Контент удален!

Ночная гроза смыла все следы пыли, оставив Клифден под высоким, подвижным небом такого лазурного цвета, который никогда не знает, стоит ли ему оставаться таким надолго. Облака несутся быстро, подгоняемые ветром, прижимающим траву к дымящимся от сырости каменным оградкам. Холмы сияют насыщенным, почти нереальным зеленым цветом, а море отдает светлыми, веселыми бликами, словно ничто никогда не причиняло боли.

Внутри коттеджа воздух пахнет свежезаваренным чаем и старым деревом. Эйлинор была на кухне, ее босые ноги стоят на холодном полу. Она проверяет прогноз погоды в телефоне, не особо ему веря, и потягивает икроножную мышцу о край раковины; она чувствует протест мышц после вчерашней тренировки и улыбается. Это приятная боль. Лучше, чем легкое напоминание от ее костяшек.

Кружка дымится у нее в руках, тепло чая медленно поднимается, развязывая узлы, которые спортзал затянул ей в плечах. Дом лишь слегка поскрипывает, ведь старые деревянные балки приспосабливаются к атлантическому ветру; это «медицинское заключение» из скрипов Эйли знает наизусть.

Когда телефон на столе вибрирует, она не берет его сразу. Продолжает смотреть в окно, на дорогу, карабкающуюся меж полей, где цвета словно были усилены чьей-то невидимой рукой.

Наконец она протягивает руку. На экране высвечивается имя Эмбер той единственной, кто остался рядом, когда ее мир рухнул.

[Привет, воительница! Как ты?]

Короткие, прямые сообщения, пестрящие эмодзи, которые Эйли никогда бы не использовала, но которые всегда умудряются пробить ее броню. Еще со времен конюшни Эмбер была константой в ее жизни, задолго до того, как машина ее родителей слетела с дороги на Скай-Роуд. Во время их верховых прогулок та никогда не требовала объяснений, она просто была рядом.

Эйлинор пишет почти не задумываясь, пропуская руку сквозь непослушные рыжие кудри.

[Только что пересмотрела “Войну бесконечности”.]

Ее взгляд на мгновение скользит по выключенному экрану телевизора.

[Черт. Ты прямо стремишься сделать себе больно в эти дни, да?]

[Это своего рода эмоциональная тренировка,] отвечает она, опираясь на подоконник. [Как кроссфит¹, только без гирь.]

[Это из-за того типа из Тиндера?]

Эйлинор фыркает, вспоминая очередного «особенного» персонажа, встреченного два вечера назад. Напыщенный, самодовольный идиот.

[Комиксы задрали тебе планку слишком высоко, Эйли,] вибрирует ответ от Эмбер.

Ветер проникает через щель и колышет занавески. Эйлинор думает о том, сколько раз эти истории поддерживали ее, когда все остальное рушилось.

[Или, может, они просто показали мне тех, кто действительно чего-то стоит.]

После короткой паузы телефон снова загорается.

[Завтра на прогулку? Ойсину нужно размять ноги. Да и Морриган тоже.]

Сердце начинает биться чаще. Она любила скакать на Морриган, эта кобыла летала по лугам, словно северный ветер. Мысли никогда не могли угнаться за ней.

[Всегда готова к забегу. Поедем через дорогу с бревном? То, которое высокое.]

[Ты говорила, что хотела чего-то спокойного.]

Эйлинор тихо смеется, ее пальцы быстро скользят по экрану.

[Никогда не вставай между назгулом² и его добычей.]

[Окей, воительница. До завтра.]

Телефон возвращается на стол. Снаружи ветер, кажется, услышал каждое слово, и где-то там, в невидимых складках мира, нечто улыбается.

Надеть кроссовки это автоматический жест. Дверь захлопывается с резким щелчком, и ирландский воздух наполняет ее легкие, густой от соли. Она начинает бежать без разминки, позволяя движению взять контроль, прежде чем мысли смогут перестроиться. Бег это единственный известный ей способ их избежать.

Дыхание находит свой ритм, выравниваясь с шагом. В наушниках знакомая песня сопровождает шелест травы. Ноги легкие. Скай-Роуд встречается ей навстречу как узкая и неровная, лента земли, подвешенная между утесами и океаном. Это ее дорога, пройденная тысячу раз в детстве, когда мир пугал, но еще не причинял боли.

Ветер кусает ее щеки, наполняет уши. На мгновение она смеется про себя, тихонько напевая:

~ Я буду ехать, я буду лететь…

Кроссовки утопают в скользкой грязи тропы, каждый шаг размерен глухим стуком ее сердца. Легкие горят, ноги еще немного устали от вчерашней тренировки, но Эйли продолжает идти вперед. Пейзаж мелькает мимо нее рывками, между вдохом и шагом: мокрая вересковая пустошь, каменные оградки, а внизу Атлантика как темная, неспокойная гладь, пенящаяся о скалы.

Она добирается до обычного обзорного места. Ноги просят остановиться, опереться о забор и отдышаться, как все нормальные люди, но голова сегодня работает в другом темпе. Ей нужен воздух, который не пахнет закрытым помещением, неоном или средством для мытья полов. Она сворачивает.

Неловким прыжком перелезает через каменную ограду, чуть не споткнувшись, она углубляется в тонкую тропинку, разрезающую траву прямо к краю утеса. Там ветер перестает быть фоновым шумом и становится физической силой, которая хлещет ее по лицу солеными брызгами.

Она останавливается в шаге от пустоты. Широко раскидывает руки, впиваясь ногами во влажную почву, и на нелепое мгновение думает, что выглядит как бюджетная пародия на драматичную сцену из фильма о супергероях. Она закрывает глаза, запрокидывает голову, и ледяной воздух щиплет нос.

Затем реальность дает сбой.

Ветер внезапно стихает. Трава под ее подошвами замирает, скованная неестественной оцепенелостью. Даже грохот океана тремястами метрами ниже исчезает, поглощенный тишиной, которая, кажется, давит ей на барабанные перепонки.

«Эйлинор…»

Ее имя. Прошептанное прямо здесь, поверх шума, которого больше нет, близко, как дыхание на затылке.

Она распахивает глаза, сердце от испуга подпрыгивает к самому горлу. «Окей, либо у меня галлюцинации от нехватки сахара, либо я попала в низкопробный хоррор».

Она оглядывается, но вокруг никого. Странно. Ветер снова начинает дуть, трепля прядь, выбившуюся из хвоста. Она рассеянным жестом заправляет ее за ухо. И все же… эхо, казалось, поднималось снизу. Она делает шаг вперед, осторожно подаваясь к краю обрыва, чтобы заглянуть в бездну, уверенная, что там, внизу, что-то есть.

В этот миг ветер меняет свою природу; это уже не воздух, а намеренное давление. Что-то касается ее, толчок невидимых рук или сам вес судьбы которыая толкает ее за край.

Мир внезапно наклоняется. У нее хватает только на то, чтобы сделать вдох. Небо исчезает в сером головокружении, море исчезает из-под ног, и она оказывается повсюду: сверху, снизу, с боков. Желудок остается позади, пустота высасывает из ее легких каждый клочок воздуха. Нет успокаивающего ощущения гравитации, есть только четкое и ужасающее ощущение падения за пределы реальности, словно кто-то вырвал страницу, на которой она была нарисована.

Настоящий ужас приходит мгновение спустя, электрический озноб, замораживающий кровь. И пока Ирландия исчезает, где-то гораздо дальше и гораздо ближе, кто-то улыбается.

С решительностью.

***

Тепло давит ей под спину еще до того, как она успевает собрать воедино свое имя. Это разлитое, твердое тепло, которое не имеет ничего общего ни с потертыми сиденьями “Короллы”, ни со старым диваном в Клифдене. Эйлинор резко открывает глаза. Воздух царапает ей горло невыносимо чистым, почти стерильным привкусом; нет и следа соленой влажности Атлантики, ни запаха дождя, к которому она привыкла.

