Контент удален!

Хлюп.

Живот пронзило насквозь.

— А… ж-живот… почему… почему… — (а, граф… почему…)

— Это ради семьи, грязная девка. Умри тихо.

Не хочу. Страшно. Страшно. Страшно.

Я не хочу умирать!

— Взять её.

Гав! Гав-гав!

Огромная охотничья псина, из пасти которой капала слюна, яростно залаяла и бросилась на меня.

— А-а-а-а!!!!

Зажимая рану, я из последних сил пыталась убежать, но пёс вцепился мне в лодыжку, и я рухнула на землю.

— Больно… больно… больно-о…

От жгучей боли невозможно было дышать.

Перед глазами всё почернело.

Острые клыки охотничьего пса и капающая с них слюна угрожали мне.

Такой ужас не мог вынести ребёнок вроде меня.

Всё тело мелко дрожало, а слёзы хлынули и застлали глаза.

Я опустила взгляд на ладони — они были полностью покрыты алой кровью.

— Семя жалкого демона.

Это были последние слова, которые я услышала перед смертью.

Лицо, всегда холодное и бесстрастное, впервые улыбнулось, глядя на меня — дрожащую от ужаса.

Дядя, схватив меня за волосы и протащив по полу, наконец швырнул меня в угол.

К боли невозможно привыкнуть, сколько ни глотай её. Как бы я ни цеплялась за мысль, что всё это ненастоящее, от этого боль не становилась меньше.

В моих потухших, почерневших от бессилия глазах мелькнула серебряная вспышка.

Тук.

И мне отрубили голову.

***

— Я дам ему яд!

Я усадила перед собой гнилой обрубок дерева, из которого торчал один ярко-рыжий гриб, словно это была кукла, и снова пробормотала фразу, которую, кажется, повторяла уже в шестьсот шестьдесят шестой раз.

То ли из-за того, что меня толком не кормили и я страдала от недоедания, то ли по какой-то другой причине…

Хотя мне уже исполнилось пять, моё тельце всё ещё оставалось совсем крохотным.

Похоже, язык у меня тоже вырос не больше, чем рост: как я ни старалась выговаривать слова правильно, последние звуки всё время пропадали.

Меня захлестнула досада, но я снова, старательно и медленно, раскрыла рот и пробормотала:

— Виноват Эвлон-лан, гляф-негодяй! (Виноват граф Эвлан, этот мерзавец!)

Это было нелегко, зато, когда получилось, я страшно собой гордилась. Ведь для моего вышивания это была очень важная фраза. Если не хочу умереть, нужно как следует её отрепетировать.

Не останавливаясь, я принялась повторять следующее предложение.

— Зо… золотые монетки квасивые. Будут мои.

Для детского языка это была довольно трудная фраза.

Я чинно сложила руки перед собой и принялась отрабатывать самое важное:

— Дайти денег на содежание. (Дайте денег на содержание.)

И непременно золотом.

Со стороны кто-нибудь наверняка спросил бы, не помешалась ли я на деньгах.

Мол, неужели за то, что свалишь вину на другого, ещё и платят?

Но, как ни крути, я была всего лишь крохой, едва достававшей взрослому мужчине до колена.

Да, деньги я любила, но при таком росте кто в здравом уме стал бы нанимать меня для грязной работы?

И всё это отчаянное лепетание было нужно лишь для одного — чтобы спасти собственную жизнь.

— Надо говолить плавильно…

Тогда я смогу сесть за стол переговоров и как следует договориться. Но с таким произношением всё становилось крайне затруднительно.

Я думала, что к пяти годам тело начнёт быстро расти и всё станет проще, но куда там: мой рост, похоже, так и застыл где-то на уровне трёх-четырёх лет.

Я приуныла и плюхнулась на пол.

Останавливать меня было некому.

Всё равно в этой комнате, кроме меня, никого не было.

Я посмотрела на то жалкое зрелище, которое собой представляла, и в шестьсот шестьдесят седьмой раз тяжело вздохнула.

Длинные волосы, которые ни разу не стригли с самого рождения, закрывали лицо, и из-за них почти ничего не было видно. Одежда, покрытая пылью, была такой старой и потрёпанной, что уже невозможно было разобрать её первоначальный цвет.

За такое, по правде говоря, впору было бы хватать и тащить под суд за жестокое обращение с ребёнком.

Но спасти меня всё равно никто не смог бы.

Да и откуда кому знать?

Меня ведь заперли здесь так, чтобы я не могла выйти.

Откуда им знать, что я вообще здесь?

Я набрала в рот воздуха, раздув впалые от голода щёки, и уставилась на старую дверь.

За всю жизнь я ни разу не выходила за неё.

