Онлайн чтение книги Зверь из особняка Альварда The Beast of Alvard's Mansion
1 - 2

Глава 2

С тех пор каждый раз, спускаясь в подвал, я брала с собой еду.

Пока Деси спал, я достала спрятанные в панталонах хлеб и печенье и осторожно положила их рядом с тихо поскуливающим Деси. Принесла я и теплое одеяло.

Он ведь проснется и удивится, правда? И в этот раз вкусно поест, да?

Каждый день, принося еду и сладости, я хихикала про себя.

Стоило мне представить лицо Деси, когда он откроет глаза, как смех подступал сам собой. Мне казалось, это будет очень забавно — увидеть удивление на лице Деси, которое всегда было либо бесстрастным, либо свирепым.

Так, подкармливая Деси, я узнала один факт: кормили его так же скверно, как и обращались с ним. Слуги всегда давали Деси только жидкую белесую кашу.

Они говорили, что Деси не должен больше расти. Твердили, что если Деси станет большим, это будет очень опасно. Мол, всё съеденное идет ему в рост, поэтому его нужно держать в черном теле и иссушить. Слыша эти разговоры, я лишь недовольно дула губы.

Но если есть так мало, он же наверняка будет голодным? В животе у Деси вечно гремит гром.

У меня живот сжимается и урчит, стоит пропустить всего один прием пищи, и это так тяжело. Каково же тогда Деси? Неужели слугам ни капельки не жаль Деси, который даже вкусного ничего не видит?

Мне всегда казалось странным то, как обращаются с Деси, но все вокруг твердили, что это естественно. Говорили, что он заслуживает такого обращения. Что Деси — не такой человек, как мы, и с ним нельзя обращаться по-человечески.

От этих слов у меня почему-то бежали мурашки по коже. Ведь чем больше я смотрела на Деси, тем больше мне казалось, что он похож на человека. Он ходит на двух ногах, ест, дышит — совсем как человек. Глаза на месте, рот тоже на месте.

Правда, когда он открывал рот, виднелись острые клыки. Правда, волосы у него были спутаны и закрывали всё лицо. Правда, уши выглядели немного странно. Но если не считать этого, он был вылитый человек. Где это видано, чтобы с человеком нельзя было обращаться по-человечески?

Когда я, испугавшись этих слов, резко втянула воздух — хоп, — служанка лишь коротко усмехнулась.

— Не жалейте его. Наша юная леди слишком наивна и добра, поэтому тратит душевные силы понапрасну. Но хоть он и выглядит как человек, он им не является, так что жалеть его не нужно. Однажды и вы, леди, поймете, что Деси не человек, и легко отбросите эту жалость.

Однако эти слова лишь еще сильнее подогрели мое любопытство.

Кто же такой Деси? Кто он такой, что вынужден жить, стеная в подвале прямо у нас под ногами?

Мне было так интересно, что я не могла перестать наблюдать за Деси. Даже страх перед отцом не мог удержать мое любопытство, которое так и рвалось наружу. Мое любопытство, словно маленький негодник, которого невозможно унять, настойчиво терзало меня.

И это любопытство, подобное проказливому ребенку, в конце концов привело к беде.

В тот день была очередная порка Деси. Отец периодически избивал Деси, утверждая, что его нужно укрощать силой.

Поскольку от Деси дурно пахло, стоило вывести его из подвала, как его тут же тащили на задний двор. Отец наказывал Деси прямо на земляном полу заднего двора. Я пряталась там и могла наблюдать за происходящим, но ни разу не досмотрела до конца. Когда Деси наказывали, это выглядело так ужасно и страшно, что я не выдерживала и пяти минут — убегала.

В тот день отец бил Деси особенно жестоко. Куда свирепее, чем когда бил слуг, матушку, сестру или братьев.

После долгого избиения отец снова посадил Деси на цепь. И велел не давать ему еды. Сказал, что после порки нужно укрощать голодом.

Места ударов на теле Деси распухли и покраснели. После побоев у него начался жар, и он выдыхал горячий воздух. Затхлый запах наполнил подвал.

— Гр-р-р… Гр-р.

Деси был в полубреду и издавал хриплые стоны. Кровь просочилась сквозь лохмотья, намочив их. Глядя на страдающего Деси, я чувствовала себя странно. В груди щемило, на глаза наворачивались слезы. Мне было тревожно и жалко его, но я ничем не могла помочь и только топталась на месте.

