Прошло уже шесть дней с тех пор, как Элиас в последний раз смог нормально посрать, а ведь при обычных обстоятельствах он вряд ли ожидал, что подобная проблема займёт столько его мыслей.
Запор хотя бы был понятен. Это было неприятно и временами неловко, но человечество сталкивалось с ним достаточно долго, чтобы существовало обнадёживающее количество решений, большинство из которых можно было купить в аптеке, не объясняя никому подробностей. Проблему Элиаса описать было куда сложнее, главным образом потому, что он до сих пор не решил, можно ли вообще разумно считать происходящее с ним проблемой пищеварения.
Дерьмо из его тела вышло. Это он был готов подтвердить. Просто попасть в унитаз оно отказалось.
Элиас ещё некоторое время сидел, опершись локтями на колени, смотрел на светлый туалет под собой и пытался понять, что именно пошло не так. Комната была настолько маленькой, что его колени почти касались противоположной стены, а утренний свет, проникавший через узкое окно над ним, ещё не достиг пола. Где-то за дверью шумела вода и несколько человек наперебой разговаривали на одном из множества языков, с которыми Элиас столкнулся за последние шесть дней. Ни один из них пока не проявил любезности и не стал понятнее.
Он посмотрел вниз. Вот оно, лежит на полу неподалёку от унитаза, словно нарочно решив оказаться как можно менее полезным.
Несколько секунд Элиас просто смотрел на него, пытаясь восстановить события, приведшие именно к такому результату. Самым очевидным выводом было то, что где-то между выходом из его тела и попаданием в туалет, законы, управлявшие его взаимодействием с обычной материей, перестали действовать. Эта проблема была не совсем новой. Почти целую неделю Элиас со всё возрастающим раздражением обнаруживал, что мир выработал крайне непоследовательное отношение к его существованию.
Некоторых вещей он мог касаться. Некоторых — нет. Иногда стена оставалась твёрдой, пока внезапно не переставала токовою быть, а иногда Элиас мог поднять предмет, только чтобы спустя несколько секунд тот провалился сквозь его руку. Особенно капризными были двери, словно петлям и ручкам предоставили независимое право решать, желают ли они сегодня с ним сотрудничать.
С едой всё было хуже. А с водой ещё хуже. И, судя по всему, пищеварительная система тоже не избежала того процесса, который сделал всё остальное в его жизни настолько излишне сложным.
— Так, — тихо произнёс Элиас.
Слово достигло только его собственных ушей и больше ничьих. По крайней мере, в этом он уже успел убедиться.
Голос у него по-прежнему работал совершенно нормально. Элиас чувствовал движение горла и слышал издаваемые звуки, вот только никто другой, похоже, услышать их не мог. На второй день пребывания здесь он встал рядом с мужчиной, разгружавшим ящики с телеги, и почти минуту кричал ему прямо в ухо. Мужчина продолжал работать с достойной восхищения сосредоточенностью, лишь изредка останавливаясь, чтобы вытереть лоб, а Элиас тем временем постепенно исчерпал все разумные варианты фразы «Ты меня слышишь?».
К концу эксперимента мужчина так и не заметил его, зато Элиас выучил несколько новых слов на незнакомом языке, большая часть которых, судя по всему, имела какое-то отношение к весу ящиков.
Он снова посмотрел на унитаз. Потом на пол. В жизни бывают моменты, когда человеку приходится признать, что дальнейшее наблюдение ситуацию уже не улучшит. Вероятно, это был именно такой случай.
Элиас осторожно поднялся и поправил пояс брюк, стараясь без необходимости вниз не смотреть. То, что он прекрасно чувствовал холодный пол под ногами, но при этом оказался неспособен воспользоваться унитазом по назначению, всё меньше походило на медицинскую проблему и всё больше на личное оскорбление со стороны самой реальности.
Он наклонился и осмотрел унитаз. Он был сделан из какого-то светлого гладкого материала, напоминавшего фарфор, но всё же не являвшегося им. Впрочем, Элиас никогда особо не разбирался в керамике и поэтому решил, что сейчас начинать тоже не стоит. Деревянная крышка держалась на двух тусклых металлических петлях, а под ободком виднелся узкий канал, в котором собралась вода.
Он протянул руку и прижал два пальца к стенке бочка. Примерно полсекунды материал ощущался холодным, после чего пальцы начали в него погружаться, и Элиас так резко отдёрнул руку, что едва не потерял равновесие.
Какое-то мгновение ничего не менялось. Затем поверхность бочка медленно вернулась в нормальное состояние, словно материал просто вспомнил, как ему положено себя вести. Там, где сквозь него прошли пальцы, не осталось ни следа.
Элиас посмотрел на руку, один раз согнул пальцы и перевернул ладонь. С ней всё было в порядке. Во всяком случае, ничего видимого. Он снова посмотрел в унитаз.
— Великолепно.
Слово растворилось в маленькой комнате. Элиас вздохнул и потянулся к сливу.
