Глава 1. Клифден
Клифден, Ирландия - наши дни (2025 год)
Касса супермаркета это механическая литания, которая никогда не меняется.
Бип.
Бип.
Бип.
Каждый предмет, скользящий по стеклу сканера, рождает красный блик… алый отблеск, который выжигает сетчатку, прежде чем превратиться в безликую цифру на экране. Хлеб. Молоко. Картофель. Пиво. Печенье. Цикл повторяется, до того одинаковый, что теряет всякий смысл. Проведя три месяца в этой кабинке из оргстекла, Эйлинор развила своеобразную мышечную память смирения: она уверена, что если ей завязать глаза, она сможет отличить одну марку хлопьев от другой просто по тому, как тяжело они падают на ленту.
Бип.
Пакет картофеля приземляется перед ней с глухим стуком, поднимая крошечное облачко сухой земли.
— Невозможно, чтобы это занимает столько времени, — выпаливает женщина по ту сторону прилавка.
Эйлинор едва поднимает взгляд, ровно настолько, чтобы оценить объект перед собой. Туристка. Англичанка, судя по акценту и обуви, слишком чистой и новой, чтобы топтать грязь Коннемары дольше сорока восьми часов.
— Я делаю это так быстро, как могу, — отвечает она ровным голосом, не утруждая себя интонациями.
Бип.
Женщина фыркает, и в этом звуке столько негодования, будто медлительность Эйлинор это преднамеренный акт саботажа против всей ирландской экономики.
— В Англии такие вещи автоматизированы, — отрезает клиентка.
Эйлинор с нарочитой медлительностью пододвигает бутылку молока к сканеру.
Бип.
— В Англии нет Клифдена, — отвечает она с таким спокойствием, которое граничит с дерзостью.
Туристка застывает в лимбе нерешительности: она не понимает, принять ли это за географическое замечание или за завуалированное оскорбление. Она выбирает второе.
— Это нелепо. При том количестве туристов, которое у вас сейчас, вы должны бы модернизироваться, — настаивает она, пока Эйлинор укладывает последние покупки в пластиковый пакет. Она сдвигает его к ней плавным движением. — С вас двенадцать евро сорок центов.
Женщина открывает кошелек нервными пальцами.
— Можно заплатить фунтами?
— Нет.
— Оу.
Расчет происходит под аккомпанемент резких движений и тишины, пропитанной неприязнью. Женщина подхватывает пакеты так, словно бежит с враждебной территории. Касса замолкает на три удара сердца, а затем следующий покупатель ставит упаковку «Гиннесса» на ленту.
Бип.
Эйлинор на мгновение закрывает глаза, вдыхая запах нагретого пластика и средства для мытья полов. Восемь часов в день. Сорок часов в неделю. Всегда этот проклятый звук, сверлящий мозг.
Бип.
Когда она была маленькой, бабушка повторяла ей, что разум нужно питать так же, как и тело: историями, книгами, постоянными вопросами. Эйлинор теперь гадает, действительно ли человеческий разум был создан для того, чтобы выдержать сорок тысяч «бипов» в месяц и не атрофироваться. Клиент перед ней не произносит ни слова. Так даже лучше.
Бип.
Вокруг неё супермаркет, а это улей, наполненный белым шумом: бесконечное гудение холодильников, гул переплетающихся разговоров в проходах, смех, доносящийся от мясного отдела. Клифден за последние годы перестал быть самим собой. Слишком много отелей типа «ночлег и завтрак», слишком много людей, убежденных, что жизнь в шаге от Атлантики это какая-то романтическая идиллия.
Эйлинор набирает код на клавиатуре. «Романтично» это термин, который не очень подходит коттеджу с протекающей крышей, счетам, которые, кажется, преследуют друг друга, и ипотеке, не подающей признаков угасания. Дом бабушки это слишком большая крепость для одного человека, и все же мысль о его продаже кажется ей предательством, которое она не может себе позволить.
Бип.
Клиент забирает свое пиво и растворяется в дожде. Другой занимает его место в бесконечной процессии.
Хлеб. Бип.
Молоко. Бип.
Картофель. Бип.
Эйлинор на мгновение наблюдает за каплями, стекающими по стеклу, искажая сероватый профиль улицы. Было время, когда она представляла себе другое будущее, что-то яркое, обширное, или, по крайней мере, менее однообразное.
Ящик для монет открывается с металлическим «динг». Она захлопывает его резким движением руки этот звук, который кладет конец всяким мыслям о бегстве. На данный момент Вселенная, кажется, совершенно довольна тем, что видит её там.