Иногда меня охватывало странное чувство, незнакомое взрослым.

Когда я находила бабочку с порванным крылом, когда видела хромающего бродячего пса, кошку с больным глазом или лошадь под ударами кнута. Сердце начинало колотиться.

От этого волнения в сердце подступали слезы, и невольно вырывался стон — кхы. Их боль передавалась мне.

Хотя отец, служанки и лакеи даже глазом не моргали. Только сестра понимала мои чувства. Она говорила, что тоже иногда ощущает подобное.

Сестра объясняла, что это потому, что я еще маленькая и сердце у меня мягкое. Она говорила, что с возрастом, как человек растет и его тело крепнет, так и сердце твердеет, словно сталь, и перестает понимать, что такое сострадание.

Радость, сочувствие, человеколюбие, теплота, привязанность и дружба отдаляются, а на их место приходят эгоизм, алчность, желания и гнев. Потому что, по её словам, эгоизм и жадность помогают выжить в этом мире лучше, чем сострадание или привязанность.

Я пыталась брать пример с сестры и быть сильной духом, но, видимо, мне еще далеко до взрослой. В итоге я не смогла сдержать жалости и заговорила с Деси.

— Ты в порядке? Сильно болит?

Заговорив с Деси, я сама перепугалась и на пять секунд затаила дыхание. Но вокруг было тихо.

До этого я только наблюдала за Деси или приносила еду, но заговорить с ним мне и в голову не приходило. Мне казалось, что стоит мне открыть рот, как откуда-нибудь выскочит отец со страшным лицом и начнет кричать. Тем более что в памяти намертво засело перекошенное лицо отца, орущего, чтобы я не приближалась к зверю и не смела с ним разговаривать.

Но я заговорила с Деси, и ничего не произошло.

Служанки так часто предупреждали меня остерегаться Деси и не подходить к нему, что я думала: стоит мне заговорить, как мир рухнет.

Меня поразила и удивила эта тишина вокруг.

Если отец говорил «делай так!», я обязательно подчинялась. Если матушка говорила «делай этак!», я обязательно подчинялась. Я думала, что иначе меня ждет суровая кара. После того как я увидела, как сестру, встречавшуюся с мужчиной, которого запретил отец, обрили налысо и избили до синяков по всему телу, я решила, что должна быть еще послушнее. Тогда сестра горько плакала и устраивала сцены, грозясь покончить с собой, и мне тоже было очень грустно и больно.

В общем. Я ослушалась отца, но ничего не случилось. Меня не побили, как сестру, и не обрили налысо. Это было поистине великое открытие. Если тайком, если не попадаться… Отца можно не слушаться. Где-то в глубине души зашептал маленький проказник.

Деси смотрел на меня своими ярко-желтыми глазами. Он смотрел пристально, но выражение его лица было не таким свирепым, как в первый день. То, что Деси перестал рычать, тоже было значительной переменой.

— Ты, может быть, не умеешь говорить?

Я видела, как Деси кричал «Ва-а-а!» или вопил от боли. Но человеческой речи от него не слышала.

Поэтому, не дожидаясь ответа Деси, я резко сунула руку под юбку. Деси дернулся и широко раскрыл глаза.

Я мигом достала хлеб, спрятанный в панталонах. Глаза Деси тут же засияли, словно он и не удивлялся вовсе. Казалось, Деси уже знал. Знал, что человек, оставляющий хлеб, пока он спит, — это я.

— Голоден? Будешь хлеб?

Чтобы дать хлеб накрепко привязанному Деси, нужно было подойти к нему вплотную. Я приближалась осторожно, умирая от страха, что Деси может меня укусить. Я впервые подходила к нему, когда он не спал, поэтому волосы у меня встали дыбом.

Деси внимательно следил за тем, как я осторожно приближаюсь. Казалось, он то ли целится в добычу, то ли ослабил бдительность. От такой реакции я напряглась еще сильнее.

Можно подойти ближе? А вдруг поранит? — эти мысли заполнили голову. Мне чудился предупреждающий голос, велящий быть осторожной, но я, затаив дыхание, все-таки сделала еще один шаг к Деси.

От напряжения меня пробил холодный пот. И это зимой. К счастью, Деси не набросился на меня. Он потянул носом, учуяв запах хлеба в моей руке, а затем проглотил его жадно, словно одержимый голодом.