Она лежит на спине с раскинутыми руками, неподвижно, пока в ушах сильно свистит, тот же глухой гул, который следует за беззвучным взрывом. Она скользит ладонью по полу, чтобы опереться: поверхность гладкая, как отполированное стекло, но на ощупь невероятно холодная. Под этим темным хрусталем вены электрического синего и ярко-зеленого света пульсируют в ровном ритме, текут по точным линиям, не излучая тепла. Похоже на северное сияние, пойманное в бетон.

Сердце внезапно ускоряет бег.

— Ладно… — бормочет она, ее голос сводится к хрипу. — Это определенно последний раз, когда я соглашаюсь на сет шотов с Эмбер в “Гриффинс Бар”. Определенно.

Она осторожно приподнимается на локтях, сжимая зубы в ожидании удара. Но мир не кружится. Никакой похмельной тошноты, никакой пульсирующей мигрени за глазами, никакой головокружения. Ничего. Ее равновесие приняло этот переход без колебаний, и именно это ее пугает.

Она поднимает голову, и небо над ней захватывает дух. Это не земная атмосфера. Это трехмерная жидкая масса звездной пыли, где оттенки глубокого фиолетового, аквамаринового с золотистыми нити непрерывно перемешиваются, как чернила, пролитые в воду. Звезды не мерцают, они плывут близко, огромные, заключенные в этой вечно движущейся туманности.

Перед ней, в конце этой длинной-предлинной светящейся дорожки, возвышалась бронзовая купольная конструкция. Сооружение было колоссальным, полусфера из старого, потускневшего золота, чьи металлические секции казались подогнанными, как части гигантских солнечных часов, с огромным темным проемом входа, разрезающим структуру пополам.

— Нет. Это сон. Это определенно сон.

Она садится, проводит рукой по лицу и щипает себя за правую щеку двумя пальцами, сжимая до ощущения жжения.

— Фантастика. Это больно. Это сон со встроенной болью. Может, это из-за фильма вчера вечером, слишком много Марвел перед сном, и подсознание замкнуло…

Она осматривает дорожку под ногами, ища шов, размытый пиксель, любую дефектную деталь, которая выдала бы галлюцинацию. Ничего нет. Нити света продолжают течь под ней с излишне реалистичной точностью.

Она переводит взгляд на порог этой купольной конструкции, и желудок у нее переворачивается с той же силой, когда пропускаешь последнюю ступеньку лестницы.

В нескольких шагах от нее внушительная фигура заполняет поле зрения. Высоченный мужчина с темной кожей носит тяжелые доспехи, словно выкованные в золотом солнце. Он неподвижен, как статуя, отлитая в этой металлической конструкции. Эйлинор вглядывается в рогатый шлем, венчающий его голову, в могучие руки мужчины, твердо покоящиеся на рукояти огромного меча, острие которого воткнуто прямо в хрустальный пол.

Она узнает эту фигуру. Она слишком четкая, слишком «последовательная», чтобы быть плодом ее беспорядочного подсознания.

Ее лицо искажается в гримасе полнейшего недоумения. Она щурится, склонив голову набок с выражением человека, который разглядывает косплей, сделанный слишком качественно, чтобы быть правдой.

— …ты ведь не метафора из сна, правда?

Никакой реакции, никакого движения. Мужчина изучает её глазами, похожими на два колодца из чистого золота, они были неподвижными, способными видеть сквозь столетия.

Эйлинор опускает плечи, выдыхая воздух из легких. Она сидит на этом мосту из света в той же позе полной покорности, в какой люди обычно ждут автобус до Голуэя под навесом остановки.

— Жаль, я-то надеялась на что-то более символичное. Вроде белого оленя. Или на духовного наставника, который… менее громоздкий. — Она сглатывает, ирония дрожит в её горле, но не исчезает. Мозг пытается совершить логический скачок назад, чтобы выстроить воспоминания в ряд, но спотыкается о пустоту того обрыва.

«Где я? Что произошло? Это похоже на Обсерваторию Биврёста… как же её называют… Химинбьёрг!»

— Знаешь, если твоя суперсила это заставлять меня верить в абсурд, то она отлично работает. Тебе это не говорили?

Мужчина отвечает не сразу, но впервые шевелится. Золотой колосс чуть смещает вес тела, это было едва заметное движение плеч которое заставляет пластины доспехов лязгнуть, он приподнимает подбородок, сухим жестом указывая ей оглянуться.

— Добро пожаловать в Асгард, — наконец произносит он голосом, который рокочет у неё в самой груди.

Эйлинор пару раз хлопает глазами, совершенно сбитая с толку.

— …а?

Она медленно оборачивается, и слова застревают у неё в горле.

Асгард это не город, это оскорбление законов физики в компьютерной графики с высочайшим бюджетом. Перед ней разворачивается хрустальная магистраль Биврёста, прямая сверкающая полоса, разрезающая океан самой настоящей воды на километры вперед, пока она не разбивается о стену скалистых утесов. На этих выступах громоздится огромная цепь золотых шпилей и небоскребов это были полигональные структуры, узкие и острые, как клинки, сплетенные в устремлении к жидкому небу.

Выше всего остального, доминируя в этой невозможной панораме, сверкает Валаскьяльв, словно гора монументальных органных труб, ловящих свет космоса. По краям мира колоссальные массы воды низвергаются за пределы планеты как бесконечные водопады, которые распыляются прямо в пустоту глубокого космоса.

Она открывает рот, её глаза наполняются этим абсурдным пейзажем, пока разум не замыкает от попыток его осмыслить.

— …это невозможно.

На мгновение исчезает всё: пробежка, скалы и растерянность. Остается только ощущение того, что она песчинка, попавшая не на ту съемочную площадку.

Затем тяжелый лязг золотых доспехов за спиной резко возвращает её на землю.

— Путь, который привел тебя сюда, закрылся, и не по моей воле. И не по твоей, — произносит страж. Его тон торжественен, титаничен и драматически контрастирует с обликом Эйли, которая стоит там в своих черных спортивных леггинсах и грязных кроссовках, с повязкой для смартфона на руке и наушниками, болтающимися, как обломки другой жизни.

— Значит… я не могу вернуться назад?

Внезапная судорога сжимает желудок, но её мозг тут же активирует защитные барьеры. «Не волнуйся, Эйли. Это явно сценарий сна. Нет никакого Асгарда, нет никаких закрытых путей, просто наслаждайся этим высокочетким порождением собственного разума.»

— Не сейчас, — изрекает золотая статуя.

— Ладно, — отвечает она, стараясь сохранить голос твердым. — Тогда, полагаю, это проблема. Причем немалая. Я хочу сказать, обычно у меня довольно причудливые сны после ночных смен, но Асгарда в списке моих ночных бредов точно не было. Что мне здесь делать?

Хеймдаль (потому что отрицать очевидное, начертанное на этом рогатом шлеме, теперь просто смешно) изучает её с высоты своей божественной имманентности, прежде чем заговорить:

— Асгард не милостив к тому, что не на своем месте. Но не всё, что не на своем месте, потеряно. Как твое имя, мидгардка?

— Эйлинор… — бормочет она, по привычке чуть сглатывая «р».

Страж не добавляет больше ничего. Он разворачивается, тяжелыми шагами переступает порог Обсерватории и выходит на длинный радужный мост.

— Иди, Эйлинор. Пути закрылись позади тебя, но не впереди.

Она замирает лишь на мгновение, решая, стоит ли начинать этот психоделический тур в духе «Начала» класса люкс, а затем набирается смелости и следует за ним.

«Наверняка я поскользнулась на кухне на пролитом горячем чае, приложилась головой об угол стола и сейчас очнусь на полу в Клифдене с огромной шишкой и паршивым настроением. Но если уж это высокочеткое порождение моего сна, то стоит посмотреть, куда меня заведет моя черепно-мозговая травма.»

Резиновые подошвы её кроссовок ступают по кристаллу моста, и ощущение выходит странным: под ногами чувствуется постоянная легкая вибрация, словно она идет по натянутой струне гитары, которая тихонько звенит. Свет настолько плотный, что кажется твердым стеклом, но стоит перевести взгляд на сантиметр за край дорожки, как видишь бурлящий океан Асгарда, текущий параллельно с ними.

