Элиас ещё некоторое время смотрел на карту после того, как пришёл к этому выводу, главным образом потому, что пока не придумал, что полезного можно с ним сделать.
Мир оставался там же, где и был, раскинувшись по стене аккуратными линиями и цветами. На нём не было ни одной знакомой береговой линии, которую Элиас последние несколько минут пытался найти, и, что важнее, он не подавал никаких признаков того, что собирается перестроиться теперь, когда Элиас наконец признал, что возможно, проблема всё-таки существует.
— Не думаю, что я на Земле, — тихо повторил он.
Во второй раз эти слова прозвучали ещё хуже.
Не потому, что он стал сильнее в них верить. Элиаса уже начинало раздражать само предположение, будто произнесённая вслух мысль становится хоть сколько-нибудь правдивее, чем когда остаётся в голове. Карта всё ещё была перед ним, доказательства, если их вообще можно было так назвать, не изменились, и всё же ему не нравилось, что теперь он придал своему выводу вполне определённую форму.
Он продолжал стоять перед картой, потому что объяснения всё ещё существовали. И, насколько Элиас был убеждён, существовать они обязаны.
Первое заключалось в том, что карта была вымышленной. Звучало вполне разумно. Люди постоянно создавали карты вымышленных миров, хотя Элиас не мог сразу придумать ни одной причины, по которой кто-то разместил бы несколько таких карт в здании, похожем на общественное учреждение, а затем населил бы окружающие улицы целой цивилизацией, которая, судя по всему, была целиком посвящена поддержанию этой иллюзии.
Это не было невозможным. Просто постепенно начинало требовать такой степени организованности, которую Элиасу становилось трудно уважать.
Второе объяснение заключалось в том, что он спит.
Первые несколько дней Элиас рассматривал этот вариант довольно серьёзно. Проблема была в том, что он уже шесть дней имел дело с чередой всё более конкретных неудобств, а ему ещё никогда не снился сон, настолько преданный своему делу, чтобы с подобным вниманием к деталям воспроизводить проблемы с пищеварением.
Оставался ещё вопрос последовательности. У снов с последовательностью обычно было плохо. Они без объяснений меняли места, вводили людей, которых он каким-то образом знал, хотя никогда раньше не встречал, и ожидали, что он без вопросов всё это примет. Драувелл, напротив, был чрезвычайно последовательным. Люди продолжали говорить на одном и том же языке, лавки оставались там, где он их видел в последний раз, а странные птицы за городскими стенами по-прежнему были уродливыми совершенно тем же самым образом.
Оставалась галлюцинация. Элиас обдумывал её, пожалуй, секунды три, прежде чем решил, что если его мозг решил выдумать целый чужой мир с экономическими системами, языками и, судя по всему, на удивление продвинутым подходом к сантехнике, значит, он сильно себя обделял, ни разу ничего из этого не записав.
Наконец Элиас отошёл от карты.
Разумнее всего, решил он, было не паниковать. Отчасти потому, что паника всё равно ничего не даст, а отчасти потому, что после шести дней, в течение которых целый город его игнорировал, Элиас совершенно не хотел добавлять «возможное межпространственное перемещение» к списку вещей, которые ему приходилось осмысливать одновременно
Он установит, что ему известно. Именно так и решают проблемы. Отделяешь то, что можно наблюдать, от предположений, определяешь, где одно успело смешаться с другим, а затем уже отталкиваешься от этого.
Что ему было известно?
Он исчез шесть дней назад и очнулся в месте, которое называлось... вероятно, называлось — Драувеллом. Никто здесь не говорил на знакомом ему языке, и почти никто, за редкими исключениями, насколько он мог судить, не был способен его воспринимать. Его тело перестало вести себя так, чтобы соответствовать даже самому снисходительному определению биологии, а каждая увиденная им карта указывала на то, что он находится где-то за пределами Земли.
Элиас замер. Была одна очевидная вещь, которую он так и не проверил должным образом.
Рука потянулась к внутреннему карману пальто, где телефон всё ещё лежал именно там, куда Элиас его положил. Несколько мгновений он не доставал его. Сам факт того, что телефон уцелел, успокаивал почти до абсурда.
Телефон был с ним, когда он исчез, хотя Элиас уже не мог вспомнить, держал ли его тогда в руке. Из того, что случилось прежде, в памяти остались лишь обрывки: свет, ощущение падения без какого-либо очевидного направления, а затем пробуждение посреди поля с грязью на одежде и головной болью, которая, как выяснилось задним числом, была одной из наименее значительных проблем того утра.
Когда Элиас проверил карман, телефон оказался там. С тех пор он почти им не пользовался.