Глядя, как Деси ест хлеб, я с облегчением выдохнула. Слава богу, Деси меня не укусил, — подумала я. Хлеб размером с одну половинку моей попы исчез в мгновение ока.

Я заговорила с Деси, подошла к нему близко и даже дала еду. Только за сегодня я нарушила три запрета отца. Это было действительно великое дело.

Когда напряжение отпустило, меня охватило чувство триумфа.

— Жди. Я снова что-нибудь украду и принесу. Понял?

— …….

— А, и еще, меня зовут Селлиния. Семья зовет меня просто Селли. Ты тоже можешь звать меня Селли.

Я заметила, что похожие на драгоценные камни глаза сквозь спутанные волосы пристально смотрят на меня. Деси вдруг посмотрел на меня кротким взглядом.

Поймав этот взгляд, я на мгновение замерла. И во мне зародилось желание ни за что не разочаровывать эти блестящие, преданные желтые глаза.

Деси не был страшным существом, как говорили служанки, и не был опасным зверем. Служанки просто трусихи, вот и всё. Они убегали, даже не попробовав заговорить с Деси. А я смелая девочка, поэтому смогла разглядеть истинный облик Деси.

Моя смелость и мое открытие казались мне невероятными. И настолько же, насколько великой казалась мне моя смелость, особенным казался и Деси.

— Ах, точно! То, что я приходила, — это наш с тобой секрет. Понял? Никому не говори.

Я знала, что Деси не умеет говорить, но продолжала болтать с ним. Даже если ответа не было. Просто мне так хотелось. Ведь Деси — особенный ребенок, о котором знаю только я.

Так я отправилась в темный подвал и на следующий день, и днем позже.

Это стало возможным благодаря тому, что я обычно была настолько тихой, что не доставляла никаких проблем, даже если служанки не сидели возле меня весь день. Я никогда не устраивала неприятностей, даже если меня оставляли одну на несколько часов.

Дети, которые не проказничают, даже будучи предоставленными сами себе, часто выпадают из поля зрения взрослых.

Как только служанки одна за другой расходились по своим делам, я осторожно выходила из комнаты и направлялась в подвал.

В подвале, куда не проникало солнце, пахло сыростью и плесенью. Лишь несколько мерцающих факелов освещали подземелье. Повсюду висела паутина, по углам катались комья пыли. Мне это нравилось еще больше, потому что было грязно и жутко. Казалось, я совершаю грандиозный и таинственный побег.

— Деси, Деси.

Лязг, лязг...

Стоило мне тихонько позвать Деси, как раздавался звук удара металла о металл. Это был звук, которым Деси приветствовал меня.

Деси по-прежнему не говорил. Но он больше не рычал настороженно, как раньше.

Я вставала перед Деси, решительно задирала юбку и копошилась в панталонах. А потом — оп! — доставала спрятанный в белье хлеб. Деси всегда смотрел на меня в такие моменты с немного озадаченным видом.

— Вот, ешь. Деси.

И со временем я стала свидетелем еще более удивительного зрелища. Служанки были правы. Деси рос как на дрожжах, стоило ему поесть. Его тело увеличивалось не по дням, а по часам. Раны, покрывавшие все его тело, тоже быстро заживали.

Это было так удивительно, что в последнее время я спускалась в подвал по нескольку раз в день. Во мне кипело желание накормить Деси досыта и поскорее сделать этого ребенка здоровым. Деси, который был выше меня всего на мизинец, теперь казался выше уже на целую ладонь.

— Деси, ты правда быстро растешь.

Через несколько дней мне исполнится тринадцать. Сестра обещала показать мне столицу, когда мне исполнится четырнадцать, но пока мне всего тринадцать, и я вынуждена сидеть взаперти в этом скучном доме. Если бы я выросла так же, как Деси, я могла бы настоять на том, что мне уже четырнадцать. Мне оставалось только грустить из-за своего маленького роста.

— Вкусно, Деси?

Деси, делая вид, что не слышит, лишь уплетал украденный мною хлеб.

Я знаю, что Деси не умеет говорить. Но мог бы хоть сделать вид, что отвечает. То, что Деси меня полностью игнорировал, было немного обидно, но что поделаешь. Я должна терпеть. Говорят, в таких случаях терпит тот, кому больше нужно.

Если я разонравлюсь Деси и он даст понять, чтобы я не приходила, я буду в ужасном унынии. Я не могла вернуться к тем временам, когда он рычал при одном моем виде. Тогда я не смогла бы совершать эти приключения и мне пришлось бы снова влачить скучные будни, как раньше.