Первая попытка закончилась неудачей. Пальцы беспрепятственно прошли сквозь ручку так, словно та была сделана из дыма. Смириться с этим было бы проще, если бы ручка не была вполне явно прикреплена к совершенно настоящему унитазу. Он попробовал снова, сосредоточившись на ощущении материала под рукой. Это стало одним из его методов, хотя никаких доказательств того, что он действительно помогал, у Элиаса не было. Иногда, если он ожидал, что предмет окажется твёрдым, тот таким и становился. А иногда полностью его игнорировал.
Со второй попытки пальцы сомкнулись на ручке. Элиас замер. Короткое, но обнадёживающее мгновение ничего не происходило. Затем он потянул. Ручка опустилась наполовину, после чего хватка исчезла, и пальцы проскользнули прямо сквозь механизм. Ручка с тихим щелчком вернулась на место. Элиас так и остался стоять с вытянутой рукой.
Снаружи кто-то засмеялся. Звук донёсся из коридора за дверью, следом послышались шаги и новый всплеск разговора. Теперь Элиас уже мог различать отдельные голоса, даже если не понимал слов. Один принадлежал пожилой женщине с настолько громким смехом, что поначалу он решил, будто на неё напали. Другой — молодому мужчине, который говорил очень быстро и, похоже, был неспособен закончить хотя бы одно предложение, не будучи кем-нибудь перебитым.
Вероятно, оба жили здесь уже несколько дней. Элиас знал это потому, что наблюдал за ними. Поначалу не специально. Просто когда тебя никто не видит, возможностей чем-то заняться остаётся не так уж много. В конце концов наблюдать за другими людьми становилось трудно избежать.
Он ходил следом за путешественниками по улицам, стоял на рынках, слушая разговоры, которых не понимал, и провёл неприлично много времени, сидя по углам различных зданий исключительно потому, что там имелись стулья. Он уже выяснил, где люди покупали еду, где спали, какие дороги становились особенно людными в определённое время суток и какие районы города затихали после захода солнца.
Названия города он всё ещё не знал. Надписи встречались повсюду: их высекали на камне, рисовали над входами в лавки и печатали на листах бумаги, но символы ничего для него не значили. Они не походили ни на один знакомый ему алфавит, хотя с каждым новым днём это обстоятельство впечатляло всё меньше.
Факт оставался фактом: он находился где-то, где его никто не знал, среди людей, которых он не мог понять, и с которыми не мог поговорить, в городе, название которого не мог прочитать. А теперь ещё и стоял в туалете, пытаясь договориться с унитазом.
Элиас ещё раз взглянул на пол.
— Нет, — решил он.
Некоторые загадки вполне могли подождать. Он переступил через свидетельство своего утра и направился к двери.
Замок нормально ему не подчинялся. Когда Элиас пытался повернуть механизм, рука могла пройти прямо сквозь него, а потому уже не раз он просто проходил через запертую дверь вместо того, чтобы тратить десять минут на попытки убедить себя, что это не самая тревожная вещь из всего, что он когда-либо делал.
Но сама дверь была другой проблемой. Элиас положил ладонь на дерево. Ничего не произошло. Он толкнул. Пальцы исчезли в поверхности. Элиас выдернул их, немного подождал и попробовал снова.
— Ну же.
Вторая попытка дала тот же результат. Элиас уставился на дверь. Та ответила ему всей пассивной враждебностью неодушевлённого предмета, который уже достаточно ясно дал понять, что сотрудничать не намерен. Элиас прислонился лбом к дереву. На секунду оно осталось твёрдым. Затем голова начала проходить сквозь него. Элиас немедленно отступил.
— Ладно.
С четвёртой попытки дверь открылась. Элиас уже перестал пытаться понять почему.
Где-то к третьему дню он решил, что наступает момент, когда научный подход становится менее полезным, чем простое запоминание того, какие вещи в последнее время соглашались вести себя прилично.
Коридор за дверью был узким и тёплым, с грубо оштукатуренными стенами и несколькими дверями по обе стороны. К потолку был прикреплён ряд небольших светильников, в каждом из которых ровно горело бледно-голубое пламя без какого-либо видимого источника топлива. Элиас видел их уже достаточно часто, чтобы больше не останавливаться и не пялиться, хотя в первый раз всё было иначе.
В первый раз он простоял под одним из таких светильников почти десять минут. А потом решил его потрогать. Закончилось это не очень удачно.
Из-за поворота показалась женщина со стопкой сложенных полотенец в руках и пошла прямо на него. Элиас машинально отступил в сторону, хотя необходимости в этом не было. Он понял это ещё в первый день, когда бежавший по улице ребёнок прошёл прямо сквозь его ноги и продолжил бежать, даже не сбавив скорости.
Женщина прошла сквозь его плечо. Элиас обернулся и проводил её взглядом.
— И тебе доброе утро, — сказал он, наблюдая, как она исчезает за углом.
Элиас ещё немного постоял на месте, а затем пошёл следом, потому что, несмотря на всё случившееся за последние шесть дней, плана получше у него пока не появилось.
Нужно было понять, где он находится. И, что гораздо важнее, найти способ вернуться домой.