Когда Элиас сюда попал, заряд уже был низким, поэтому он решил сохранить оставшееся до тех пор, пока не появится причина воспользоваться телефоном. Тогда это казалось разумным. Он рассчитывал найти дорогу, возможно, какой-нибудь город, а затем и объяснение, связанное с крайне неудобным пересечением границы.
Потом он обнаружил, что никто его не видит. После этого вопрос с телефоном каким-то образом опустился ниже в списке проблем. Теперь Элиас достал его.
Несколько мгновений тёмный экран отражал только его руку, а затем Элиас нажал кнопку, и дисплей ожил. Облегчение пришло мгновенно и оказалось настолько несоразмерным происходящему, что он едва не рассмеялся.
В углу появился индикатор заряда, рядом с ним время, а под обоями ждали несколько уведомлений, значки которых располагались точно так же, как он помнил. Ничего не изменилось.
Элиас ещё немного посмотрел на экран, после чего почти осторожно разблокировал телефон. Отпечаток пальца всё ещё работал.
— Хорошо, — пробормотал он.
Глупо было говорить такое телефону, особенно учитывая, что устройство не сделало ничего, кроме как повело себя нормально, но после последних шести дней Элиас был готов признавать компетентность везде, где только её находил.
Впервые с момента появления здесь перед ним было что-то сразу понятное. Он знал, где всё находится, что означает каждый символ, как открыть сообщения, проверить время и изменить настройки. Большой палец двигался почти без участия мысли, следуя привычкам, сформированным годами, а не днями.
Он открыл контакты. Её имя по-прежнему находилось почти в самом верху. Разумеется. Элиас и сам не знал, что ожидал там увидеть. Несколько секунд он просто смотрел на имя, а затем нажал на него и увидел появившийся под ним номер.
Он до сих пор помнил день, когда она изменила своё имя в его телефоне. Месяцами Элиас хранил её под полным именем, главным образом потому, что никогда не отличался особой фантазией в названиях контактов, пока однажды вечером она не забрала у него телефон и не переименовала себя, сообщив при этом, что брак, оказывается, предоставляет человеку определённые административные привилегии.
Потом он изменил имя обратно. Она снова его поменяла. В конце концов Элиас сдался. Имя всё ещё оставалось на экране. Он нажал кнопку вызова. На короткое мгновение ничего необычного не происходило. Вызов соединился — или, по крайней мере, выглядело именно так, — и Элиас поднёс телефон к уху, ожидая знакомого звука гудков.
Ничего. Его лицо слегка напряглось. Возможно, сеть ещё искала соединение. Такое иногда случалось, хотя Элиас уже не помнил, когда в последний раз это занимало столько времени. Он послушал ещё несколько секунд, затем опустил телефон и посмотрел на экран.
Индикатор сигнала был пуст. Не одна слабая полоска с ненадёжной связью, не скачки между одной полоской и другой, а вообще ничего... Элиас некоторое время смотрел на него, а затем поднял голову, словно виновато во всём могло быть само здание.
— Ну конечно.
Он завершил вызов и попробовал снова. Когда ему ответила всё та же тишина, Элиас подошёл ближе к одному из окон и снова проверил индикатор сигнала, а когда результат упрямо не изменился, выключил телефон и включил заново. Несколько секунд он смотрел на загрузку экрана, позволяя себе слабую надежду, что произошедшее исправится само, стоит лишь дать устройству ещё одну возможность всё обдумать. Но когда наконец появился главный экран, сигнала по-прежнему не было.
Элиас открыл настройки и проверил, не включился ли каким-то образом авиарежим. Нет. Он всё равно включил его, подождал несколько секунд, затем снова выключил и посмотрел, как телефон ищет сеть. Ничего не изменилось.
— Ладно.
Голос звучал спокойно, и Элиас счёл это хорошим признаком. Варианты всё ещё оставались. Здания мешали приёму сигнала. Толстые стены могли быть проблемой. Он находился в незнакомом городе, и, возможно, то, что здесь считалось мобильной сетью, просто имело плохое покрытие.
Объяснение было не особенно хорошим, но оно хотя бы существовало, а Элиас пока не был готов отказываться от объяснений только потому, что они становились всё более неловкими.
Он убрал телефон и вышел из комнаты.
Снаружи город продолжал жить своим послеобеденным временем. Люди переходили улицы с корзинами и свёртками под мышками, а где-то дальше по дороге двое спорили настолько громко, что Элиас слышал их даже сквозь грохот проезжавших повозок, хотя слова по-прежнему не значили для него абсолютно ничего.