Издающей «бип».
***
Механический и бездушный ритм прерывается лишь тогда, когда тень Ифы ложится на ленту транспортера. Эйлинор отталкивает стул; металл скрежещет по полу этот звук, отдающийся вибрацией в самых позвонках. Она встает, и спина тут же отзывается предупреждающей, тупой болью, лучащейся из поясницы после часов, проведенных в согнутом положении над сканером. Она замирает на мгновение, пальцы всё еще впиваются в холодный край прилавка, словно эта внезапная тишина ловушка, расставленная Вселенной.
Позади нее кассовый аппарат захлопывается с сухим, окончательным щелчком.
— Опять заставила какую-то туристку плакать? — спрашивает Ифа тем самым плоским голосом, которым говорят люди, уже подсчитывающие горки монет по одному евро.
Эйлинор быстрым движением отстегивает бейдж от фартука.
— Только внутренне.
Ифа хихикает, но не поднимает глаз от своей маленькой империи мелочи. Эйлинор складывает фартук и кладет его на полку; ткань пропиталась тем синтетическим запахом пластика и промышленного моющего средства, который никогда не выветривается из одежды до конца.
Разговоры коллег долетают до нее невнятным гулом: свежий маникюр, перипетии последнего эпизода «Прекрасный город¹», планы на выходные. Поначалу она пыталась вслушиваться, делиться хоть чем-то своим. Но воспоминание о том дне, когда она попыталась объяснить логическую связность мультивселенной Марвел в сравнении с космологией «Звездных войн», всё еще слишком живо. Разговор тогда умер, захлебнувшись в пустых взглядах. С тех пор ее больше ни о чем не спрашивали. Для Эйлинор эти словесные перепалки казались крошечными, далекими… точно она наблюдала за рыбками, открывающими рты за стеклом аквариума.
Она стоит неподвижно в центре супермаркета, окутанная шумом скрипящих тележек и постоянным гулом холодильников. Со стороны склада Шон и Дарра разгружают ящики с пивом; их смех слишком громкий, голоса недостаточно сдержанные.
— Смотри, кто закончила, — говорит Шон, выпрямляясь. — Философ.
Дарра поднимает взгляд и усмехается, пот блестит у него на лбу.
— Только не спрашивай ее, что она читает.
— Однажды я спросил, — парирует Шон с притворной, почти театральной серьезностью. — Сорок пять минут о космологии Марвел. Ошибка, приятель.
Дарра взрывается смехом, гортанным звуком. Шон понижает голос, но недостаточно, чтобы избежать цепкого слуха Эйлинор. Его взгляд скользит по ней, медленное сканирование, от которого у нее зудит кожа.
— Если бы она не была такой милой… но впрочем, для того, что я задумал, рот будет занят кое-чем другим.
Супермаркет продолжает гудеть, равнодушно. Эйлинор не ускоряет шаг. Она идет к ним с напряженными плечами и неподвижным взглядом. Шон замечает ее только тогда, когда расстояние между ними сокращается. Нет времени на извинения. Кулак Эйлинор встречается с переносицей Шона с сухим звуком, похожим на треск ломающейся ветки.
Мир замирает. Затем Шон падает, прижимая руки к лицу, и крик вырывается у него сквозь пальцы. Дарра остается неподвижен, ящик «Гиннесса» выскальзывает у него из рук и с глухим стуком падает на пол.
— Иисус Христос, — бормочет кто-то рядом с морозильниками.
Эйлинор встряхивает руку, костяшки начинают пульсировать. Незначительное неудобство по сравнению с приливом адреналина.
— Я же говорил тебе, — бормочет Шон с пола, кровь пачкает его пальцы. — Она странная.
Второй крик Шона прерывается открывшейся дверью кабинета. На пороге появляется Падрейг Кин; его голос полон того властного тона, который свойственен людям, никогда в жизни не знавшим настоящего труда.
— Что, черт возьми, здесь происходит?
Эйлинор не оборачивается. Она наблюдает за красными пятнами, которые начинают украшать начищенный пол. Падрейг приближается; галстук затянут на его шее, как петля. Его взгляд перемещается с окровавленного носа Шона на абсолютное, ровное спокойствие Эйлинор.
— В моем супермаркете людей не бьют, — заявляет он напряженным голосом.
Эйлинор пожимает плечами.
— Он споткнулся.
Дарра давится смешком, который мгновенно умирает под взглядом Падрейга. Менеджер вздыхает:
— В мой кабинет. Живо.