Вторая проблема была значительно сложнее первой, хотя Элиас подозревал, что отчасти это объяснялось тем, что последние шесть дней он подходил к обеим в неправильном порядке. Не имело особого смысла искать дорогу домой, пока он даже не понимал, что это за место, и ещё меньше смысла было спрашивать у людей дорогу, если он не мог ни поговорить с ними, ни понять их ответы.
Поэтому пока Элиас решил наблюдать. План, конечно, был не как швейцарские часы, но другого у него не было. А узнать он успел на удивление много.
Город был большим, хотя насколько именно, Элиас понятия не имел. Он простирался далеко за пределы исследованных им улиц: вдали по склонам поднимались здания, а через нижние районы текла река, исчезавшая за рядом складов. Однажды Элиас пошёл вдоль неё, главным образом потому, что решил, что вода рано или поздно должна привести его к чему-нибудь полезному. Но после нескольких часов ходьбы он обнаружил себя возле моста, забитого торговцами и повозками, и пришёл к выводу, что понимает происходящее ничуть не лучше, чем в начале пути.
Из города вели дороги. Это было очевидно.
По ним постоянно кто-то приезжал и уезжал, а значит, где бы он ни оказался, это явно не было изолированным поселением.
Проблема заключалась в том, что никто из этих людей, похоже, не направлялся туда, что Элиас мог бы узнать.
Он подумывал последовать за какой-нибудь крупной группой за город, но отказался от этой идеи, когда понял, что никак не сможет определить, едут ли они куда-нибудь, где ему будет от этого польза, или просто направляются в другое место, название которого он не способен произнести.
Ещё Элиас рассматривал возможность украсть лошадь. Эта мысль продержалась меньше минуты.
Помимо очевидных моральных возражений, весь его опыт общения с лошадьми ограничивался тем, что в детстве он ровно два раза сидел верхом, и ни один из этих случаев не закончился особенно удачно. К тому же оставался вопрос, сможет ли лошадь вообще его увидеть.
Выяснять Элиас не захотел. Поэтому самым безопасным вариантом оставалась ходьба. Он отошёл от гостиницы и вышел на улицу.
Элиас уже привык держаться у края дороги. Необходимости в этом не было, поскольку люди просто проходили сквозь него, если оказывались прямо у него на пути, но привычка уступать дорогу каким-то образом пережила утрату его физического присутствия. Даже смирившись с тем, что такое теперь возможно, стоять неподвижно, пока незнакомец проходит прямо сквозь твою грудь, было душевно неприятно.
Город вокруг него уже просыпался.
Над лавками распахивали ставни, на улицу выкатывали телеги, а торговцы раскладывали товары под яркими навесами. В воздухе смешались запахи вчерашнего дождя, лошадей, дыма и чего-то сладкого, что готовили неподалёку.
Уловив этот запах, Элиас замедлил шаг. Он снова проголодался. Это становилось особенно раздражающей частью происходящего.
Чувство голода никуда не исчезло, хотя ничто из съеденного, похоже, не могло остаться внутри него. Он пробовал хлеб, фрукты, мясо и нечто достаточно похожее на выпечку, чтобы внушить доверие. Выпечка оказалась превосходной на вкус, после чего провалилась сквозь его тело и упала на пол.
После этого Элиас больше не пытался. По крайней мере, пока. Впереди улица расширялась, а людей становилось всё больше. Элиас узнал этот район по предыдущим прогулкам. Его настоящего названия он так и не выяснил, но начал называть его про себя рынком, потому что рынком он и был.
Кроме того, это было самое близкое к источнику информации место из всех, что ему удалось найти. Если Элиас собирался понять, что это за место, то начинать следовало здесь.
К тому моменту, когда Элиас добрался до рынка, улица стала значительно шумнее, чем он помнил по предыдущему визиту. В первый раз здесь было спокойнее — возможно, он пришёл слишком рано, а возможно, был настолько занят более насущной проблемой, пытаясь понять, умер ли он, что не сумел толком оценить происходящее вокруг. Теперь пространство между зданиями заполнили люди, телеги и торговцы, раскладывавшие товары под деревянными навесами, а каждые несколько секунд кому-нибудь приходилось прижиматься к стене, чтобы пропустить повозку.
Элиас по возможности держался у края улицы.
Разумеется, необходимости в этом не было. За шесть дней он уже привык к тому, что никто его не видит, поэтому стремление обходить людей служило скорее его собственному комфорту, чем их удобству. Когда кто-нибудь шёл прямо на него, Элиас всё равно машинально отступал, а уже потом вспоминал, что никакой опасности столкновения никогда и не было. Он даже перестал извиняться, когда люди проходили сквозь него, хотя само ощущение оставалось достаточно неприятным, чтобы предпочитать не задумываться слишком внимательно о том, что именно оно означало.
Удовлетворительного объяснения происходящему у Элиаса по-прежнему не было.
