Казалось, весь мир сговорился, чтобы поиздеваться над Хё Син. Страна рухнула, родители её бросили, а стоило ей вспомнить о своей участи служанки, обречённой на вечные побои и унижения, как внутри словно разгоралось адское пламя.
— Думаешь, выберешься за пределы Чосона и перестанешь быть рабыней?
Самым большим поленом, брошенным в это пекло, несомненно, был холодный взгляд молодого господина, Юн Сан Ёна. Его аристократическое высокомерие, когда он смотрел сверху вниз, словно снисходя до жалкого ничтожества. Недовольный взгляд, ясно дававший понять: он делает ей великое одолжение, просто замечая её существование.
А каково было смотреть, как он небрежно щипает струны скрипки бледными, сильными пальцами? Всякий раз, когда этот ранимый и невыносимо холодный музыкант яростно взмахивал смычком, Хё Син приходилось изо всех сил игнорировать томящее пламя, разгорающееся глубоко внутри.
— Да куда я денусь от своей рабской доли. Буду сидеть здесь, пока не стану призраком этого дома.
Если она отвернётся от этого жестокого мира, утихнет ли бушующий внутри огонь? Может, если просто взять и умереть, это горькое пламя наконец погаснет? Хё Син мечтала лишь об одном — стереть себя из этого мира.
— …Как знаешь.
И он даже не подозревал, что крошечная искра, вырвавшаяся из её груди, уже перекинулась на него и в одно мгновение вспыхнула ревущим пожаром.