Чтобы продолжать этот волнующий вызов, я должна была нравиться Деси.

— Деси, что принести в следующий раз? Есть что-то, что ты хочешь? Мясо нельзя. Мои панталоны промокнут. А если с недожаренного мяса еще и кровь потечет, случится беда похлеще. Что, если подумают, что я неряха и у меня протекла менструальная кровь?

— …….

— Суп, конечно, тоже нельзя. Меня могут отругать, сказав, что я описалась среди бела дня. Если отругают за то, что описалась, будет очень стыдно.

Проглотив весь хлеб, Деси лег, отвернувшись, словно не желая слушать мою болтовню. Я еще долго говорила, глядя в спину Деси.

Ведь даже если он делал вид, что не хочет слушать, его похожие на щенячьи уши подрагивали при каждом моем слове, и я знала, что он всё слышит.

— Ладно. Значит, тебе очень хочется мяса? Красть мясо очень трудно. Я и сама, как бы ни хотела съесть побольше, получаю кусок размером с половину моей ладони. А вот отец ест мясо размером с мое лицо.

Я широко раскрыла ладонь и показала ему.

— Видишь это? Моя ладонь вот такая маленькая. И мне достается только половина от этого.

Деси мельком повернул голову, посмотрел на мою руку и снова резко отвернулся.

— Это действительно очень опасное испытание. Но я попробую.

Я отряхнула попу и встала.

— Приду сегодня вечером. Жди. Я девочка, которая всегда выполняет то, что решила.

Мне хотелось, чтобы Деси считал меня потрясающей. Поэтому я нарочито расправила плечи и напустила на себя важный вид.

Я вихрем взлетела вверх по лестнице подвала. Позади громко лязгнули железные прутья решетки, но я не остановилась.

Моя жажда приключений росла с каждым днем, и никто не мог меня остановить. Разве что отец или матушка, но больше никто.

За ужином я ела суп невероятно долго. Даже несмотря на то, что подали мясо, я изо всех сил сдерживалась.

Отцу было безразлично, что я делаю и как ем, поэтому моя медлительность не была проблемой. Главное — сидеть на своем месте во время трапезы и не портить отцу настроение.

В это время я была не более чем декорацией, вроде подсвечника, который просто обязан стоять на положенном месте.

Матушка всегда должна была сидеть рядом с отцом, а старший брат — по правую руку от него.

А вот второму брату сидеть за этим столом запрещалось. Так повелось с давних пор.

У второго брата была заячья губа, и когда он жевал, раздавалось громкое чавканье, которое отец не выносил. Я слышала, что однажды отец, услышав, как брат ест, метнул в него вилку.

Место рядом со мной должна была занимать сестра, но сейчас оно пустовало. Почти два месяца отец выказывал недовольство этой пустотой. Сколько бы ему ни объясняли, почему место пустует, он каждый раз злился одинаково.

Правда, прошел год, и теперь он немного успокоился. Хотя порой всё еще косился на пустой стул, и его усы подергивались.

Я, словно марионетка, ничего не жевала, а только шевелила губами. Этого было достаточно. Пока я притворяюсь, что ем, и смирно сижу здесь, никаких проблем не возникнет.

Так продолжалось до тех пор, пока отец, закончив трапезу, не встал из-за стола. Я все это время усердно изображала жевание.

— Ты чего творишь? — спросил старший брат, странно глядя на меня, только когда отец вышел.

— Притворяюсь, что ем.

— Я и спрашиваю, зачем ты сидишь как идиотка?

Вообще-то, во время еды тут все выглядят как идиоты.

Я не очень поняла претензию брата. Ведь он и сам, пока отец сидел за столом, ничего не ел и сидел смирно, словно устраивая молчаливый протест.

Я пропустила слова брата мимо ушей, продолжая лишь шевелить губами, и он, как обычно, быстро потерял ко мне интерес.

Только тогда я засуетилась и спрятала мясо под стол.

Завернула его в заранее украденную тряпку для пыли. Сверток с мясом я сунула в панталоны; благодаря тряпке было не слишком мокро. Вряд ли кто-то подумает, что я наложила в штаны или у меня начались месячные.

Всё было проделано скрытно под столом, так что никто не заметил моих чудачеств.

Мясо было тяжелее хлеба, поэтому мне пришлось идти вразвалку. Если бы я побежала, панталоны могли бы сползти, так что пришлось идти, нелепо расставив ноги.