Самым очевидным вариантом казалось то, что он каким-то образом стал бестелесным, но это порождало больше вопросов, чем ответов. Он чувствовал землю под ногами. Чувствовал запах еды, которую готовили в окружающих лавках. Ощущал вкус пищи, хотя его организм, видимо, решил, что пищеварение теперь является необязательной функцией. Он уставал, хотя сон больше не восстанавливал его так, как прежде.
И всё же Элиас не отбрасывал тени, не отражался в стекле и вообще не оставлял никаких физических доказательств того, что занимает пространство, через которое проходит.
Элиас всегда считал себя достаточно практичным человеком. Сверхъестественные объяснения обычных явлений его никогда особенно не интересовали, отчасти потому, что обычные явления редко в них нуждались, а отчасти потому, что объяснение, способное объяснить абсолютно всё, по его мнению, на деле было не таким уж объяснением. К сожалению, последние шесть дней делали прежние стандарты всё труднее поддерживать.
Проходя мимо фруктового прилавка, Элиас замедлил шаг. Торговец разложил товар с почти нелепой аккуратностью: маленькие жёлтые плоды были сложены пирамидками, а крупные лежали в деревянных ящиках под столом. Большинство выглядело достаточно знакомо, чтобы Элиас мог их распознать, но одного сорта он никогда раньше не видел: тёмную кожицу покрывали тонкие синие прожилки, начинавшие словно пульсировать, стоило на них попасть солнечному свету.
Элиас решил, что недостаточно любопытен, чтобы выяснять, съедобны ли они. Это решение имело мало общего с осторожностью и гораздо больше — с его предыдущими экспериментами.
Еда, как выяснилось, была одной из наиболее раздражающих особенностей его нынешнего состояния. Вкус он чувствовал совершенно нормально. Первая попытка даже принесла ему короткое, почти ошеломляющее облегчение, потому что яблоко, украденное с рыночного прилавка, оказалось на вкус именно таким, каким яблоку и полагалось быть. Оно было хрустящим и сладким, и несколько секунд Элиас позволял себе верить, что хотя бы одна небольшая часть его организма продолжает работать нормально.
А потом яблоко провалилось сквозь него. Ни боли, ни тошноты, ни ощущения рвоты. Оно просто перестало находиться внутри его тела и появилось на земле у ног.
Элиас долго на него смотрел. После этого попробовал хлеб. Потом мясо. Потом что-то похожее на выпечку. Результаты оказались достаточно стабильными, чтобы в конце концов он решил, что сможет прожить без еды, пока не разберётся в происходящем, хотя постоянное чувство голода намекало, что случившееся с ним на аппетит не распространялось. Элиас продолжил путь.
В нескольких прилавках впереди спорили двое торговцев, и хотя Элиас не понимал ни единого слова из того, что они говорили, всё равно невольно замедлил шаг. Проведя шесть дней среди разговоров, которые могли с тем же успехом быть простым шумом, он обнаружил, что его странным образом начали интересовать те мелочи, которые он всё ещё мог понять без знания языка.
Пожилая женщина за прилавком прижимала к груди деревянную коробку, а молодой мужчина раз за разом указывал на неё пальцем. Он говорил быстро и, похоже, с каждой фразой раздражался всё сильнее, тогда как женщина отвечала тоном человека, который уже несколько раз слышал ту жалобу, с которой он к ней приставал.
Элиас понятия не имел, из-за чего они спорили. Возможно, из-за коробки, денег, какой-нибудь прошлой сделки или вообще чего-то совершенно другого. Но общая структура разговора была достаточно знакомой.
Мужчина говорил. Женщина перебивала. Он указывал на коробку. Она качала головой. Он раздражённо вскидывал обе руки. Она что-то произносила, после чего он снова их опускал.
Элиас невольно улыбнулся. Некоторые вещи, похоже, не терялись при переводе.
В конце концов мужчина что-то пробормотал и ушёл, а женщина проводила его выражением человека, только что выигравшего спор, в победе в котором ни секунды не сомневался. После этого она тут же вернулась к прилавку и принялась поправлять товар, словно ничего не произошло.
Элиас ещё немного задержался и продолжил путь. Язык становился проблемой.
Он ожидал, что будет трудно, но недооценил, насколько полной окажется изоляция без возможности что-либо понять. Ни одного знакомого слова, за которое можно было бы зацепиться, ни одной читаемой вывески, ни одного разговора, который получилось бы подслушивать и понемногу разбирать. Даже письменность была бесполезна. Элиас пытался перерисовывать отдельные символы в найденный в гостинице блокнот, надеясь, что постоянное повторение поможет заметить закономерности, но спустя несколько часов выяснил только одно: один из знаков встречался подозрительно часто.
Он мог означать «и». Мог означать «хлеб». А мог — «кровожадный маленький козёл». Без какой-либо точки отсчёта узнать было невозможно.
Вместо этого Элиас начал запоминать отдельные звуки. Одно слово часто произносили при передаче монет. Другое, похоже, использовали, когда кто-нибудь входил в магазин. Третье он несколько раз слышал от детей, обычно непосредственно перед тем, как те убегали от обращавшегося к ним взрослого.
