Онлайн чтение книги Зверь из особняка Альварда The Beast of Alvard's Mansion
1 - 5

Глава 5

— Хок?

— Кажется, его так звали.

Хок — конюх. Он каждый день кормит лошадей, следит, чтобы они не болели, и убирает навоз. Лошади требуют тщательного ухода, но Хок всегда работает спустя рукава. И это при том, что одна лошадь стоит дороже самого Хока, и если лошадь заболеет, дворецкий бьет Хока, не жалея сил.

— Если ключ у Хока, я смогу.

Во мне проснулась уверенность. Ведь Хока все ни во что не ставили.

Хок обычно любил прихвастнуть, но перед дворецким всегда начинал заикаться. А иногда заикался и передо мной. Умолял не заговаривать с ним. Говорил, что если дворецкий или хозяин узнают, что такой низкий слуга, как он, разговаривал со мной, он в тот же день станет покойником. Хок так умолял, что я, подавив обиду, пообещала не заговаривать с ним.

Я часто видела, как Хока ругают за то, что он много спит и медлительный. Но Хок был настолько наглым, что даже на следующий день после взбучки дрых на сене, предназначенном для лошадей. Спал после обеда, спал после ужина. Хок был настолько ленивым слугой, что спал дважды в день.

Мне казалась забавной эта наглость Хока. Хотя из-за обещания не заговаривать с ним мне приходилось лишь наблюдать издалека.

— Хок сейчас наверняка спит после обеда.

Отведя Деси, Хок должен был пойти в конюшню. И наверняка решил, что покормит лошадей, когда поспит часок, и сейчас бездельничает. Голодные лошади, наверное, уже высунули головы из стойл и усердно кивают, прося еды.

Дворецкий может прийти проверить Хока, так что надо спешить. Я чувствовала, что это единственный шанс подарить Деси свободу.

— Жди! Я сбегаю.

— ...Будь осторожна.

Я пулей вылетела из подвала и помчалась к флигелю. Из-за путающегося подола я чуть не упала несколько раз. И зачем только служанки постоянно наряжают меня в такие платья.

Добежав до конюшни, я увидела то, что и ожидала: Хок спал на сене. Лошади, разозленные пропущенным кормлением, высунули головы в проход и били копытами.

Я на цыпочках подобралась к месту, где лежал Хок. Говорят, тех, кто крадет вещи у зазевавшихся людей, называют карманниками. Я теперь карманник? За один день я стала не просто воровкой, а еще и карманницей. Благородная леди стала карманницей. Ну надо же, как это невероятно и круто, — подумала я.

Видимо, устав от утренней борьбы с Деси, Хок спал крепче обычного. Даже когда я подошла вплотную, он лишь храпел — хр-р-р, хр-р-р.

Трясущимися руками я потянулась к левому боку Хока. Едва я вытащила связку ключей, как Хок забормотал во сне и заворочался. Прижав ключи к груди, я тут же присела и спряталась в сене.

И в этот момент.

— Ах ты, ублюдок, опять дрыхнешь?!

Раздался яростный голос дворецкого. Он ударил Хока по макушке тростью, которую всегда носил с собой. Раздался звук удара — пок, — словно раскололся череп, и Хок резко проснулся.

— Матушка!!

У Хока была привычка звать маму каждый раз, когда он пугался. Кто услышит, подумает, что его мать умерла, но она была жива-здорова. И всё еще беспокоилась о сыне, который никак не мог жениться.

— Какая к черту матушка! Ты сегодня у меня получишь по первое число!

Дворецкий, видимо, был настроен решительно — он даже закатал рукава. Седой дворецкий, несмотря на возраст, обладал недюжинной силой.

Его мышцы были не хуже, чем у молодых. Он стал дворецким, потому что дольше всех верно служил дому Альбард, но слуги качали головой на эти слова. Шутили, что он стал дворецким, просто устранив всех конкурентов силой. Перед отцом он вел себя сдержанно и говорил высоким стилем, как аристократ, но перед слугами превращался в настоящего бандита.

Я знала эту сторону дворецкого, неведомую отцу. Когда-то у меня было тайное хобби — прятаться по углам особняка и наблюдать за людьми. Сейчас я была занята играми с Деси и завязала с этим, но раньше...

