чем ребёнком. Он носил толстые очки в проволочной оправе, переживал из-за глобального потепления и угрозы вымирания панд, а передвигался тише воды, ниже травы. Ему нравились клетчатые рубашки, пахта и старинные часы. А ещё у него была привычка постоянно ерошить волосы. Лути была уверена, что к окончанию восьмого класса он уже облысеет.

Большую часть времени он проводил за чтением или просмотром странных телепередач о маяках, римских банях, луговых собачках, Джеке Керуаке или империи кхмеров; темы, до которых никому другому не было ровным счётом никакого дела. А ещё он играл в одиночку, в «Тривиал Пёрсьют», «Эрудит» или «Боггл».

Насколько Лути было известно, друзей у него не было: его никогда не звали ни на ночёвки, ни в походы, ни даже на дни рождения. Да и сам он никогда не приглашал мальчишек туда, где они с Лути в тот момент жили.

Он часто уходил на долгие ночные прогулки, даже в дождь, а во сне нередко разговаривал на каких-то странных языках, которые Лути не могла распознать.

Лути ничуть не удивилась бы, если бы в будущем он стал пастухом.

— Нам пора, — сказала она.

— Я еще не закончил.

— Флои нас ждет.

— Я только что вышел в Сеть, Лути. Какая-то девчонка полчаса не отходила от компьютера.

— И что?

— Мне нужно еще несколько минут.

— Как хочешь. Но Флои будет в ярости. В жуткой ярости.

Уходя, Лути заметила, что несколько человек спешат к выходу из магазина, но она была слишком увлечена походом в отдел косметики, чтобы выяснять, что происходит.

Продавщица, раскладывавшая на полках крем для рук, подозрительно покосилась на Лути, когда та начала вынимать тюбики помады со стенда. Но тут подошли две девушки-подростка и принялись открывать флаконы в парфюмерном отделе — внимание продавщицы переключилось на них.

Лути выбрала оттенок «Молниеносный красный», зажала тюбик в ладони и, не спеша, перешла на другую сторону прохода, где незаметно сунула помаду в свою сумочку.

Внезапно по громкой связи раздалось: «Код "синий". Код "синий" у третьей кассы».

Услышав это, продавщица поспешила прочь, а Лути направилась к полкам с косметикой Мэйбелин. Она попробовала одни румяна, потом другие, нанося их на щеки, пока лицо не стало выглядеть так, будто на нем появились синяки.

В конце концов она остановилась на оттенке «Пурпурные сумерки», бросила его в сумочку и направилась к выходу, туда, где, как она знала, уже наверняка кипела от злости Флои.

Впрочем, шла она не одна. Мимо нее торопливо проходили люди; она увидела, что у одной из касс собирается толпа.

Громкая связь затрещала: «Внимание, покупатели! У третьей кассы срочно нужен врач. Э-э… есть ли в магазине врач?»

Мужчина в ковбойской шляпе задел Лути своей тележкой.

— Эй! Смотри, куда едешь! — крикнула она, но он даже не обернулся.

— Что случилось, Айда? — крикнул мужчина худощавой женщине, шедшей впереди.

— Говорят, какая-то женщина упала замертво прямо на кассе.

— Да ладно?!

— Давай же!

Люти только подобралась к краю толпы, как мимо нее, расталкивая людей, прошел паренек с детским лицом, в накрахмаленной синей рубашке и с бейджем сотрудника охраны.

— Кто-то умер? — спросила его худощавая женщина.

— Похоже на то.

— Не знаешь, кто это?

— Знаю только, что какая-то очень полная женщина.

В груди у Люти сжался тугой узел тревоги. Она окликнула Флои, но из-за шума и суматохи внутри, а также воя сирены снаружи, понимала: Флои ее не услышит.

Она попыталась пробиться вперед, но встречный поток людей был слишком плотным. Тогда она обошла толпу кругом, надеясь пробраться с другой стороны, — но никто даже не шелохнулся.

И тут она увидела полицейского, выходящего из дверей.

— Так, — крикнул он. — А ну-ка, расступитесь, дайте пройти!

Толпа притихла и раздалась в стороны, пропуская полицейского, который, работая плечами, проложил себе путь внутрь. Люти пристроилась следом за ним.

И в этот момент она увидела Флои.

Падая, Флои завалилась набок и врезалась в стеллажи с батарейками, одноразовыми зажигалками, телепрограммами и сладостями — все это теперь валялось вокруг нее на полу. Голова была вывернута под таким углом, что это причиняло бы невыносимую боль, если бы она еще была способна ее чувствовать, а очки сползли на щеки. Рот застыл в форме идеального «О», словно она собиралась свистнуть, а на нижней губе прилипли крошки таблеток от изжоги, которые она, судя по всему, жевала перед смертью.

Её пальцы, унизанные кольцами со стразами, всё ещё сжимали экземпляр журнала  за который она только что заплатила.

Полицейский опустился на колени рядом с её неподвижным телом и, просунув пальцы в складки кожи на шее, попытался нащупать пульс. Затем он склонился над ней и приложил щеку к её приоткрытому рту. Через мгновение он выпрямился, стараясь не замечать мочу, пропитавшую промежность синих полиэстеровых брюк Флои и растекающуюся лужицей под её ягодицами.

Он поднялся и повернулся к кассиру.

— Вы знаете, кто она? — спросил он.

Кассирша покачала головой.

— Но я видела её здесь раньше.

Затем он обратился к толпе вокруг.

— Кто-нибудь из вас знает эту женщину?

Собравшиеся вытянули шеи, ожидая ответа.

— Есть здесь кто-нибудь, кто пришёл с этой женщиной? — громко спросил он.

И тогда тихо, едва слышным шёпотом, Лути отозвалась:

— Я знаю.