Движимая приступом паранойи, Эйли делает шаг в сторону и подается на миллиметр к краю, почти комично вытягивая шею.

У неё стынет кровь.

Под ней вода низвергается в космическую бездну, распадаясь на мириады звездных искр. В прошлый раз, когда она заглянула за край, она провалилась в черную дыру или ей так помнится. Она тут же делает шаг назад, выравниваясь по центру дорожки. «Физика здесь понятие весьма творческое. А я еще переживала, пройдет ли моя колымага, «Королла», техосмотр в конце месяца.»

Она бросает взгляд на внушительную спину Хеймдаля и идет как можно ближе к середине, держась на почтительном расстоянии от пустоты.

— Надеюсь, этот невидимый парапет прочнее, чем кажется, — бормочет она себе под нос, пытаясь игнорировать бездну мироздания справа. — Иначе мое страхование жизни будет содержать пункты, которые очень трудно объяснить оценщику.

Перед ними город поднимается из воды, словно механический мираж, окруженный высокими золотыми стенами, которые Биврёст разрезает перпендикулярно.

Она останавливается на миг. Смотрит на Обсерваторию позади, на свет, все еще вибрирующий под ногами, а затем инстинктивно вскидывает телефон. Автоматический, привычный, до ужаса земной жест.

Щелк. Селфи на Биврёсте.

Изображение на экране слегка завалено, пальцы все еще немного дрожат. Она не знает, зачем это делает. Чтобы за что-то зацепиться? Чтобы доказать самой себе, что всё это правда? А может, просто потому, что, если она когда-нибудь очнется от этой комы на кухонном полу, ей понадобится доказательство. Уверенность, что она не сошла с ума окончательно. «Смотри на это хорошенько, Эйли. Если ты умрешь через пять минут, хотя бы в облаке останется след от этого бреда».

— Я бы выложила всё в Инстаграм, но есть подозрение, что с роумингом здесь… затруднителено.

Хеймдаль не оборачивается. Тяжелый стук его сапог по кристаллу моста не сбивается ни на один такт.

— Твои слова как ветер среди скал Мидгарда, Эйлинор: шум без содержания, — отвечает он, и его глубокий голос рокочет, словно отдаленный гром. — Но если ты пытаешься поймать образ Вечного города в это стекло, знай: свет Асгарда не позволяет заточить себя так легко.

Эйлинор предпочитает не спорить. Хеймдаль не похож на завсегдатая кабаре, а ей вовсе не улыбается, чтобы божественный страж ростом в два метра конфисковал её смартфон. В конце концов, это её сон, она может делать в нем что угодно.

С открытого моря дует легкий бриз. Она вдыхает полной грудью. Воздух почти раздражает своей чистотой: никакого тяжелого запаха торфа, жженого в коттеджах, никаких выхлопных газов от малолитражек Клифдена. Пахнет ледниковым ветром, скалами, омытыми водопадами на краю мира. Холод такой пронзительный, что кажется ненастоящим.

— Вот уж рай для астматиков, — бормочет она, ускоряя шаг, чтобы не отстать. — Пахнет чистотой. Той самой унизительной чистотой, из-за которой чувствуешь себя единственным инородным телом в грязных кроссовках.

Её надменный спутник лишь удостаивает её быстрым взглядом искоса.

— Воздух Мидгарда густ от сожалений и дыма. Здесь же каждый вдох это обещание вечности. Ты привыкнешь, или же твои легкие научатся тосковать по туману.

Эйлинор не из пугливых:

— Да, ну спасибо, если альтернатива это вечность без приличного кофе, то я лучше выберу астму графства Голуэй.

Они минуют колоссальные внешние бастионы, оставляя позади океан. Тишина Обсерватории исчезает, сменяясь низким гулом мегаполиса, функционирующего по неведомым законам. Улицы представляют собой исполинские мостовые из гладкого белого камня, испещренные тонкими золотыми прожилками, отражающими вертикальный свет дворцов. Монументальные здания, где стиль классических храмов сливается с брутальным минимализмом: обтесанные мраморные блоки, окна, узкие, как бойницы, поднимающиеся на десятки метров, и плоские террасы, на которых растут подвесные сады.

Здесь нет кривых столбов освещения. Нет люков. Ни единого клочка бумаги или мусора в углах, ни дорожных знаков или рекламных вывесок, портящих фасады. Словно кто-то взял трехмерный рендер архитектора-маньяка-перфекциониста и решил: «Да, это можно построить по-настоящему».

— Значит… этого не было в концепт-артах к фильмам. Мой мозг действительно постарался с деталями, — замечает она, задирая голову к дереву с серебристыми листьями, которое выглядывает из крыши золотого дворца.

— Сны более снисходительны, — отвечает Хеймдаль, не глядя на неё.

Этот ответ, необъяснимым образом, вырывает у неё короткий, надломленный смешок. Резкая нота, теряющаяся в сюрреалистичной тишине этих монументальных улиц, столь далеких от шумного беспорядка Земли.

— Предполагаю, понятие «дорожных работ» здесь не включает в себя чувака с отбойным молотком в семь утра, верно? — шепчет она, неопределенно указывая на безупречные площади и пытаясь поймать золотой взгляд стража.

Хеймдаль едва склоняет голову. Минимальное движение, которое, однако, излучает тысячелетнее терпение.

— Мы строим на вечность, а не на следующую зиму. Шум это порок народов, спешащих закончить до того, как умереть.

Продвигаясь по главным улицам, они встречают первых обитателей. Люди движутся с торжественной элегантностью, из-за которой Эйли чувствует себя скачущим мешком картошки. Мужчины широкоплечие, облаченные в тяжелые туники из темной кожи и шлифованного бархата; женщины носят длинные платья асимметричного и жесткого кроя, с высокими воротниками и металлическими корсетами, похожими скорее на гражданскую броню. Цвета мрачные и аристократические: бордовый, железно-серый, ночной синий. Они смотрят на неё с холодным, отстраненным любопытством, словно на ярко-зеленого жука, приземлившегося на мраморный алтарь.

Эйлинор отвечает, приподняв подбородок. Вместо того, чтобы испугаться, она оглядывает их со своей лучшей ирландской дерзостью, анализируя швы и ткани, чтобы выявить подвох.

— Конечно. Я в акриле³ из дисконта⁴, а они в межгалактической одежде высокой моды, — бормочет она себе под нос, глядя на свои грязные беговые кроссовки, топчущие камень, испещренный золотом.

Площадь, открывающаяся у подножия Королевского дворца Валаскьяльв, это улей упорядоченных контрастов. Среди высоких арок аристократы спокойно, церемониально прогуливаются, перемещаясь между прилавками, на которых выставлены изделия из полированного металла, и стражниками, чьи доспехи напоминают доспехи Хеймдаля, но со шлемами, определенно менее громоздкими.

Все они выглядят готовыми к государственной похоронной церемонии или к показу минималистичной моды. — Интересно, есть ли здесь обязательный дресс-код, или меня сразу арестуют за оскорбление архитектурного достоинства? — спрашивает она, скорее, сама у себя, чем у своего молчаливого проводника.

Она с легким вызовом поправляет повязку для смартфона на руке. В конце концов, это не самое худшее, что с ней случилось на этой неделе. По крайней мере, она не в пижаме.

— Асгард видит ценность в закалке, а не в нитях твоих одежд, — парирует он. — Но если ты предпочитаешь королевские темницы обществу Одина, я могу это устроить. У камер весьма минималистичная эстетика.

В его глубоком голосе звучит столь тонкая нотка веселья, что Эйли не уверена, не вообразила ли она её.

— Нет, спасибо, я предпочту первый вариант, — отзывается она, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Если дела пойдут совсем плохо, теоретически ей достаточно прыгнуть в пустоту, чтобы проснуться в своей постели… или нет? Именно в этот момент, перед этим потоком камня и золота, реальность начинает постукивать в двери её сознания. Если это не сон, то у неё нет ни малейшего понятия, как вернуться назад.