Я жила в этом доме — и всё же была здесь чем-то вроде призрака.

Но сегодня она ведь откроется?

Внизу двери была проделана лазейка. Когда-то через неё входили и выходили охотничьи псы, которых держали в этом доме.

А теперь это стало отверстием, через которое мне просовывали миску с едой.

Так что теперь это была уже не собачья лазейка, а, пожалуй, дырка для еды.

Снаружи на дверь навесили все возможные замки, чтобы я не смогла выбраться, и сбежать через неё было невозможно.

Я знала, потому что уже перепробовала всё.

Когда сил не хватало даже на то, чтобы держать глаза открытыми, лучше было не тратить их на бесполезные попытки.

Ведь такими маленькими руками — крошечными, как лапки утёнка, — я всё равно ничего не могла сделать.

Ур-р-р.

Как раз в этот момент живот жалобно заурчал, будто голод стянул его изнутри. Я ущипнула свой впалый, совсем лишённый детской пухлости животик и строго его отчитала:

— Пеклати!

Малышу, если он голоден, нужно есть.

Но малышу, которого никто не любит, положено голодать, даже если очень хочется есть.

По солнечному свету, пробивавшемуся сквозь высокое окно, я поняла: до «того времени» ещё очень далеко.

Тогда просто ещё потренирую произношение.

Скоро наступят важные дни. Я ведь до сих пор терпела именно ради событий, которые начнутся сегодня.

Сдерживая слёзы, навернувшиеся от голода, я снова разлепила посиневшие губы.

— Я плишла за алименьтами, католые вы мне не давали, папа. (Я пришла за алиментами, которые вы мне всё это время не давали, папа.)

***

Я была дочерью Святой.

Тогда почему же меня держали взаперти в таком жалком виде?

Причина была проста: я была проклятым ребёнком, который убил мать сразу после рождения.

Но проблема была не только в этом.

Нерефимы.

Согласно учению Эль-Халлы — религии, в которую верила половина жителей империи, — после сотворения мира Бог сказал людям, что нерефимы будут оберегать их.

Нерефимами называли ангелов, живущих в божественном раю, куда человеку не ступить, и владеющих священной силой.

Эти нерефимы сами выбирали людей и даровали им своё покровительство. Таких избранников называли Святыми или святыми рыцарями.

Иными словами, это были особые люди, способные заимствовать силу у нерефимов.

А прямые потомки Святых рождались с ослепительно-серебряными волосами.

И противоположность — демоны.

Согласно учению, они были древними врагами нерефимов, носителями странной и злой силы.

В империи существовали и те, кто верил в демонический культ, — их, как говорили, тоже было ровно половина населения.

А отличительной чертой людей, в которых таилась сила демонов, этих уродливых врагов нерефимов, были чёрные как смоль волосы.

Святая Арсила Эвлан — девятая дочь Бога, сошедшая в мир, чтобы истреблять демонов и спасать людей.

Моя мать, говорят, была прекрасна настолько, что её сравнивали с лилией. И, разумеется, волосы у неё были серебряными.

Но однажды она вернулась в родовое поместье беременной.

Такого просто не могло быть.

Сколько бы родные ни допытывались, мать так и не сказала, кто отец ребёнка в её чреве.

Однако тайна, которую она, казалось, собиралась унести с собой в могилу, раскрылась, когда я родилась…

… то есть в день моего рождения.

Раз я была дочерью Святой, мои волосы должны были быть серебряными — доказательством того, что я получила благословение нерефимов. Но я родилась… чёрноволосой.

Это было настолько немыслимо, что весь род перевернулся вверх дном, а меня поспешно спрятали.

Для внешнего мира меня будто никогда не существовало, а смерть матери списали на внезапную болезнь.

Я ведь не сама захотела родиться с чёрными волосами…

Я недовольно выпятила губы.

Дядя и тётя ненавидели меня до дрожи. Нет — меня ненавидел весь этот род.

Тётя с самого начала испытывала ко мне отвращение: твердила, что «семя демона» погубило мою мать, и желала, чтобы я поскорее умерла.

Дядя злился, что из-за меня не смог продвинуться в Святом престоле. Он мог стать кардиналом — а теперь, по его словам, всё было кончено.

Потому что из-за внезапной смерти матери эпоха девятой дочери Бога оборвалась.

Мечта рода Эвлан заполучить ещё больше власти исчезла вместе с девятой Святой, а вскоре должна была снизойти десятая дочь Бога.

Ведь если прежняя Святая умирает, новая рождается в течение десяти лет.

Говоря совсем уж простыми словами, дядя остался не у дел — словно утиное яйцо, плывущее по реке Нустап.