Шона уводят в сторону туалета, прижимая к лицу гору бумажных полотенец, а Эйлинор вытирает костяшки пальцев о фартук, прежде чем с неестественным спокойствием положить его на стойку.
В кабинете Падрейга пахнет сыростью и дешевым освежителем воздуха. За окном дождь барабанит по парковке.
— Хочешь объяснить, что произошло? — спрашивает он, сцепив пальцы на столе.
Эйлинор остается стоять, расправив плечи.
— Он сказал кое-что глупое.
— Это не повод ломать коллеге нос.
— Зависит от того, насколько это было глупо, — устало парирует она.
Падрейг закрывает глаза и массирует виски.
— Господи помилуй, Эйлинор… ты так не можешь продолжать.
Он смотрит на нее как на ценную, но дефектную деталь механизма.
— Ты хороший работник. Ты не пропадаешь, не ошибаешься с деньгами. Не вынуждай меня тебя увольнять.
Слово «увольнять» замораживает воздух в комнате. Эйлинор мгновенно вспоминает пятно сырости над кухонным окном и банковский конверт, который ждал ее на столе этим утром. Падрейг знает.
— Тебе нужна эта работа, — добавляет он безжалостно.
Дом Брид это все, что у нее осталось. Груда камней и воспоминаний, которую она никогда не позволит попасть в руки какому-нибудь туристу, ищущему панорамную гостиницу.
— Шон выживет, — говорит она наконец, понизив голос.
Падрейг вращает ручкой между пальцами.
— Иди домой. Пока я не передумал.
Когда она снова проходит через супермаркет, ритм возвращается к привычному: гудение, голоса, тележки. Шон сидит на ящике со льдом на лице, а Дарра продолжает с ним разговаривать. Эйлинор бросает ему короткий, почти вызывающий взгляд, прежде чем переступить порог.
Это не та жизнь, о которой она мечтала, но это единственная, что у нее есть. И Эйлинор ничего не остается, как бить ее кулаками, пока она не научится держать себя в руках.
Снаружи атлантический ветер накатывает на нее короткими, жестокими порывами, заставляя редких прохожих отчаянно отступать к машинам. Дождь за мгновение превратился из досадной помехи в стену воды. Она стоит неподвижно под навесом, слушая грохот ветра, доносящийся из залива. Восемь часов «бипов», а затем еще два часа в спортзале, поднимая железо, пока мозг не перестанет гудеть.
Она пересекает парковку, руки погружены в карманы, позволяя ледяным каплям рисовать борозды в ее волосах, моча затылок. В Коннемаре зонты имеют такую же продолжительность жизни, как секрет, прошептанный в пабе, и она давно отказалась финансировать этот странный потребительский цикл. Лучше прямой дождь в лицо, чем дарить еще четыре евро пятьдесят центов клифденскому бакалейщику за пластиковое изделие, которое жертвует собой при первом же порыве ветра.
Даже у ее старой серой Тойо́та Корро́лла, чуда инженерной мысли, поддерживаемого лишь щедрой дозой ирландского упрямства, молитвами и пластиковыми стяжками на бампере, было больше структурного достоинства, чем у дождевика, разбитого волнами Клифдена. И сейчас она ждет ее, верная, в дальнем углу, бампер скреплен паутиной пластиковых стяжек, вибрирующих под дождем. Двигатель кашляет, заминается, затем заводится со второй попытки усталым рокотом.
«Нельзя убить Короллу», — думает она с благодарностью к этому раздолбанному наследству, выезжая с парковки.
Дорога к боксу прорезает нижнюю окраину Клифдена. Это пейзаж автомастерских с ржавыми воротами и складов, которые, кажется, держатся только по привычке. Море это присутствующее отсутствие: ты его не видишь, но запах соли просачивается из вентиляционных отверстий, пропитывая салон.
Когда она останавливается перед ангаром, желтоватый свет, проникающий сквозь высокие окна, говорит ей, что храм уже открыт. Изнутри был звук металла, ударяющегося о бетон, и это первобытный зов.
Бам.
Кто-то только что бросил штангу.
Эйлинор входит, стряхивая воду с куртки, встречаемая микроклиматом разогретой резины, магнезии и кислого пота. Когда-то этот запах казался ей невыносимым; теперь это единственный аромат, который позволяет ей обнулить мысли. Вокруг стоек тела движутся в безмолвном ритуале разминки. Никаких вопросов, лишь несколько поднятых рук в знак узнавания. Здесь «философа» не существует; есть только повторения.
Она молча переобувается. Костяшки правой руки пульсируют при каждом движении, это фиолетовое напоминание о носе Шона. Она игнорирует их, взгляд уже устремлен на белую доску.