Перед глазами проносится всё то, что она оставила в Клифдене: холодный коттедж. Супермаркет. Пятно сырости на кухонном потолке, угрожающее обрушением. Ипотека. Шон со сломанным носом и Патрик, вздыхающий по ту сторону письменного стола. И тут же с пугающей ясностью она понимает, что даже не уверена, хочет ли возвращаться к этой жизни.

Она мотает головой, отгоняя мысли. «Вперед, Эйли. Скорее всего, ты в медикаментозной коме после неудачного падения. Стоит хотя бы получить удовольствие от экскурсии по замку.»

Когда монументальный вход во дворец распахивается перед ними с его золотыми колоннадами, Эйлинор пожимает плечами, задаваясь вопросом, как будет выглядеть Один, порожденный её подсознанием. Энтони Хопкинс⁵ или кто-то более мифологический?

— Всеотец хочет говорить с тобой, — объявляет Хеймдаль, сухо, как о свершившемся факте. — Не пытайся ублажить его своими историями, мидгардка. Король ищет не развлечений. Он ищет угрозу.

Эйли замирает на ступенях, большой палец инстинктивно давит на кнопку громкости неработающих наушников, словно пытаясь зацепиться за земную привычку.

— Угроза? — повторяет она, нервный смешок застревает у неё в горле. — Да посмотри на меня. Я ношу клеймо нищеты из O’Ни́лс⁶, мои волосы пахнут дождем и ирландским отчаянием. Какая из меня угроза? И потом, прости, это мой мозг всё это проецирует. Меня должны были встретить приветственным банкетом, а не судом за космический терроризм. Манчкины⁷ из «Волшебника страны Оз» были определенно более дружелюбны.

Хеймдаль медленно оборачивается. Впервые его золотые глаза перестают смотреть за горизонт и упираются в неё, тяжелые, сфокусированные.

— Сны создаются из желаний, Эйлинор. Асгард и его Царство созданы из порядка. А ты переменная, на которую мы не рассчитывали, — говорит он, и в его глубоком тоне появляется нотка срочности, от которой у неё мурашки бегут по рукам. — Ты трещина в стене. А у Одина есть привычка сносить стены, в которых есть трещины, чтобы защитить структуру.

Улыбка Эйлинор полностью исчезает.

Игра «это всего лишь сон» разбивается под тяжестью этого взгляда из чистого золота. Если бы это действительно было порождение её разума, её подсознание предложило бы ей символический выход, дверь, клише. А не политический приговор, вынесенный скандинавским богом.

«Ладно, возможно, «Королле» больше не придется проходить техосмотр», думает она, и в этот раз желудок сжимается от искреннего, холодного и чертовски реального ужаса.

Дело не только в одежде; сейчас её собственное присутствие кажется неуместным, словно резкая нота в идеальном оркестре. И всё же, переступая порог, все те детали, которые годами впитывались со страниц комиксов и концепт-артов Марвел, словно обретают форму вокруг неё, прочные, пугающие, реальные. Она регистрирует всё с непреднамеренной точностью того, кто узнаёт декорации: золотистую прожилку колоссального мрамора, то, как шёпот асгардцев стихает при её приближении, и, прежде всего, электрическую плотность тишины по мере того, как они приближаются к сердцу власти.

Она резко вдыхает, массируя предплечье поверх повязки для смартфона. Чувствует себя так, словно только что вошла в клетку хищника, который не ел днями, и единственное, что она может сделать, это надеяться, что не выглядит достаточно аппетитно.

— Иди, — приказывает Хеймдаль, и стук его сапог по мрамору теперь звучит как тиканье таймера. — И помни: в Асгарде невежество это не защита. Это лишь отягчающее обстоятельство.

Она движется рядом с Хеймдалем, не зная, куда поставить ноги, в ужасе от мысли поскользнуться. Шум её кроссовок (резиновое, оскорбительное «скрип-скрип» по гладкому, полному древних узоров полу) неловко отскакивает от стен, разрушая эту монументальную тишину. Она прижимает телефон к руке, убеждённая, что любой в зале может услышать шорох пластика о ткань леггинсов.

Она старается смотреть куда угодно, только не на трон, но края Хлидскьяльфа слишком чётки; нет расплывчатых полутонов сна, только гигантские колонны, похожие на каменные деревья, отбрасывающие тяжёлые тени на мрамор. Каждая прожилка пола определена, реальна, и говорит ей, что она не проснётся.

Когда ей приходится поднять подбородок к вершине лестницы, Один уже там и он пристально смотрит на неё. Он замер на троне, неподвижный, внушительный старец с густейшей белой бородой, закрывающей грудь до самой парадной кирасы. Свет, льющийся сверху, застревает в глубоких желобах его золотого доспеха, заставляя сиять очертания крупных рун, но по-настоящему пугает её золотой наглазник: он ловит отражения залы на месте левого глаза, превращая его взгляд в холодную световую точку, которая сканирует её, даже не моргнув. Чуть ниже его правая рука сжимает Гунгнир. Копьё издает низкий, глухой гул, от которого у неё зубы начинают ныть, тот же тяжелый жар, что разлит в воздухе.

Эйли резко отводит глаза в сторону, стараясь ускользнуть от этого контроля, встречается взглядом с той, в ком она узнает Фриггу, и чувствует, как шаг её замедляется, ведь она была застигнута врасплох. Королева замерла в нескольких шагах от мужа, облаченная в одеяния из текучей ткани, которая спадает на пол без единого шороха; светлые волосы уложены в плетение, слишком совершенное, чтобы быть правдой. Эйли напрягается, ожидая, что женщина начнет рассматривать её грязные кроссовки или спортивную повязку, но её светлые глаза остаются неподвижными, устремленными в лицо гостье с глубоким спокойствием.

Под взглядами обоих иллюзия сна окончательно гаснет. Вокруг неё золотые стены теряют всякое подобие туманной дрёмы и становятся ужасающе, опасно реальными.

— Нет, — шепчет она. — Нет, это невозможно.

Один не двигается. Он остается полулежать на спинке трона с невозмутимостью того, кто видел, как проходят столетия бесполезных оправданий, и не намерен начинать переживать из-за них сейчас.

— Твое смятение не меняет сути вещей, мидгардка. Ты здесь. Твоя плоть занимает место на камне Асгарда, а твое дыхание потребляет его воздух. Это единственный факт, который меня интересует.

Мир замер, но что-то внутри неё треснуло.

— Да, это так, — отвечает она упрямо, цепляясь за последнюю оставшуюся логику. — Мозг делает странные вещи под стрессом. Я бежала. Потом гроза. Потом… — Она замолкает. Тихо, нервно смеётся. — Если это сон или галлюцинация, то… очень проработанная. Моему подсознанию мои поздравления.

Один наблюдает за ней в тишине, которая заставляет её чувствовать себя крошечной.

— Биврёст не переносит призраков, равно как и галлюцинации хрупкого разума, — говорит он наконец. — Хеймдаль видел твоё прибытие. То, что видит Страж, существует. То, чего касается копьё Короля, реально.

Эйлинор резко поворачивается к Хеймдалю, почти так, словно это всё его вина. Он остаётся статуей из бронзы и терпения.

«Как это возможно? Почему я?»

Она прочитала слишком много комиксов и посмотрела слишком много фильмов Марвел, чтобы не узнать эти лица или не почувствовать это место совершенно чужим, но логика четвёртой стены была не просто пробита, она была распылена в прах. Это не актёры. Это люди, занимающие физическое пространство и смотрящие на неё, ожидая чего-то. А чего она понятия не имела.

Фригга делает шаг вперёд, её голос мягкий, но твёрдый. — Твой мир и наш не должны соприкасаться. И всё же ты здесь.

— Тогда отправьте меня обратно, — отвечает Эйлинор, пытаясь скрыть ужас. — Пожалуйста. У меня есть жизнь… счета. Ипотека.

Один долго смотрит на неё, прежде чем ответить. — Пути закрыты.

Эйлинор бледнеет.