Ни одному из них Элиас не стал приписывать значение. За последнюю неделю он достаточно узнал о предположениях, чтобы больше на них не полагаться.
На следующем прилавке стояли стеклянные бутылки с разноцветными жидкостями, и Элиас снова остановился, хотя уже несколько раз видел нечто подобное.
С содержимым бутылок было что-то не так. Не в том смысле, что оно выглядело опасным, хотя Элиас уже начинал понимать, что в этом месте опасность вообще являлась плохим критерием. Просто жидкости вели себя совсем не так, как полагается жидкостям.
Бледно-зелёная субстанция медленно ползла вверх по внутренней стенке одной бутылки, а затем стекала обратно, хотя стекло оставалось совершенно неподвижным. В другой находилось что-то похожее на дым, только оно не покидало бутылку и складывалось в тонкие спирали всякий раз, когда торговец её передвигал.
А потом было синее пламя. Элиас наклонился ближе. Фитиля не было. Он проверил ещё раз, потому что его мозг, видимо, решил, что отказ верить собственным глазам теперь считается научным методом. Пламя определённо горело внутри бутылки. Никакого видимого топлива, никакого механизма и никакого очевидного объяснения тому, почему само стекло не плавилось.
За прилавком молодая женщина раскладывала маленькие бутылочки по деревянным лоткам. Когда рукав Элиаса задел большую бутылку и та качнулась, девушка заметила движение и тут же протянула руку, придерживая её.
Её взгляд проследил за бутылкой. Затем она огляделась. На короткое и совершенно нелогичное мгновение Элиас подумал, что она увидела его. Но нет. Взгляд прошёл прямо сквозь него и снова остановился на бутылке. Девушка что-то сказала пожилому мужчине рядом и вернулась к своему занятию.
Элиас несколько секунд не двигался. Наверное, так было даже лучше. Он уже достаточно времени потратил на проверки того, могут ли люди каким-нибудь образом его воспринять, и ответ становился удручающе однозначным. Они не слышали его, не видели и, насколько он мог судить, даже не чувствовали.
При обычных обстоятельствах такая проблема заняла бы его на несколько дней. Собственно, она и занимала его несколько дней. Просто особых успехов он не добился. Женщина подняла бутылку с пламенем и вынула пробку.
Элиас стал наблюдать гораздо внимательнее, чем планировал. Она налила одну каплю жидкости в маленький стакан. Пламя исчезло.
Женщина выпила содержимое. Элиас ждал. Ничего не произошло. Она слегка поморщилась, что-то сказала стоявшему рядом мужчине и поставила стакан. И всё. Ни взрыва, ни дыма, ни внезапного превращения. Что бы эта жидкость ни должна была делать, её действие явно было недостаточно впечатляющим, чтобы прерывать обычное утро на рынке.
Элиас пошёл дальше, хотя ещё раз оглянулся, прежде чем толпа скрыла прилавок из виду.
Первые несколько дней он очень старался найти другое объяснение увиденному. Неизвестная технология, необычная химия, оптические трюки и ещё несколько вариантов, в которых ему было бы стыдно признаться вслух, даже если бы рядом находился кто-нибудь способный его услышать.
Но ни один из них не объяснял всего. Элиас видел, как вода течёт вверх. Видел, как ребёнок заставляет монету исчезнуть между пальцами. Видел женщину, которая прикоснулась к каменной стене, после чего по ней расползлась светящаяся линия, похожая на трещины в стекле. А вчера днём он видел птицу, остановившуюся прямо в воздухе. Её крылья тоже перестали двигаться, и несколько секунд она просто висела на месте, а затем полетела дальше, словно ничего необычного не произошло.
Остаток дня Элиас потратил на попытки убедить себя, что неправильно понял увиденное. Теперь он начинал подозревать, что отрицание вряд ли окажется особенно продуктивным.
За последние два дня слово «магия» всё чаще всплывало у него в мыслях.
Элиасу оно не нравилось. Слишком широкое. Слишком удобное. Магией можно было объяснить что угодно, а значит, по сути, не объяснить ничего. Если бы кто-нибудь сказал ему, что машина работает за счёт магии, Элиас всё равно захотел бы узнать, что именно эта машина делает, откуда получает энергию и почему при разных условиях ведёт себя по-разному.
Назвать что-нибудь магией означало лишь отодвинуть вопрос на один шаг назад. К сожалению, альтернатива, похоже, каждое утро оказывалась прямо перед ним и упорно отказывалась исчезать.
Элиас продолжил путь к центру рынка.
Чем ближе он подходил к площади, тем плотнее становилась толпа. Ему приходилось лавировать между людьми, хотя никто из них даже не подозревал, что он это делает. Мимо пробежала девочка с деревянной игрушкой в форме птицы. Та парила в нескольких сантиметрах над её ладонями, а девочка старалась за ней поспевать. Неподалёку женщина спорила с торговцем о цене чего-то, чего Элиас не смог распознать, а под навесом сидел мужчина и гладил зверька, похожего на маленькую лису с двумя хвостами.