Тренировка дня: Подходы, Толчки, Берпи.
Эйлинор вдыхает, наполняя живот воздухом. Тело занимает позицию раньше, чем разум успевает придумать оправдание. Она загружает диски; металл издает полный, удовлетворяющий звук. Она наклоняется, пальцы ищут грубую насечку на грифе, голени касаются холодного стали.
Затем взрыв.
Штанга поднимается, идеальная вертикальная линия, которая со щелчком оказывается на плечах. Через секунду руки выпрямлены над головой. Мир сужается, коллапсирует в одну точку фокуса: вес, ритм диафрагмы, жжение, поднимающееся по квадрицепсам. Это контролируемая жестокость, бесконечно более честная, чем «бип».
К третьему раунду пот смыл воспоминание о дожде. Музыка качает из динамиков, заглушаемая лишь стуками весов, от которых пол вибрирует до самых костей. Эйлинор опускает штангу, дыхание лишь слегка учащенное. В этой пневматической пустоте, на мгновение, нет ипотеки. Нет пятна сырости. Есть только биение сердца… барабан, который заглушает все остальное.
Эйлинор выходит из спортзала с тяжелыми плечами и руками, которые все еще горят от трения о чугун. Холодный воздух шлепает ее по лицу, и мир внезапно снова становится слишком большим.
Железные ворота закрываются за ее спиной с сухим, окончательным стуком, и клифденский воздух наполняет ее легкие, как ледяной, влажный удар, заряженный той солью, которая остается на губах. Тело разбито, но это та боль, которая заставляет чувствовать себя смутно эпичной. Не совсем на уровне видеомонтажа тренировки Капитана Америки под «Trouble Man», скорее, что-то из низкооплачиваемого каскадера, получившего слишком много пощечин на съемках. Но штанга не лжет: либо ты выдерживаешь вес, либо остаешься под ним. И сегодня, из чистого упрямства, она решила, что еще не время закончить, как жертвенная массовка в первом акте.
Небо над дорогой это моментальное перемирие, которое не предвещает ничего хорошего. Низкая, свинцовая пелена облаков быстро движется, подобно слишком широкой шляпе, силой наброшенной на горизонт. Ветер скользит по ней, пронося запах океана между низкими домами, по облупившимся каменным стенам, в переулки, которые она знает с тех пор, как научилась ходить. Когда такая погода, Клифден кажется почти черно-белым фильмом; лучше вернуться домой, прежде чем небо решит изменить свое решение и обрушить на нее весь залив.
Она садится в машину, пока дождь снова начинает барабанить по жестяной крыше. Тонкий, настойчивый моросящий дождь, который, кажется, хочет проникнуть до самых костей. Капли растягиваются на лобовом стекле, как прозрачные нити, когда она спускается по Черч-Хилл, оставляя позади жилой центр. Едва свернув на дорогу к Скай-Роуд, дорога тут же становится уже, темнее, поглощенная высокими живыми изгородями и сухими каменными стенами.
Пейзаж время от времени открывается, обнажая пронзительные картины красоты, от которой почти больно: луга, насыщенные таким электрическим зеленым, что кажутся ненастоящими, и море, которое появляется и исчезает среди скал высоких утесов, словно Атлантика тихо дышит под туманом.
Коттедж появляется после крутого поворота, низкий и кривой, как мысль, оставленная там слишком долго, чтобы промокнуть. Маленькие окна кажутся прикрытыми глазами, темная крыша отяжелена влажностью, а каменные стены видели больше зим, чем людей, которые остались, чтобы считать их морщины. Дом ее бабушки Брид не потому, что он ей еще законно принадлежит, это единственное место в мире, где она может перестать притворяться.
Эйлинор паркуется и на мгновение остается сидеть с заглушенным мотором. Она слушает барабанную дробь дождя, меняющую ритм на стекле, и, не замечая этого, начинает тихо напевать, легкое бормотание, которое проникает ей между губ. Ее мать тоже часто так делала, это давало ощущение стабильности, когда все казалось слишком темным.
Когда дождь немного теряет свою силу, она быстро выходит, хватает сумку и проскальзывает в дом, оставляя серый мир за дверью.
Запах внутри это неизменная константа: влажная шерсть, выдержанное дерево и тот старинный аромат, характерный для домов определенной эпохи. Эйлинор ставит сумку и скидывает обувь, позволяя тишине дома окутать себя, прежде чем включить единственную лампу, чей теплый свет с трудом достигает всех углов комнаты.