— Закрыты… и как, временно? — спрашивает она, голос повышается на октаву. — Типа, пробка? Ремонтные работы? Обновление системы?

Тень (возможно, сострадания) мелькает на лице Фригги.

— Радужный мост безмолвствует. Течения, связывающие миры, стали жесткими и непроходимыми для тебя. В нашем языке нет слов «пробка» или «задержка», дева. Есть лишь невозможность. Твой мир скрылся за завесой, которую мы сейчас не в силах поднять.

Головокружение наваливается разом. Эйлинор проводит рукой по волосам, смотрит на пол, затем снова на них.

Один, Фригга, трон. Асгард.

— Ладно, — говорит она тихо. — Ладно… тогда объясните мне одну вещь. — Она поднимает взгляд прямо на бога, который кажется высеченным из скалы. — Если это не сон… то почему я? Какая сила, какая… ошибка зашвырнула меня сюда?

Какая «багованная» пространственная аномалия засунула меня в этот… бардак? Асгард это не игровая площадка. Марвел это не парк аттракционов. Здесь люди умирают, по-настоящему.

Фригга смотрит на неё так, как смотрят на того, кто вошел в историю слишком грандиозную, не зная, что уже является её частью.

Отвечает Один: — Это вопрос, который каждая оторванная нить задает ткацкому станку. Но не у Короля ты должна это спрашивать. А у Судьбы, которая вынудила обстоятельства.

У Эйли почва уходит из-под ног. Значит, никакого пробуждения не будет. Остается только понять, как выбраться отсюда живой.

— Твое имя? — спрашивает Фригга.

— Эйлинор. Я из Клифдена… из Мидгарда, — отвечает она, успев поправиться в последний момент.

«Замолчи. Не говори, откуда ты на самом деле, никаких комиксов, никакого кино. Ничего. Если Один всё еще жив и восседает на троне с копьем в руке, она соскользнула назад по временной линии. На сколько? Десять лет? Двадцать?»

— Биврёст и Мидгард не посылают своих детей сюда просто так, — продолжает Фригга, игнорируя внутренний хаос девушки. — Но не ты была той, кто выбирал.

— Нет, я просто бежала. А потом… вот это. — Эйлинор делает неопределенный жест, охватывающий золотые стены и бескрайность Хлидскьяльва. — Я не просила быть аномалией. Я просто хотела закончить тренировку и вернуться к оплате счетов.

Единственный глаз Одина словно пронзает ту маску нормальности, которую она с таким трудом пытается сохранить.

— Ты под моей защитой, пока остаешься в этом царстве, — заявляет он тоном, не допускающим возражений.

Эйли переминается с ноги на ногу. Защита. Это опасное слово. В фильмах Марвел это означает, что Один только что решил использовать тебя как приманку для ледяных великанов, заперев в мраморном раю без Wi-Fi в обмен на кров и пищу.

— Защита… в том смысле, что…

— В том смысле, что твоя жизнь принадлежит короне Асгарда, — отрезает Один, и его голос гремит между колонн. — Никто не будет использовать тебя, никто не причинит тебе вреда, и никто не решит твою судьбу без моего ведома. Ты ходячая загадка, мидгардка, а я не оставляю загадки без присмотра.

У неё вырывается нервный смешок. Звук, который диссонирует с торжественностью этого места.

— Отлично. Потому что мой «план А» был «проснуться до того, как упаду», и у меня никогда не было «плана Б» на случай, если скандинавские боги предложат мне политическое убежище.

Тень улыбки, почти неуловимая, касается губ Фригги. По крайней мере, королеву, похоже, забавляет её дерзость. Один же остается невозмутимым, статуей из золота и правосудия.

— Мы поймем, почему ткань между мирами порвалась ради тебя. Но не сегодня. — Король слегка приподнимает копье, затем ударяет им об пол. — Позовите моего сына Тора. Пусть он проводит её к месту размещения. Пока пути закрыты, она будет нашей гостьей.

Эйлинор распахивает глаза. Тор. Тот самый… Тор. Из золотой эры, когда он ещё не стал депрессивным увальнем или идиотом в фильмах Тайке⁸.

Ей могло повезти и хуже. Она могла оказаться посреди межгалактической войны, с каким-нибудь злодеем-супергероем. 

Затем земля уходит из-под ног, когда она понимает, что если Асгард действительно существует, то существуют и йотуны. Существует Танос. И она сидит точно в центре мишени.

Сука. Как будто этого мало, если она откроет рот, то рискует нарушить временную линию, каждое слово может стать катастрофическим спойлером. Она должна молчать, играть роль растерянной земной девушки, которая не может отличить молнию от лампочки. «Но если я здесь,» думает она, ожидая Тора, «сколько осталось до прибытия всех проблем временной линии? Наверное, Марти Макфлай⁹ задавался тем же вопросом.» И это её ничуть не успокаивало.

***

Эйли все еще стоит посреди коридора, нервно теребя провод наушников, когда к ней подходит Тор.

Она наблюдает, как он приближается, тяжело переступая через двух стоящих у входа эйнхериев¹⁰, которые, казалось, безмолвно осуждают чужестранку в акриле¹¹.

Первое, что она отмечает, это его размеры: он занимает неоправданно много места. Дело не только в росте, но и в ширине плеч, облаченных в доспехи из серебряных дисков, отражающих свет с почти болезненной интенсивностью. Длинные до плеч светлые волосы, распущенные, колышутся при каждом шаге, усиливая его вид льва в гостиной.

В нем есть вся та мощь, которую она ожидала, но она сопровождается жизненным, почти шумным теплом, которого нет у Одина. Красный цвет плаща так насыщен, что кажется куском бархата, вырванным из пожара; у пояса висит Мьёльнир. При каждом шаге он глухо ударяется о бедро, но нога Тора движется, совершенно не ощущая этой тяжести.

«Это действительно он», думает она, испытывая абсурдное желание проверить, есть ли у нее еще заряд для селфи или автограф на технических леггинсах это смертное преступление в Асгарде. «Не сейчас, Эйли. Сохрани хоть толику земного достоинства».

Он останавливается в нескольких шагах. Он смотрит на нее с открытым, почти детским любопытством, которое странно контрастирует с едва заметным шрамом над бровью. У него ясные голубые глаза, чистые; ничего общего с теми стратегическими тенями, которые она видела у Короля.

— Тор, Одинсон, — начинает он прямо. — Добро пожаловать в Царство Асгарда, мидгардка.

— Эйлинор. Приятно… ну, мне очень приятно, — отвечает она, автоматически протягивая открытую ладонь.

Тор опускает голову, изучая раскрытую ладонь, словно это особенно странная археологическая находка. Он замирает, его светлые брови приподняты в выражении полного недоумения, и жест Эйлинор повисает в воздухе. Она быстро отдергивает руку, проводя ею по леггинсам, чтобы вытереть несуществующий пот.

— Верно. Никаких рукопожатий. Принято к сведению на будущее, — бормочет она себе под нос, чувствуя себя крошечной пылинкой рядом с этим золотым колоссом.

— Итак, — говорит он, игнорируя неловкость сияющей улыбкой, обнажающей слишком белые для правды зубы, — мой отец говорит, что ты упала с неба, не воспользовавшись Биврёстом. Замечательное достижение, хотя и не очень изящное.

Эйлинор кивает, а может, это просто шея поддалась под тяжестью ситуации. Она не осмеливается добавить что-либо еще; её обычная болтливость была полностью уничтожена абсурдностью этой сцены. Тор делает широкий жест, приглашая её следовать за ним к аркам, ведущим на верхние уровни.

Контраст, пока они идут по коридору, почти комичен: он движется с уверенностью человека, которому принадлежит каждый сантиметр этого мрамора, его светлые волосы развеваются на плечах, она почти спотыкается о свои кроссовки, чувствуя себя крошечной в тени его плаща.

Сердце бьется о ребра с такой силой, что почти больно, слишком неровным ритмом для сна. Эйли поворачивает голову при каждом повороте, взгляд её мечется повсюду. Там огромные колонны, которые кажутся сделанными из твердого солнечного света, настолько они блестящие, и всё это золото вокруг не сияет, как в фильмах: оно темное, тяжелое, имеет матовый блеск вещей, которым сотни лет.