Никто никак не реагировал. Пожалуй, именно это и было самым странным.
Эти люди жили не в мире, где невозможное изредка случалось и заставляло всех вокруг останавливаться и глазеть. Невозможное, похоже, было частью обычной ткани жизни. Люди ходили на работу, покупали еду, жаловались на цены и торопились домой в окружении вещей, которые, по мнению Элиаса, должны были остановить работу целого научного учреждения.
Добравшись до центра площади, он увидел фонтан, который уже замечал два дня подряд.
Тот был сложен из светлого камня, с широкой круглой чашей и столбом воды, поднимавшимся из центра. Вода взмывала на несколько метров вверх, после чего плавно изгибалась и снова опускалась в чашу, образуя непрерывную петлю.
Элиас уже осматривал фонтан. Теперь осмотрел снова. Механизма по-прежнему не было.
Он один раз обошёл фонтан, потом второй, ища трубы, скрытые опоры или хоть что-нибудь ещё, способное объяснить увиденное. Ничего очевидного не нашлось. Наконец, не без внутреннего сопротивления, Элиас протянул руку и поместил её в поток.
Вода прошла между пальцами. Она была холодной. Ощущение оказалось настолько обычным, что Элиас простоял так дольше, чем собирался, глядя на собственную руку, сквозь которую продолжала течь вода.
На мгновение он вспомнил другую раковину, другое утро, другую жизнь, в которой его беспокоили вещи, теперь казавшиеся почти постыдно незначительными. Он без всякого усилия мог представить знакомые очертания комнаты, вспомнить шум льющейся воды, пока кто-то двигался у него за спиной, и почти услышать голос, когда-то бывший настолько обычной частью его утра.
Он убрал руку. Воспоминание исчезло с той же жестокостью, с какой появилось.
После этого Элиас ещё немного постоял у фонтана, наблюдая, как вода поднимается и опускается по своему невозможному непрерывному кругу. Наверное, этому было какое-то объяснение. Он повторял это себе уже шесть дней, хотя где-то по дороге смысл этой фразы изменился. Поначалу она успокаивала. Теперь всё больше походила на упрямство.
В конце концов Элиас отошёл от фонтана и оглядел площадь.
Если он хотел узнать, где находится, способов сделать это было не так уж много. Очевиднее всего было бы кого-нибудь спросить, но для вопроса требовалось, чтобы другой человек хотя бы мог тебя услышать, а даже если кто-нибудь здесь внезапно приобрёл бы способность заметить существование Элиаса, он всё равно не понял бы ни слова из ответа.
Значит, письменная информация. Карты. Книги. Объявления. Что-нибудь, способное сообщить ему хоть что-то без необходимости настоящего разговора.
План был не очень удачным, но за шесть дней Элиас усвоил, что плохой план обычно полезнее, чем стоять на месте в ожидании хорошего.
После рынка улицы стали тише, хотя Драувелл, или как там на самом деле назывался этот город, похоже, в принципе не умел быть полностью безмолвным. Где-нибудь обязательно раздавались шаги, из открытых окон доносились голоса, по неровным камням грохотали колёса, а на крышах кричали птицы, насчёт полной естественности которых Элиас пока ещё не определился. За последние шесть дней город успел наполниться таким количеством мелких, постоянно звучащих шумов, что сама тишина, скорее всего, показалась бы ему подозрительнее.
Элиас даже начал узнавать отдельные районы, хотя, пожалуй, это было слишком щедрое определение для способности регулярно теряться, а затем каким-то образом снова выходить к знакомым местам. Была пекарня с синими ставнями неподалёку от рынка, статуя мужчины, лицо которого почти полностью стёрлось от времени или непогоды, и один конкретный переулок, где кто-то, по всей видимости, кормил откровенно неразумное количество кошек. В первый день Элиас трижды проходил мимо этого переулка и до сих пор не мог решить, принадлежали ли кошки кому-нибудь или просто объявили улицу своей территорией.
А вот большое каменное здание в конце дороги он видел впервые.
Элиас обратил на него внимание, потому что буквально несколько мгновений назад внутрь вошли двое людей со стопками книг. Он тут же решил, что чем бы ни являлось это здание, был по крайней мере неплохой шанс, что внутри найдётся информация.
Этого было немного, но информация стала редкостью. Элиас остановился под вывеской над входом и поднял голову.
Высеченные в камне символы оставались совершенно бесполезными.
Они были сложнее надписей на большинстве лавок: длинные плавные линии сочетались с небольшими геометрическими знаками, расположенными вплотную друг к другу. Насколько знал Элиас, это могло быть название здания, указание на то, чему здесь обучали, или предупреждение о запрете входить внутрь с домашним скотом. Отличить один вариант от другого он не мог.
Но люди входили туда с книгами. Этого было достаточно.
Из дверей вышла женщина, быстро о чём-то говорившая со своим спутником. Элиас по привычке шагнул в сторону, а на середине движения вспомнил, что никакой необходимости в этом нет. Она всё равно прошла бы прямо сквозь него, что мгновением позже и произошло, даже не заставив женщину остановиться.