Предчувствуя суровую трепку, Хок тут же уткнулся лбом в землю и начал молить о пощаде. Я зарылась поглубже в сено. Если меня заметит Хок, я смогу заболтать его, но если заметит дворецкий — будут проблемы.

Дворецкий очень беспокоился о том, что я брожу по поместью. Каждый раз, когда я весело бегала, он начинал читать лекции о поведении и достоинстве благородной леди. Даже угрожал, что если меня снова поймают за бродяжничеством, он доложит матушке или учителю этикета.

Гулять по собственному дому — это нарушение приличий?! Я была очень недовольна, но, не желая быть отруганной матушкой, послушно кивала. Тем более что «достоинство благородной дамы», о котором говорил дворецкий, совпадало с образом матушки.

Спрятавшись, я наблюдала, как дворецкий пинает Хока и осыпает его площадной бранью. Дармоед, ленивая скотина, свинья, только жрущая рис — сыпались всевозможные ругательства.

Видимо, дворецкому сегодня самому досталось от отца, и он от души срывал злость на Хоке. Хок, сжавшись в комок, только и делал, что стонал: «Ай, ой, пощадите, умираю».

Дворецкий, выпустив пар, ушел, а Хок не вставал, пока тот не скрылся из виду. Как только дворецкий исчез, Хок, отряхнувшись, встал, сплюнул на землю — тьфу — и сказал...

— Старик, а сил-то у тебя хоть отбавляй.

Хок — человек на редкость беспардонный, он пропускает слова других мимо ушей. Как бы его ни ругали, стоит ему отвернуться и поковырять в ухе, как он тут же всё забывает. Поэтому брань дворецкого не произвела на него ровным счетом никакого впечатления.

Хок с силой вонзил вилы в стог сена, чтобы набрать корм для лошадей. Я, прятавшаяся внутри, чуть не оказалась насаженной на эти вилы и пулей выскочила из стога.

— Матушка!!

От моего внезапного появления из сена Хок перепугался до смерти и отшатнулся назад. И снова позвал матушку.

— Л-леди! Что вы там делали?

Я принялась отряхивать сено с волос и умело солгала:

— Искала кое-что.

— В сене?

— Да, нигде не могла найти, вот и подумала, может, здесь.

— И что же вы искали?

— Маленький мячик.

— Мячик?

— Ага. Но, похоже, его здесь нет.

Хок посмотрел на меня с подозрением. Но я ответила, не меняя выражения лица.

— А разве у вас был мячик, леди?

— Был у меня мячик или нет — какое тебе дело, Хок? Кстати, мы так давно с тобой не разговаривали. Может, теперь мы снова подружимся?

Я не обменялась с Хоком ни словом с прошлой осени. Услышав это, Хок побледнел и резко развернулся.

— О господи! Пожалуйста, найдите скорее свой мячик и возвращайтесь в особняк. Я вас не видел. Вы не приходили в конюшню.

Мало того что он не хотел со мной разговаривать, он, видимо, решил и не смотреть на меня вовсе, закрыв глаза обеими руками. Раньше я бы обиделась и приуныла, но теперь мне было всё равно. Я и сама хотела поскорее убраться отсюда.

— Тогда работай, Хок. Как ты и сказал, меня здесь не было.

Я легкой походкой покинула конюшню. При каждом прыжке связка ключей за пазухой издавала звон — дзынь-дзынь.

Хотя мне удалось украсть ключи и хотелось сразу побежать в подвал, я вернулась в свою комнату. Подошло время урока этикета.

То, что я могла свободно бродить по особняку, было возможно только потому, что меня не ловили. Если учитель этикета или матушка узнают, что я шляюсь где попало, меня могут запереть в комнате в тот же день.

Матушка посещала лишь несколько мест в доме. Второй этаж, гостиная, банкетный зал и сад с прогулочными дорожками были единственными местами, куда она ступала. К остальным местам она относилась так, словно там можно подхватить заразу. Особенно она ненавидела конюшню с запахом навоза и кухню с запахом еды — ненавидела до дрожи.

Она терпеть не могла и флигель, где жили служанки, и чердак, который я так любила в детстве. Узнав, что я играла на чердаке и вся покрылась пылью, она приказала заколотить все чердачные помещения до единого. Если она узнает о моих нынешних похождениях, может заколотить и мою комнату.

