60 60
Спасая нас от перенапряженья,
спокойно излагает астроном
историю доголдонских времен
и наступления оледененья.
— Расчеты на космическую кару
вредны и алогичны чересчур:
ведь алгоритмы космоса отличны
от алгоритмов временных культур.
Те поколенья, что достойны кары,
в земле тысячелетия гниют,
а космос только-только над землею
заносит свой обледенелый кнут.
Спокойно он показывает виды
и чертит расползанье гляционов.
— Шел двадцать третий век, и прагондиды
уже сползли с обледенелых тронов.
Блистательное царство человека
в дыму войны блистало все тусклее,
проекты гуманистов провалились,
и снова приходилось рыть траншеи.
Холодный Гольмос — сгусток звездной пыли –
ночною мглой сиянье солнца скрыл,
и злобный ветер песнь оледененья
над миром остывающим завыл.
На полюсах взбухали шапки льда,
все дальше расползаясь по земле
пластом километровой толщины.
Шел снег земной — изящные кристаллы,
как это совершалось испокон,
к нему вдобавок снег из звездной тучи
земные зимы слил в сплошной эон.
Ледовый панцирь Арктика ковала.
Под эту исполинскую лепешку
шестнадцать тысяч зим, лишенных солнца,
Европу уложили. Понемножку
тянулись люди к югу, покидая
свои технические цитадели,
культуру берегли, но неуклонно
в оцепененье варварства коснели.
Двенадцать тысяч лет, как дикари,
на свалках замершей аппаратуры,
все ждали воскрешения зари,
земных лесов и царствия культуры.
И воротились пряжа и колеса,
натурхозяйства. Люди род за родом
к пейзажам ледниковым приучались,
к преодоленью трудностей, к невзгодам.
Холодный Гольмос двигался от солнца,
но человек доголдонских веков
считал тот черно-угольный покров
недвижущейся траурной вуалью.
Галактику укрывший вдовий плат,
он каждый вечер появлялся в небе.
Смещаясь, черно-угольный покров,
по мере удаленья от Земли
как будто уменьшался год от года,
утратив сходство с траурной вуалью.
И постепенно прояснялось Солнце.
Прошел еще десяток тысяч лет,
и траурный покров почти исчез,
и небеса опять озарены,
и полилось сияние с небес,
и тают льды, и новым поколеньям
дарованы все милости весны.