В таком виде я добралась до подвала во флигеле. Я чуть не столкнулась со служанками, несущими на головах корзины с бельем, но проявила чудеса ловкости и спряталась за шкафом, оставшись незамеченной.

— Деси, Деси.

Лязг, лязг...

Звон цепей сегодня казался громче, чем днем.

— Смотри, Деси. Мясо.

Я расставила ноги и, выглядя, наверное, довольно безобразно, достала мясо. Глаза мои сверкнули, и я улыбнулась улыбкой победителя. От рук пахло аппетитным жареным мясом. Почуяв запах, Деси открыл рот и тяжело задышал.

Деси выглядел как человек, но вел себя как дворняжка, и от этого мне было очень спокойно с ним. Ведь даже если я веду себя странно, он не ругает меня и не морщится.

Матушка каждый раз, когда я выкидывала что-то необычное, приходила в ужас и бралась за розги. После её порки икры горели огнем.

Болело так, что я не могла спать и рыдала навзрыд, но теперь, когда сестры, которая всегда меня утешала, не было рядом, к боли добавлялось одиночество. Поэтому дни, когда матушка меня била, превращались в долгие ночи, полные обиды и боли, которые приходилось просто терпеть.

Служанки тоже вечно морщились и подолгу читали нотации. Что уж говорить об учителе этикета, который взялся за меня в этом году. Он так изводил меня, что в его присутствии я должна была превращаться в безвольную куклу.

Быть марионеткой во время еды и так было мучением, а теперь приходилось быть ею каждую секунду. С каждым годом жизнь становилась всё тяжелее и утомительнее.

Деси проглотил мясо одним махом. А потом принялся вылизывать тряпку, пропитанную мясным соком, наслаждаясь остатками вкуса. Видя, как ему нравится, я почувствовала, что мои страдания того стоили.

— Вкусно, Деси? Принести еще в следующий раз?

Деси резко вскинул голову, и его глаза заблестели. Он, всегда игнорировавший меня, впервые отреагировал на мои слова. Я была готова прыгать от радости.

— Поняла. Положись на меня, Деси.

Ради Деси я была готова с радостью отказаться от мяса. Ведь Деси — мой единственный друг. Жаль только, что он не умеет говорить по-человечески.

Я просто надеялась, что однажды Деси оценит мою жертвенность. Отказаться от мяса — это действительно тяжело. О да.

Отца по-прежнему периодически посещали приступы желания выпороть Деси. Но Деси уже не выглядел таким измученным, как раньше.

Возможно, он просто привык, но мне казалось, что это потому, что он ел мое мясо и хлеб и быстро крепчал. Каждый раз, думая, что это я вырастила Деси сильным, я чувствовала гордость.

На следующий день после того, как я принесла мясо, слуги потащили Деси на задний двор. Пока его тащили, они били его длинными палками по коленям и плечам, не давая выпрямиться.

К сгорбленному, привязанному в углу двора Деси подошел отец. Заложив руки за спину, он обошел вокруг Деси, словно выбирал товар. А потом внезапно схватил дубинку, которую принес слуга, и начал избивать лежащего на земле Деси.

Раздавались глухие удары — пок, пок, — тело Деси вздрагивало. Смотреть на это было мучительно, и я крепко зажмурилась. Я изо всех сил зажала уши, но звуки жестокой расправы всё равно просачивались сквозь пальцы.

Избивая Деси дубинкой, обернутой бычьей кожей, отец запыхался.

— Ха-а, ха-а. Неужели эта порода всегда так быстро растет? Еды ему дают совсем немного, как я и велел.

Отец, тыкая дубинкой в безвольно лежащего Деси, озадаченно склонил голову. Слуги подхватили обмякшее тело Деси и швырнули его обратно в подвал.

Я дождалась, пока лакеи уйдут, и семенящим шагом спустилась в подвал.

— Деси, Деси.

Лязг...

Услышав мой голос, Деси мгновенно открыл глаза, словно и не притворялся, что в обмороке. Увидев его ясный взгляд, я широко ухмыльнулась.

Я была спокойна, потому что Деси хорошо послушался меня. Я несколько раз объясняла ему: когда отец начнет бить, не рычи и не таращь глаза, как раньше, а поскуливай и в нужный момент притворись, что потерял сознание.