Элиас проводил её взглядом. Наверное, у невидимости были свои преимущества. Вспоминались они всё хуже, но он был уверен, что какие-нибудь да существовали. Когда внутрь вошла ещё одна группа, Элиас последовал за ними.
В здании оказалось прохладнее, чем на улице, а шум города почти сразу остался позади. Голоса всё ещё разносились по коридорам, но здесь они звучали тише, лишь время от времени перемежаясь эхом шагов по камню или скрежетом отодвигаемого стула. Несколько человек сидели за длинными столами у окон, разложив перед собой бумаги, а другие ходили между комнатами с книгами или деревянными ящиками, настолько тяжёлыми на вид, что приходилось держать их обеими руками.
Элиас остановился в вестибюле и огляделся.
Книги. Очень много книг. На короткое и даже немного неловкое мгновение он почувствовал нечто похожее на облегчение. А потом его настигла реальность. Точно. Он не умел читать.
Элиас вздохнул и всё же направился к ближайшему стеллажу.
Книги сильно различались по возрасту и состоянию. Некоторые явно переплели совсем недавно: чистые обложки украшали узоры, казавшиеся почти чрезмерно сложными для обычного использования. Другие выглядели так, будто пережили несколько поколений пренебрежительного обращения и никого за это не простили. Элиас вытащил одну книгу с полки и открыл её, уже зная, что там увидит, и всё равно испытывая лёгкое разочарование, когда перед ним снова предстала уже знакомая проблема.
Письменность ничего ему не говорила. Элиас перевернул страницу, потом ещё одну, позволяя взгляду скользить по символам со смутной надеждой, что шесть дней постоянного контакта с ними каким-то чудом сделали письменность понятной, пока он спал.
Не сделали. Зато через некоторое время ему попалась иллюстрация.
На рисунке было подробно изображено растение: от корней до цветка на верхушке стебля. От разных его частей тянулись линии к словам сбоку, вероятно обозначавшим листья, корни и прочие элементы, хотя подписи по-прежнему оставались для него бесполезными. Но сам рисунок был достаточно понятен, чтобы Элиас мог разобраться, что именно пытались показать.
Он перевернул страницу. Ещё одно растение. Следом животное. У него было шесть ног. Элиас задержал на рисунке взгляд немного дольше, а затем закрыл книгу.
— Пожалуй, лучше начать с карт.
Карты, как выяснилось, не хранились рядом с книгами о растениях, хотя после нескольких всё более бесполезных попыток Элиас был не особенно удивлён этому открытию. Он нашёл книгу с диаграммами залежей минералов, ещё одну, почти полностью посвящённую скелетам животных, с которыми ему очень не хотелось когда-либо встречаться, а потом третью, полную астрономических рисунков, которые лишь напомнили о другой проблеме, о которой он очень старался не думать.
Небо. На вторую ночь в городе он посмотрел вверх и узнал... ничего.
Тогда Элиас решил, что знакомые звёзды скрывают облака или что яркий городской свет мешает нормально их рассмотреть. Оба объяснения были вполне разумными, особенно на фоне альтернативы, поэтому он принял их и больше почти об этом не думал.
Теперь Элиас начинал сомневаться, насколько мудрым было это решение.
— Карты, — пробормотал он, возвращая очередную книгу на полку. — Мы ищем карты. Одна проблема за раз.
В конце концов он нашёл их в комнате ближе к задней части здания, где несколько больших листов висели на стенах, другие лежали на столах под стеклом, а в одном углу в деревянных стойках хранились свёрнутые листы пергамента. Подписи Элиас прочитать не мог, но назначение содержимого было достаточно очевидным.
Впервые с момента входа в здание он ощутил нечто похожее на настоящий оптимизм.
Для карт разговор не требовался. Даже знание языка им было не особенно нужно. Если удастся найти достаточно подробную, возможно, он сможет определить город, проследить дороги за его пределами и уже оттуда попытаться восстановить общую картину. Пусть Элиас и не знал, где находится, но свой мир он знал достаточно хорошо, чтобы узнать его очертания.
Первая карта, судя по всему, изображала город и ближайшие окрестности. Элиас изучал её несколько минут, после чего перешёл к другой, более крупной, на которой были отмечены несколько городов, реки и горные хребты. Надписи всё ещё оставались бесполезны, но береговые линии и границы были достаточно отчётливыми.
Элиас посмотрел на побережье. Потом посмотрел ещё раз.
Оно было незнакомым, но само по себе это ничего не значило. На Земле существовало бесчисленное множество мест, где он никогда не бывал, и даже знакомые территории на карте другого масштаба могли выглядеть совсем не так, как он их помнил.
Он перешёл к следующей карте. Эта была ещё крупнее.
Некоторое время Элиас просто стоял и смотрел на неё, медленно переводя взгляд от одного края к другому и пытаясь осмыслить увиденное. На карте было несколько крупных массивов суши, каждый разделённый границами и реками на более мелкие территории, а через внутренние земли длинными изломанными линиями тянулись горные хребты. Эта карта была куда подробнее региональных, и чем дальше двигался взгляд Элиаса, тем сильнее где-то под рёбрами начинало оседать лёгкое чувство тревоги.