Однако с каждым шагом Тора звук бьющего молота делает всё это немного более реальным.

— Ты не похожа на воина, — замечает Тор, снова оглядывая её, пока они сворачивают в коридор, украшенный гобеленами, повествующими о тысячелетних победах. — И всё же у тебя вид того, кто выдержал долгую битву. Такова ли теперь одежда чемпионов Мидгарда? Чёрные одеяния и нити, спускающиеся из ушей?

Эйлинор бросает взгляд на свои наушники, а затем на леггинсы.

— Да, ну… мы перешли к более аэродинамической эстетике. Меньше золота, больше полиэстера… Это помогает быстрее удирать, когда всё идёт не по плану.

Тор взрывается таким громовым хохотом, что она едва не подпрыгивает.

— Бегство тактика достойная, если она позволяет сразиться в другой день! Иди, я покажу тебе, где ты сможешь отдохнуть. Асгарду есть что предложить тому, кто умеет смотреть дальше собственного страха.

Пока они идут, взгляд Эйлинор падает на фигуру, замершую чуть впереди на лоджии, и каждый мускул в её теле каменеет.

«Это моя погибель,» мысленно ругается она, прибегая к гэльскому, чтобы не закричать.

Опершись на каменные перила, скрестив руки в расслабленной позе и лениво постукивая длинными пальцами по предплечью, стоит Локи.

Значит, он тоже здесь, в этой… реальности. Она изучает детали его темно-зеленого костюма. Он настолько черен, что, кажется, поглощает утренний свет, а не отражает его. Его скучающее выражение лица именно такое, каким она его помнила. Затем он одаряет её улыбкой, полной чистой вежливости, и она инстинктивно вжимает голову в плечи, пытаясь стать меньше. Бог Хаоса это всегда проблема, но Бог Хаоса, который улыбается тебе с таким спокойствием, пока строит козни, это надвигающаяся катастрофа.

Тор слегка замедляет шаг, его лицо озаряется, как только он видит брата.

— Решил выйти из тени, Локи? У нас гостья.

Утренний свет подчеркивает его бледные, острые черты лица, когда он медленно переводит зеленые глаза на неё. Для Эйлинор это всё равно что оказаться под увеличительным стеклом.

— Гостья? Я бы сказал, статистическая погрешность, — отвечает он с вежливостью, граничащей с дерзостью. — Или, быть может, просчёт Стража. Пути в Мидгард закрыты, как кулак йотуна.

Тор пожимает плечами с той своей типичной солнечной беспечностью: — Значит, она останется с нами, пока они не откроются вновь.

Эйлинор наблюдает за этим обменом репликами, и струйка холодного пота стекает у неё по спине. «В какую временную линию я попала? Если они так разговаривают, если Тор смотрит на него с таким братским теплом… значит, это затишье перед бурей, та часть фильма, когда зрителю хочется кричать в экран: — Беги!»

— Временно, — вторит Локи, отрываясь от балюстрады плавным движением и присоединяясь к ним в коридоре. — Пока мы не поймем, почему ткань реальности решила выплюнуть мидгардку прямо в сердце Валаскьяльва.

Тор поворачивается к ней, совершенно не подозревая о панике, которую она пытается подавить. — Тогда постарайся, чтобы она не чувствовала себя лишней, брат. У неё и так выдался тяжелый день.

Локи чуть наклоняет голову, изучая её: — Асгард не добр к тем, кто забрел сюда случайно, Тор. Это место едва терпит своих собственных воинов, не говоря уже о чужестранке, одетой в… тени и нити.

Спокойствие, с которым он говорит, обезоруживает. Никаких масок, никакой явной ненависти. Лишь то интеллектуальное любопытство, которое, вероятно, является самым опасным оружием в его арсенале. Эйли отвечает напряженной, дежурной улыбкой. Сколько времени осталось до трагедии?

— Вы двое кажетесь… на удивление поладившими, — шепчет она, не подумав.

Тор останавливается, взрываясь одним из своих коротких, звучных смехов. — В большинстве случаев, да! Это же мой брат. Кто еще должен выносить мое бремя, если не он?

Локи, однако, не смеется. Его глаза сужаются, изучая её более внимательно, чем ей хотелось бы.

Эйлинор тут же отвела взгляд, уставившись на свои кроссовки. Ошибка. Страшная ошибка. Она только что пробила четвертую стену с неправильной стороны, заговорив со слишком большой фамильярностью.

Нужно быть осторожной. Асгард не прощает, и если это не сон, то Локи последний человек в мире, которому она хочет давать подсказки о своем происхождении. Этот мужчина слишком проницателен. Она пытается исправить ситуацию на ходу.

— Я хотела сказать… приятно видеть такое… э-э-э, семейное единение.

Тонкая улыбка появляется на губах Локи. — Единство… Интересное слово, мидгардка.

Эйли снова концентрируется на своих ботинках. Она идет между двумя высокими асгардцами в напряженном молчании. По золотым стенам свет скользит, не отбрасывая четких теней, лишая комнату глубины; это похоже на движение внутри идеального рендера, где, однако, не хватает плотности реального мира.

Шаг Тора тяжело отзывается эхом по коридору, каждый его сапог бьет по мрамору с маршевым объявлением. Локи же движется рядом с ним бесшумно. Два разных веса, два противоположных способа занимать пространство, и Эйли заблокирована ровно посередине.

Бог грома без остановки говорит о неважных вещах: о расположении дворца, о виде с террас, о том, что комнаты для гостей «гораздо лучше, чем кажутся».

Он делает это с обезоруживающей естественностью, как будто сопровождение чужестранки в леггинсах и грязных кроссовках это его главная миссия дня. Эйлинор механически кивает, но её взгляд продолжает скользить в сторону. В сторону настоящей опасности.

Она наблюдает за Локи, используя отражения золота и гладкого стекла арок (никогда не глядя на него открыто) рассчитывая точное расстояние, которое он держит от Тора: на шаг позади, достаточно близко, чтобы не остаться изолированным, но недостаточно близко, чтобы выглядеть вовлеченным.

Очевидно, он это замечает. Он бросает на нее короткий недоуменный взгляд, перехватывая её взгляд в отражении, и она тут же отводит его, слишком поздно, чтобы притворяться безразличной.

Он не похож на сломленного человека, который станет злодеем из Нью-Йорка. Это «до», которое она никогда не видела. Хотя это и не имеет для нее значения: если ей не придется остерегаться кинжала, то ей придется защищать слова и действия от его аналитического ума. «Это не искупленный Локи из сериала, Эйли. Не глупи.»

Тор останавливается перед монументальной дверью, спасая ее от дальнейших анализов.

— Вот мы и на месте. Это крыло отведено для гостей Все Отца, — объявляет он с лучезарной улыбкой. — Устраивайся поудобнее. Отдохни. Я вернусь за тобой к ужину, не бойся.

Дверь открывается с легким скрипом, обнажая просторную, светлую комнату, наполненную шелками и резным деревом, которое кажется слишком драгоценным, чтобы его трогать. Эйлинор стоит на пороге, ей не терпится укрыться за этой дверью. Она поворачивается к двум братьям для последнего прощания.

Тор улыбается ей открыто, искренне довольный размещением. Локи же остается на шаг позади, в его глазах лишь спокойное недоумение, окрашенное ноткой злобы. Словно он еще решает, что с ней делать.

Эйли едва хмурится. Это не тот взгляд, которого она ожидала. Она вдруг приходит в себя и делает нерешительный поклон.

— Спасибо вам обоим. А теперь я хотела бы удалиться в свое… временное жилище.

Ей срочно нужно уединение. Чтобы понять, может ли она плакать или ей нужно начать планировать невозможный побег.

Тор выглядит удовлетворенным и прощается взмахом руки. Локи же задерживается на мгновение дольше. Его что-то не устраивает. Он ищет на лице смертной что-то (открытую эмоцию, намек на её происхождение) но Эйлинор закрывает перед ним дверь, прежде чем он успевает найти что-либо еще.