У раковины треснутая кружка с тонкой трещиной по краю ждет, когда ее используют. Ее бабушка Брид всегда говорила, что треснутую кружку не стоит выбрасывать: это означает, что она уже выполнила самую трудную работу осталась целой, несмотря ни на что. Вдоль коридора книжная полка переполнена бумажными мирами и героями в трико; Эйли взглядом рассеянно бросает на них: «Мстители», «Планета Халка», «Люди Икс»… когда мир развалился на куски, когда кухня встретила ее двумя слишком пустыми местами за столом, они были ее якорем во тьме.
На кухне слишком тихо. Почти не задумываясь, она берет печенье из жестяной коробки и кладет его на подоконник. Это не вера, это просто остаточная суеверие и уверенность в том, что если какое-нибудь сказочное существо бабушки действительно появится, у нее все равно будет слишком мало социальной энергии, чтобы поддержать разговор. Однако на мгновение стены, кажется, задерживают дыхание, словно кто-то только что проскользнул мимо нее, не издав ни звука.
Она закутывается в слишком большое одеяло и оседает на диван, ища убежища в экране телевизора. Вдоль полки под ним блестит глянцевый корпус Плэйстэ́шн PlayStation последней модели, словно технологический алтарь, единственный чужеродный элемент в этом гнезде из дерева и воспоминаний. Рядом с ним, с точностью, граничащей с одержимостью, стоят ее пластиковые стражи: коллекция фигурок, которые наблюдают за ней своими нарисованными глазами.
Ее взгляд неизбежно задерживается на Зимнем Солдате. Это ее любимец: металлическая рука отражает тусклый свет лампы, а то самое мученическое выражение лица производителю удалось передать даже в нескольких сантиметрах ПВХ². В его истории о стертой памяти и искуплении есть нечто, что всегда казалось ей честнее многих других.
Она почти машинально вставляет DVD в приставку. День выдался паршивый, так почему бы не закончить его под стать с долей пессимизма и раздражения. На синем экране начинают сменяться кадры «Войны бесконечности», наполняя коттедж звуками битв и шумом далеких миров.
Пока пальцы Таноса сжимаются на шее Локи на экране, Эйлинор вцепляется в края одеяла. Из-за контраста между тишиной коттеджа и грохотом киношной битвы ее комната кажется еще меньше как скорлупка из цифровых истин и полимерных иконок, зависшая в темноте Ирландии. Эйлинор медленно выдыхает, когда персонаж падает на пол, безжизненный. Тело, кажется, распознает неотвратимость этого момента раньше, чем разум.
Она хмурится и с циничным прищуром наблюдает за структурой повествования, разбирая на части каждое звено в этом трагическом пазле, которым является история Бога Обмана.
— Неужели всякое его развитие должно проходить через полную утрату себя? — бормочет она, кутаясь в складки одеяла и думая также об одиноком эпилоге сериала. Для сценаристов самопожертвование кажется единственным чистым и элегантным исходом, ведущим к эмоциональной зрелости.
Ванда, Тони, Вижен… все обречены на трагическую смерть ради символизма. Какая фантазия…
— Кто знает, что было бы, если бы кто-то изменил его финал, — рассуждает она вслух. — Может, и другие вещи могли бы стать лучше… Очень жаль. Как только персонаж становится неуправляемым, его приносят в жертву. А что, если настоящее мужество в том, чтобы оставаться уязвимым, а не превращаться в символы?
На кухне, в конусе тени за пределами света лампы, кто-то прислушивается. Движимое голодом и редкостью домов, которые еще помнят старые обычаи, крошечное существо в зеленоватых одеждах иной эпохи пробралось в коттедж. Оно замирает, пораженное не столько угощением, сколько словами девушки.
— Разрешаю, — шепчет крошечный, древний голос, пока его зубы вонзаются в печенье на подоконнике. Зеленые глаза лукаво блестят.
Снаружи атлантический ветер внезапно меняет направление. Облака раздвигаются, позволяя увидеть холодные звезды, которые подмигивают, словно пьяные, свидетели силы, способной сгибать грани между мирами. И Ирландия, которая никогда не переставала прислушиваться, берет это на заметку.
—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—
1, Прекрасный город — это сериал и самая долгоживущая, популярная ирландская мыльная опера, которая стала важной частью национальной культуры Ирландии. Начал выходить в 1989 году и продолжается до сих пор.
2, ПВХ — это сокращение от поливинилхлорид (англ. PVC). В мире коллекционных игрушек и фанатского мерча это слово стало нарицательным для обозначения фигурок из пластика.