Вот поэтому меня и бросили на произвол судьбы.

Служанка приходила менять мне пелёнки всего раз в день. Управляющий учил меня грамоте и появлялся раз в неделю. Кроме них, в эту каморку никто не заглядывал.

Какие же они плохие. Разве можно так обращаться с ребёнком?

Я вновь надула щёки.

Нужно убираться отсюда как можно скорее. Иначе я точно умру. Или сама кого-нибудь убью.

Вот только бы ноги нормально выросли! Вот только бы я смогла долго идти сама!

Тогда я уйду далеко-далеко.

Но куда мне идти? Денег-то нет.

Я была довольно рассудительным и расчётливым младенцем. Можно сказать, пятилетним пессимистом, который уже тревожится о хлебе насущном.

Я не была безрассудной и не верила, будто всё как-нибудь само собой наладится, стоит только поддаться эмоциям.

Деньги!

Управляющий и служанка всякий раз, когда видели меня, цокали языками и спрашивали, знаю ли я, сколько денег уходит на то, чтобы растить одну такую, как я.

Сколько именно — я, конечно, не знала. Зато знала другое: чтобы выжить, нужны деньги.

Значит, надо раздобыть деньги!

Но что я могла сделать, если даже выйти из этой тесной комнаты не могла?

В этом доме никто не был на моей стороне. Я старательно одаривала тех, кто приходил меня проведать, самой любезной улыбкой, но в ответ получала лишь холодное равнодушие.

Ребёнок, которому не следовало появляться на свет.

Казалось бы, им было бы проще убить меня. Так почему же они всё-таки оставили меня в живых? Причину я узнала только в начале этого года, в день своего рождения.

***

— Плостите… я виновата… А-а!

В то утро, когда я, как обычно, проснулась вся дрожа от холода из-за выпавшего снега, ничто не предвещало беды. Мой день рождения был таким же ледяным и ничем не примечательным, как все остальные дни.

И именно тем утром, впервые почти за три месяца, ко мне пришла тётя.

— Из-за тебя жизнь моей сестры пошла прахом! Сдохни! Сдохни уже!

Она стояла у двери и пристально смотрела на меня, а потом вдруг закричала, набросилась, стала бить и царапать.

Честно говоря, её лицо, искажённое яростью, было страшным.

Моя кожа была ещё нежной, детской, и не выдержала тётиных ногтей: лицо тут же вспыхнуло красными полосами там и тут.

— Это всё из-за тебя. Если бы не ты, моя сестра была бы жива. Это ты её убила!

— Т-тётя… тётя… плостите. Плостите… я виновата…!

Я опустилась на колени, сложила руки снова и снова молила о прощении.

— Ну-ка повторяй за мной. «Я убила маму. Мама умерла, потому что я родилась». Повторяй, я сказала!

Но сколько бы я ни плакала, побои не прекращались. До трёх-четырёх лет всё было не настолько жестоко.

В конце концов, дрожа всем телом и сжавшись на полу в комочек, я была вынуждена подчиниться тётиному приказу.

— Я… я… маму… маму…

— Убила.

— Уби… ла.

— Вот именно. Это ты её убила. Теперь напиши это на бумаге. Ты ведь умеешь писать? Тебя учили.

Тётя довольно улыбнулась и сунула мне под нос листы бумаги.

— А…

Я опустошённым взглядом уставилась на эту пачку.

Да, писать я умела. Ведь первой фразой, которой меня научил управляющий, были не моё имя и не фамилия нашего рода.

— Пока не испишешь сто листов раскаянием, о еде можешь забыть. В день, когда ты сожрала родную мать, тебе, надеюсь, не хватит совести ещё и проголодаться? Ты ведь не настолько бессовестная. Правда?

В ту ночь меня мучили дольше обычного — решили, что я уже достаточно выросла.

Потом я лежала на деревянном полу и пустыми глазами смотрела в пыльный потолок.

[Я — дочь, сожравшая свою мать.]

Я не просто сто раз написала одну и ту же фразу — я исписала ею сто листов. Запястье ломило так, что я уже не понимала, насколько сильно оно болит. Под конец пальцы совсем онемели.

Я убила маму. Поэтому меня и наказывают.

Я плохой ребёнок.

Демоническое отродье, которому не следовало появляться на свет.

Мне нужно просто умереть.

Просто умереть…

Но я… не хочу умирать.

Я тоже хочу жить.

— Мама…

Меня бросило в жар.

Сжимая больное запястье, я провалилась в сон — почти как в обморок, — и увидела четыре долгих-долгих сна. Они были такими живыми, такими отчётливыми, что я никак не могла их забыть.

И все четыре сна начинались одинаково.