Она прислоняется к дереву с вздохом. Впервые с тех пор, как она упала с Биврёста, она одна.

По ту сторону коридора Локи стоит мгновение, его взгляд устремлен на резное дерево двери, затем брат окликает его, и он уходит по коридору. У него неприятное ощущение, что его оценило и взвешивает существо, которое даже не должно знать его имени. Ощущение, которое ему совершенно не нравится.

Без контрапункта громогласного голоса Тора или пронзительного взгляда Локи, Эйлинор оказывается лицом к лицу с комнатой, слишком тихой.

Она еще на мгновение остается неподвижной, спиной прижавшись к дереву, затем отстраняется.

Комната просторная, высокий потолок залит чистым светом, который, кажется, исходит прямо из стен, а не из настоящих окон. У одной стены стоит монументальная кровать, балдахин которой укутан легкими, почти прозрачными драпировками. Чуть дальше письменный стол из дерева, настолько гладкого, что он кажется фальшивым, и книжный шкаф, который, кажется, стоит там просто для декора.

Ни пылинки, ни электрического провода, ничего, что выдавало бы человеческое использование. Всё слишком идеально. Слишком уютно.

Эйли медленно идет по гладкому каменному полу, почти боясь оставить следы. Она касается края стола, прижимая подушечку пальца к дереву, чтобы убедиться, что оно твердое, что это не голограмма.

Она тянется к кобуре и достает телефон, разблокирует его.

Сигнала нет. Конечно.

Вид этого маленького перечеркнутого значка сети заставляет её почувствовать себя более одинокой, чем хотелось бы. Она открывает галерею. Там есть фотография, которую она сделала на Биврёсте. Она размытая, зернистая, свет Асгарда почти сжёг сенсоры камеры, но она там. Маленькая, растрёпанная, с лицом того, кто только что увидел бога и не уверен, понравилась ли ему эта встреча.

— Хотя бы в облаке останется доказательство… — сказала она. Но какое облако? Какой земной сервер сможет извлечь данные отсюда?

Она с досадой откладывает телефон на стол, затем опускает взгляд на себя. Грязные кроссовки, чёрные леггинсы, руки в грязи. Среди всего этого мрамора и шёлковых плащей двух братьев она выглядит как производственный дефект. Короткий смешок поднимается у неё в горле, но обрывается на полуслове.

— Боже, Эйли… девчонка, ты влипла, — бормочет она, и голос тут же теряется под слишком высоким потолком. — И где теперь мне отмыть эту грязь?

Ванная находится за боковой дверью, а каменная комната, более холодная, чем остальные помещения. В центре стоит чаша, выдолбленная в мраморе и установленная на простую металлическую конструкцию без украшений. Вода неподвижна, слегка дымится. Кто-то, должно быть, подготовил её заранее… вероятно, те самые слуги, которые с усердием и эффективностью обустроили комнату, как только Один поставил ей «штамп на въезд».

К её огромному разочарованию, Эйлинор не видит никакого крана. Никакого горячего душа. Никакой проточной воды.

Только этот старинный таз.

— Добро пожаловать в Асгард, — бормочет она. — Дом магии, космических кораблей и с серьёзными гидравлическими проблемыми.

Она критически осматривает чашу и тихо вздыхает. Придётся довольствоваться тем, что есть, и приспосабливаться. Она колеблется мгновение, но затем, больше не мешкая, начинает раздеваться. Складывает одежду (свою маленькую кучку земного полиэстера) на стул, стараясь уложить её так, словно это временная мера, словно она в любой момент сможет снова натянуть эти вещи и уйти.

Затем она наклоняется над чашей и погружает руки в горячую воду. Это странно. Интимно. Почти ритуально. Она умывается по частям, подражая тому, что, как ей кажется, должно быть местным обычаем. Лицо, шея, руки… Вода скользит между пальцев и переливается через край на каменный пол; благодаря небольшому уклону она стекает в отверстие в центре комнаты.

Мыться так вовсе не неприятно, просто… иначе. Ей кажется, что нужно задумываться над каждым движением, вместо того чтобы совершать их на автомате. Когда она наклоняется вперед, чтобы сполоснуть волосы, вода стекает по спине, вызывая мелкую дрожь.

Она молча вытирается, кутаясь в мягкие, непривычные на ощупь ткани, а затем возвращается в главную комнату, плотно обернувшись полотенцем.

Она проводит рукой по влажным волосам. В комнате тепло, но здесь нет тикающих у стены батарей или жужжания кондиционера. Тепло исходит прямо от каменных стен, оно ровное и ненавязчивое.

— Ладно, — шепчет она, и голос звучит уже тверже. — Ты в Асгарде. Ты в киновселенной Марвел. И ты здесь до того, как случилась катастрофа.

Мысль о Локи и Торе (таких молодых, таких… братьев) отзывается неприятным спазмом в желудке. Она прекрасно знает, что произойдет. Помнит все реплики, все сцены, все смерти. Ей кажется, будто она угодила в пролог к самому первому фильму о Торе.

Она слегка втягивает голову в плечи и садится на кровать, делая это осторожно, словно боясь, что, если она опустится на неё по-настоящему, всё вокруг может разбиться.

Ощущение того, как матрас прогибается под её весом, последнее, бесполезное подтверждение. То, что она переживает, это не эфемерная галлюцинация. Если бы это было так, её чувства не были бы настолько перегружены всеми этими тканями, запахами, звуками… этими ощущениями.

Что-то растворилось, ускользнуло вместе с водой, подальше от неё. Осталось только ощущение потерянности вне времени, пространства и реальности.

Как это могло случиться? Какая странная магия привела её сюда? Это был несчастный случай?

Она продолжает смотреть на книжный шкаф, затем на кучу полиэстера, брошенную на стул. Она выглядит как археологическая находка, доказательство существования, которое до получаса назад было всем, что у неё было. Её старая “Тойота Королла”, ипотека, сломанный нос Шона. Вся эта жизнь бьётся о мраморные стены и затихает, бесполезная. Внутри даже эха нет.

Там только она, обнаженная под пледом из жёсткого волокна, которое не похоже на хлопок, в месте, которое ещё два часа назад было пикселями на экране её телефона.

Она ложится, проваливаясь в подушки, пахнущие свежим бельём и скошенной травой. Смотрит в потолок, но мысли сразу же обращаются к Тору, который вернётся за ней к ужину. Ей придётся сидеть за столом с ними, глотать их еду, медовуху, и, самое главное, опускать глаза, когда она встретится взглядом с Локи.

От такого не спрячешься. Эйли это знает: с первого взгляда он поймёт, что она смотрит на него не как на бога-инопланетянина, а как на предателя. Или призрака.

Эйлинор закрывает глаза. Сердцебиение замедляется, вновь обретая почти нормальный ритм на фоне тишины матраса.

Тонкая нить голоса срывается с её губ это скорее вздох, чем пение. В памяти всплывает запах кухни в Клифдене, рука матери, гладящая её по волосам, когда снаружи бушевала гроза, а она не могла уснуть. Она повторяет те же ноты, прижавшись губами к ткани подушки, просто чтобы услышать хоть какой-то знакомый звук в этой каменной тишине.

~ Где-то над радугой, там, наверху, Есть страна, о которой я слышала когда-то в колыбельной…

Где-то за радугой… «Я и правда туда попала, бабуль,» думает она, «но ничего чудесного здесь нет».

Голос дрожит, спотыкается на следующей ноте и обрывается. Эхо гаснет, ударившись о стены. Она сворачивается калачиком, впиваясь пальцами в постель, прижавшись лбом к матрасу. Плечи беззвучно вздрагивают, словно даже плачу приходится прятаться в этом чужом мире. Дом далеко, мечты не существует, а реальность того, что она заперта здесь, обрушивается на неё всей тяжестью.

Она лежит неподвижно, пока слезы не высыхают на подушке. Когда она садится, растирая усталое лицо ладонями, стены Асгарда всё так же стоят на месте. Неподвижные, равнодушные.