— Что это за ужасный запах?!

Едва увидев меня, учительница этикета взвизгнула пронзительным голосом. Я смущенно понюхала себя. Видимо, я пропиталась запахом навоза в конюшне.

Учительница заявила, что благородная леди всегда должна благоухать, и вылила на меня кучу духов. Меня окатили ароматом, который был хуже навоза. Духи были настолько крепкими, что от них болела голова. Мне пришлось сидеть на уроке в запертой комнате, где смешались этот удушливый аромат и запах навоза. Это была настоящая пытка.

Когда урок закончился, наступил вечер, и сгустились сумерки.

Сегодня отец и матушка уехали на прием, поэтому мне сказали, что семейного ужина не будет. Каждый вечер мы обязаны собираться за большим столом, но иногда, как сегодня, из-за расписания отца ужин отменялся. Я называла такие дни «вечерами свободы». Вечер был настолько радостным, что хотелось раскинуть руки и закричать. Ведь мне не нужно было два часа сидеть, прикованной к жесткому стулу.

Отец перед едой всегда читает молитву, дает наставления старшему брату и рассказывает, какая у нас великая и достойная семья. А еще хвастается, какой огромный вклад он, 13-й граф, внес в процветание рода Альбард.

Закончив хвалить себя, он спрашивает брата, что нужно сделать, чтобы семья Альбард процветала еще больше. Брат дает банальные ответы: повысить налоги, уменьшить выплаты императорскому двору или распахать новые земли.

Тогда отец неодобрительно цокает языком и говорит: «Ладно, ешьте». Только с этого момента начинается трапеза. На всё это уходит целый час. От этой ежедневной рутины мне было так скучно, что я готова была покрыться сыпью.

Элли принесла ужин на подносе. Поставив поднос на стол, она помассировала мне плечи.

— Вы в последнее время похудели. Выглядите хорошо. Но всё равно нужно всё съесть. Почему не едите? Нужно много кушать, чтобы быть здоровой. Конечно, аристократы любят болезненных леди, но на самом деле здоровье — это главное.

Элли часто говорила странные вещи. Если я ковырялась в тарелке, она пилила меня, что нужно есть для здоровья, но стоило мне поправиться, как она поднимала шум, словно мир рухнул. Говорила, что выглядеть болезненной хорошо, но внутри лучше быть здоровой. Что нужно много есть, но толстеть нельзя. Элли постоянно противоречила сама себе, но, кажется, даже не замечала этого.

— Я всё съела.

— И это всё? Поешьте еще. Или принести печенья? Вы же знаете, что есть печенье на ночь вредно?

— Ага, неси печенье.

— Ох, леди, с вами просто невозможно.

Говоря, что печенье вредно, Элли всё равно приносила его. Словно она не хотела, но ничего не могла поделать. А потом смотрела на меня, жующую печенье, с умилением и приговаривала: «Дети ведь не могут не любить сладкое». Мне казалось, что слова Элли странные, но мне нравился её взгляд.

Когда я болела, когда мне снились кошмары или когда отец ругал меня, я вспоминала этот взгляд Элли. Его невозможно было описать словами. Просто очень теплое чувство. Сверкающее, как солнце на глади озера, мягкое, как гусиный пух, и нежно пахнущее, как полевые цветы.

В детстве я всегда хотела быть рядом с Элли. Темными ночами я плакала и звала её. Но Элли была очень занята и не могла сидеть со мной.

У Элли было четверо своих детей и старая мать. В тот день, когда я вцепилась в неё, умоляя не уходить домой, она смахнула слезу и сказала, что беспокоится о семье. Сказала, что у младшей дочери корь. «Леди, прошу вас, не надо. Вы можете спать одна», — сказала она и холодно отстранила меня. Чтобы Элли не возненавидела меня, мне пришлось учиться спать одной.

С тех пор мне пришлось помнить: хоть я и люблю Элли больше всех, я для неё не самая любимая. Съев несколько печений, которые принесла Элли, я помахала ей рукой.

— Можешь идти.

— До конца смены еще далеко.

— Отца всё равно нет. Я лягу спать пораньше.