Он шёл, пока здания не начали редеть, после чего снова проверил телефон и обнаружил, что индикатор сигнала остался таким же пустым. Это всё ещё можно было объяснить, говорил себе Элиас, хотя объяснение становилось всё менее убедительным по мере того, как он поднимался выше, пока наконец не добрался до небольшого возвышения, откуда под ним открывался вид на часть города.
Он проверил снова. Сигнала нет. Элиас поднялся по узкой лестнице между двумя зданиями и посмотрел ещё раз, обнаружив, что результат не улучшился только оттого, что теперь он немного сильнее устал.
— Я начинаю замечать закономерность.
Небо, которое было неправильным ещё до того, как он его оскорбил, после оскорбления неправильным и осталось.
Элиас снова опустил взгляд на экран. На этом можно было остановиться. Отсутствие сети само по себе ещё ничего не означало. Объяснения всё ещё существовали, хотя большинство из них теперь требовало предположений, которые он не мог проверить. Возможно, телефон был повреждён. Возможно, то, что случилось с самим Элиасом, каким-то образом повлияло и на устройство.
Возможно...
Вместо этого он открыл сообщения. Одна за другой появились знакомые переписки.
С ней переписку Элиас сразу открывать не стал. Вместо этого большой палец почти автоматически пролистывал последние сообщения, и он обнаружил, что перечитывает разговоры, которые ещё шесть дней назад казались слишком обыденными, чтобы их запоминать.
Мать прислала фотографию чего-то, что сделала, а три минуты спустя отправила ещё одно сообщение с вопросом, видел ли он снимок. Друг написал что-то, на что Элиас собирался ответить после работы. Кто-то в семейном чате отправил слишком много сообщений подряд, причём большая их часть не имела никакого отношения к первоначальной теме.
Он пролистал дальше. Там было сообщение с предыдущего вечера. Жена спрашивала, не забыл ли он принести кое-что домой. Элиас посмотрел на него. Не забыл. Он был почти уверен, что не забыл.
Почему-то именно это он и помнил. Не само сообщение и даже не то, что именно она просила принести. Он помнил, как пришёл домой и поставил пакет где-то возле двери, а затем отвлёкся на что-то другое, прежде чем она позвала его из соседней комнаты.
Он помнил звук её голоса. Не отчётливо. Но достаточно. Элиас заблокировал телефон. Экран погас, и несколько мгновений он так и стоял, свободно держа устройство в одной руке, пока город под ним продолжал жить своей жизнью.
Затем он снова разблокировал телефон. Открыл её контакт. Элиас нажал кнопку вызова и поднёс телефон к уху, несколько секунд слушал тишину, а затем снова опустил его. Сеть ещё могла успеть найти нужное ей соединение, сказал он себе. Когда этого не произошло, Элиас завершил вызов и попробовал снова, потом в третий раз, причём каждая попытка длилась немного дольше предыдущей, потому что какая-то всё более иррациональная часть его сознания начала верить, что настойчивостью можно в конце концов заставить реальность сотрудничать.
К четвёртой попытке он уже прекрасно знал, каким будет результат, и всё равно ждал, что тот изменится. В конце концов экран погас у него в руке. Появилось предупреждение о низком заряде.
Элиас долго смотрел на телефон, затем нажал кнопку, чтобы снова включить его, и, когда экран загорелся, увидел фотографию на обоях. До этого самого мгновения он успел забыть, что снимок сделал не он.
У края фотографии виднелась его рука, слегка размытая из-за того, что он пошевелился в неподходящий момент, а рядом с ним кто-то смеялся над чем-то, оставшимся за пределами кадра. Элиас некоторое время смотрел на фотографию, затем заблокировал экран и убрал телефон обратно в карман.
Он оставался на возвышении, пока свет не начал меняться.
Внизу Драувелл продолжал жить с абсолютным безразличием города, который не потерял целый мир. Споры не прекращались, по дорогам двигались повозки, а где-то зазвонил колокол, хотя Элиас понятия не имел, что этот звон означал.
Его рука лежала на кармане, в котором был спрятан телефон. Путь сюда существовал. Это было единственное, что Элиас пока был готов принять.
Он не знал, что это был за путь. Не знал, кто стал причиной случившегося и был ли у него вообще виновник. Не знал, связано ли с этим странное состояние его тела и почему никто в этом мире, похоже, не способен его видеть.
Но он сюда попал. Это было неоспоримо. А значит, каким бы невозможным ни было это путешествие, оно всё-таки произошло. Элиас посмотрел на раскинувшийся перед ним город.
Где-то за его пределами были дороги, по которым он ещё не ходил, люди, которых не встречал, и ответы, которых пока не нашёл. Если существовал путь сюда, значит, должен был существовать и путь обратно.
Элиас не знал, можно ли назвать это логикой. В данный момент ему было всё равно.