Деси, который раньше ничего не понимал и каждый раз рычал, наконец-то притворился покорным. Благодаря этому порка закончилась раньше.

Отец всегда говорил, что Деси нужно укротить. Если Деси рычит, он считает, что тот еще не сломлен, и продолжает бить.

— Молодец. Видишь? Ты просто притворился, что в обмороке, и всё закончилось быстрее, правда? Ты был молодцом, так что я дам тебе и мясо, и хлеб. Было так тяжело, что панталоны сползли аж до колен.

Деси, глядя на меня, плотно прижал уши к голове и заерзал. Он дергался всем телом, словно хотел подойти ко мне поближе, но цепи не давали ему свободно двигаться. Когда Деси вот так прижимал уши, он выглядел таким смирным. Даже несмотря на грязь и вонь, он казался мне милым.

Я кормила его хлебом и мясом, поглаживая его уши. Деси вздрагивал плечами, словно ему было щекотно, но продолжал медленно есть.

— Почему ты сегодня ешь так медленно? Болит что-то?

Было странно, что Деси ел так неторопливо. В последнее время он и хлеб ел очень медленно. Раньше он проглатывал всё в два укуса.

Из-за этого мне приходилось задерживаться в подвале надолго, чтобы покормить его. Кормить кого-то так долго было непросто. Затекали руки и ноги. Но я терпеливо выполняла эту тяжелую работу.

— Такого хорошего друга, как я, в мире больше нет. Чтобы накормить Деси, мне приходится голодать каждый день. Еле-еле перебиваюсь печеньем.

Словно поняв мои слова, вырвавшиеся как жалоба, Деси резко поднял голову.

— Что? Ешь давай скорее.

Но Деси больше не ел. Видеть, как Деси растет, было моей единственной радостью, поэтому у меня внутри всё сжалось от тревоги.

— Ешь скорее, Деси. У тебя что-то болит?

Я тут же поняла, насколько глуп мой вопрос. Видя тело Деси в шрамах и гноящуюся шею, спрашивать, болит ли у него что-то... Деси всегда было больно.

— Прости. Прости меня, Деси.

Мне было так жаль его. Служанки говорили, что Деси не человек и жалеть его не нужно, но это было неправильно. Ни одно животное в мире не получало такого жалкого обращения, как Деси.

Даже лошадь, которую бьют кнутом, ставят в стойло с соломой, чтобы она могла спокойно спать. Если она ранена, её лечат и не бьют без причины.

В тот день я не могла сдержать жалости. Может быть, потому что я досмотрела сцену избиения до конца. Мне было так жалко Деси — избитого без причины, голодного, связанного, — что я разрыдалась. Было обидно до слез, что у меня не хватает сил разорвать его цепи.

Я не могла попросить взрослых. Отец никогда меня не слушал. Матушка тоже. Служанки слушались только отца и матушку. Мои слова всегда воспринимались как шутка.

— Деси, не болей, пожалуйста-а.

Я обняла грязного, пахнущего Деси и ревела, размазывая слезы и сопли. В этом особняке, где больше нет сестры, Деси — мой единственный друг. Что я буду делать, если и Деси не станет? Я должна заботиться о нем лучше, но я никак не могла придумать, как это сделать.

— Не умирай. Десии-и-и.

Слезы, прорвавшись однажды, никак не останавливались. И пока я рыдала так горько, словно больно было мне самой, раздался тихий вздох. И, к моему невероятному изумлению, Деси заговорил человеческим голосом.

— ...Я не умру. Не плачь.

— Деси... а?

От неожиданности я чуть не икнула. Деси заговорил! И очень разборчиво. Совсем как человек. Я так удивилась, что слезы мгновенно высохли. Деси пристально посмотрел на меня и снова открыл рот.

— Я не умру, говорю.

— П-правда?

— Да. Так что вытри свои грязные сопли.

Вытирая лицо рукавом, я во все глаза уставилась на Деси. Я никак не могла поверить в то, что он заговорил.

— ...Но Деси ведь еще грязнее.

Шмыгая носом, возразила я. Сколько бы соплей я ни распустила, разве это сравнится с Деси, с которого буквально течет грязь?

Деси вздернул бровь. А потом снова плотно сжал губы. После этого, сколько бы я его ни уговаривала, он не проронил ни слова. Даже когда я извинилась за то, что назвала его грязным, он остался непоколебим. А ведь я так хотела еще раз убедиться, что он правда умеет говорить. Я оставила еду и вышла из подвала.