— Так, — тихо произнёс он. — Хорошо. Всё нормально.
Нормально не было. Он ожидал увидеть хоть что-нибудь знакомое. Не обязательно сразу, но рано или поздно. Знакомый изгиб берега, остров, очертания моря. Хоть что-то. Вместо этого — ничего.
Элиас наклонился ближе и провёл взглядом вдоль одного побережья, потом другого. Он достаточно хорошо разбирался в картах, чтобы знать, что они могут вводить в заблуждение. Масштаб искажает. Проекция меняет пропорции. Один и тот же остров на одной карте может казаться огромным, а на другой — почти незначительным.
— Может, она неполная, — сказал он.
Вполне возможно. Карта могла показывать только часть мира. Взгляд Элиаса переместился к краям.
— Или старая.
Тоже возможно. Большую часть человеческой истории люди рисовали неточные карты.
— Или просто плохо нарисована.
Этот вариант звучал уже менее убедительно. Карту явно создавал человек, понимающий, что делает. Реки шли по долинам. Горные цепи находились там, где им и следовало находиться. Береговые линии были прорисованы настолько подробно, что объяснить всё обычной неточностью становилось всё труднее.
Никакого Средиземного моря. Никакой Европы. Никакой Африки. Никаких Америк. Теперь взгляд Элиаса метался быстрее. Он почти отчаянно прослеживал очертания суши, словно узнавание могло внезапно прийти, если дать мозгу ещё немного времени.
Элиас отступил назад.
— Ладно.
Слово прозвучало тише, чем он рассчитывал.
Он повернулся к ближайшей стене, где рядом с несколькими схемами висела ещё одна карта, и подошёл к ней. Похоже, на ней был изображён тот же мир, только в другом масштабе или с другого ракурса. И снова незнакомая суша.
— Нет, потому что это не...
Элиас оборвал себя и провёл ладонью по лицу. Объяснение должно было существовать.
Объяснение существовало всегда. То, что он пока его не знал, ещё не означало, что его нет, и он совершенно точно не собирался стоять посреди незнакомого здания и делать выводы лишь потому, что десять минут разглядывал какую-то карту.
Это было бы нелепо. Только вот карту он разглядывал не десять минут.
Шесть дней он наблюдал, как люди делают вещи, которые невозможно объяснить. Он проходил сквозь стены. Видел, как вода двигалась так, как ей вообще не полагалось двигаться. Его никто не видел. Никто не слышал. Его собственное тело превратилось в крайне неудобный аргумент против биологии. И со звёздами было что-то не так.
Элиас снова посмотрел на самую большую карту. Медленно подошёл к ней.
Вдоль краёв через равные промежутки располагались символы, сопровождаемые линиями, пересекавшими весь рисунок. Числа он прочитать не мог, но структуру узнал.
Широта и долгота. Или нечто достаточно похожее, чтобы разница уже не имела значения. Элиас долго стоял перед картой.
Возможно, он всё ещё находился где-то на Земле. Такая вероятность оставалась. Карта могла изображать вымышленный мир. Могла относиться к какой-нибудь истории или религиозному тексту. Возможно, местным просто нравилось рисовать гигантские вымышленные континенты и развешивать их в образовательных учреждениях по причинам, которые Элиасу были неизвестны.
Он посмотрел на карту города. Потом на региональную. Затем снова на самую большую. Все три совпадали. Одна и та же береговая линия. Те же реки. Те же горы. Тот же мир. Элиас медленно выдохнул.
— Нет.
Ответ сорвался с губ сам собой, ещё до того, как он осознанно решил что-либо сказать.
— Нет. Этого недостаточно.
Теперь он повторил твёрже, словно карта в чём-то его обвиняла.
— Одна карта ничего не доказывает. Две доказывают чуть больше, чем ничего. А три лишь доказывают, что тот, кто их делал, умел копировать.
Никто не ответил. Элиас всё равно оглядел комнату.
За соседними столами сидело несколько человек, занятых своими делами. Один из них рассеянно посмотрел в его сторону и тут же отвёл глаза, и это небольшое движение довольно жестоко напомнило Элиасу, что во всём происходящем он по-прежнему совершенно один.
Он снова повернулся к карте. Когда Элиас заговорил, голос был уже тише.
— И что мне теперь с этим делать?
Ответа не последовало. Разумеется.
Все шесть дней Элиас пытался найти дорогу домой, исходя из предположения, что дом существует где-нибудь на другом конце достаточно долгого пути. Он представлял дороги, корабли, границы, возможно, даже настолько сложное объяснение происходящему, что на его понимание потребуются годы.
Но Элиас ни разу не задумывался о том, что дороги может не существовать вовсе. Его взгляд оставался прикован к незнакомому миру.
А затем, спустя ещё несколько долгих мгновений, почти самому себе произнёс:
— Не думаю, что я на Земле.