Она смотрит в изножье кровати, где слуги оставили сменную одежду. С подозрением разглядывает стопку ткани, сложенную со слишком большой тщательностью: никаких видимых швов, волокна отливают странным, почти металлическим блеском, но на ощупь они легче папиросной бумаги.

Облачение в тунику это странный процесс. Она ждёт привычной жесткости полиэстера, но ткань плавно ложится на тело, обволакивая плечи, нигде не стесняя движений. Удобная до омерзения.

Она поворачивается к зеркалу, чтобы оценить свой вид, но взгляд сразу падает на ноги туда, где слуги выставили обувь. Там стоят тончайшие сандалии из плетеной кожи, в которых в Клифдене не походишь даже в разгар лета, и пара сапог до колен жесткие и тяжелые, судя по всему, предназначенных для сражений или дождливых дней. Или для сражений в дождливые дни.

— Ну уж нет, это я не надену… — бормочет она, глядя на броню для ног.

«Асгарду стоит пересмотреть свои взгляды на моду,» думает она, бросив последний взгляд на ужасные мокасины. В фильмах Марвел костюмы казались крутыми, но никто никогда не показывал, как мучительно ходить в обуви из… кожи чего бы то ни было, невыделанной должным образом. Она даже не хочет представлять, что там с остальным.

— Ладно, — шепчет она в пустоту комнаты, — никаких сапог валькирии. Если мне предстоит ужин с богами, я сделаю это с ортопедической поддержкой от O’Нилс.

Она достает свои кроссовки с пола. Всовывает ноги в привычную пару, затягивает чуть потрепанные шнурки и большим пальцем стирает с подошвы грязь, налипшую за километры пути, которых здесь, в Асгарде, не существует. Когда она выпрямляется, скрип резины о мрамор возвращает ей крупицу мужества. По крайней мере, под этой средневековой туникой из косплея осталось хоть что-то её собственное.

Она убирает влажные волосы с лица и смотрит в зеркало. Красные, опухшие глаза выдают недавний срыв, но она решительно вскидывает подбородок и расправляет плечи. Она не может явиться к столу короля с лицом человека, который только что расклеился.

Она подходит к столу и достает телефон. Экран чёрный, батарея почти разряжена, и в этом месте нет ни одной розетки, но она всё равно засовывает его в боковой карман туники. К счастью, портные Одина позаботились о практичности. Чувствовать этот твёрдый пластиковый блок у бедра, скрытый среди складок асгардской ткани, заставляет её дышать чуть легче.

Она проходит под аркой, разделяющей спальню и остальную часть комнаты. Золотистый свет, пробивающийся сквозь щели, не собирается гаснуть; невозможно понять, который час. Она останавливается перед книжной полкой и проводит пальцами по корешкам томов, обнаруживая, что это вовсе не книги: это свитки, вставленные в цилиндры с резным металлом, или тёмные пластины, блестящие, как обсидиан. Она касается одной из них, и камень откликается на прикосновение, проецируя в воздухе три голубые линии острых, незнакомых глифов. Они напоминают символы на мече Хеймдалля.

Она тут же убирает руки, лучше ничего не трогать. Она не знает, есть ли у стен глаза, или О́дин наблюдает за комнатой через какое-нибудь своё магическое зеркало. У него здесь есть магические зеркала? В фильмах их не было…

Она садится на низкий диван, чтобы подождать, но эта неподвижность вызывает у неё тревогу. Коридор за дверью тих, шаги слуг и стражников доносятся приглушённо, но под полом чувствуется постоянная вибрация, словно вся структура дышит вместе с городом там, снаружи.

Она не выдерживает. Встаёт и идёт прямо к балкону, выходя на открытый воздух.

Воздух наполняет её лёгкие чистым, холодным порывом, свободным от всякого запаха смога или бензина. Она опирается на каменные перила и смотрит вниз, и на мгновение у неё кружится голова.

Всё слишком большое. Клифден это кучка каменных домов и пабов, разбросанных среди грязи и океана; этот же город напоминает карту из видеоигры, у которой убрали “туман войны¹²”. Никаких узких улочек, никакого успокаивающего серого бетона или запаха дождя и торфа. Под ней упорядоченные ряды янтарных крыш и шпилей спускаются к побережью, как гигантская золотая лестница. Башни дворца тянутся к небу, настолько гладкие и симметричные, что кажутся не рукотворными. Они напоминают ей органные трубы из диснеевского мультфильма. Что-то про царство джаза и классической музыки.

На небе нет настоящего солнца, но стены зданий отражают тёплый, плотный свет, ничто слишком яркое, что могло бы резать глаза. Улицы это огромные светлые полосы, прорезающие кварталы без единой рекламной вывески, без светофора, без малейшего шума транспорта. Есть только свист ветра, спускающегося с тёмных гор позади царства, где снег на вершинах блестит, как скалистый барьер.

Дальше, за крышами, морская вода, она настолько густого синего цвета, что кажется ненастоящей, прерываемая лишь отдельными постройками, сторожевыми постами, нависшими над волнами. И затем, зависшая над водой, находится та самая штука. Прямая линия радужного света, разрезающая воздух до самого горизонта, неподвижная и натянутая, как рельс, немыслимо подвешенный в пустоте. Биврёст. Видеть его на мониторе это одно, но когда он перед глазами, понимаешь, что лёгкого выхода из этого места нет.

Она переводит взгляд к горизонту, и желудок сжимается от боли. Там, где земля должна изгибаться, только конец. Океан обрывается, низвергаясь в космическую пустоту вечным водопадом, который исчезает среди звёзд без единого звука.

Её руки сжимаются на каменном парапете, костяшки пальцев белеют. «Сторонники теории плоской земли пришли бы в восторг,» думает она, отчаянно пытаясь ухватиться за шутку, чтобы не поддаться головокружению.

Но не до смеха перед панорамой, которой плевать на законы физики, изученные в школе. Асгард это космический остров, подвешенный в ничто. Она может видеть звезды повсюду в небе, даже несмотря на то что сейчас «день», они так близко, что она почти могла бы коснуться их.

Она делает глубокий вдох морозного воздуха, в последний раз глядя в бездну за водой. Следуя золотой тропе. До царства на краю радуги.

— Что ж, Дороти. Мы уже не в Канзасе…

Она возвращается внутрь, перешагивая порог балкона. Пока ноги снова погружаются в ковер, она замечает, что голова уже перестала искать способ сбежать или отрицать эту реальность; сейчас она лишь вычисляет, как пережить следующие пять минут.

Она ходит взад и вперед по комнате, не в силах стоять на месте. С каждой прошедшей секундой она заставляет себя дышать спокойно: Тор может постучать в дверь через час или через две минуты, и этот ужин будет лишь допросом, замаскированным под пир.

«На восток от Солнца и на запад от Луны», вспоминается ей старый кусочек сказки, которую рассказывала бабушка. В истории говорилось, что для возвращения домой нужно износить семь пар железных башмаков. У неё же есть только одна пара кроссовок с гладкой подошвой и изрядная доля ирландского упрямства. Придётся довольствоваться этим.

Глубокий и внезапный звук рога заставляет её вздрогнуть. «О, чёрт! Скажите мне, что мы ещё не под атакой…» Она оглядывается по сторонам, ища тяжелый предмет, что-то, хоть что-то для возможной защиты. Она не умрет без боя.

Веселое, почти нетерпеливое постукивание вырывает её из этой ближней охоты. Эйли хмурится, мышцы ещё напряжены. Враги обычно не стучат. Она замирает на мгновение, размышляя, стоит ли отвечать, или молчания будет достаточно, чтобы вернуть её в Клифден, затем вдыхает и заставляет себя использовать голос.

— Да?

Дверь распахивается, и Тор входит в комнату большими шагами, серебряные доспехи отражают золотые блики стен. Он улыбается, раскинув руки.

— Ах! — восклицает он, явно довольный, жестом указывая за балкон. — Я знал, что тебе дадут комнату с видом. Полагаю, это немного отличается от земных пейзажей, к которым ты привыкла. Тебе нравится?

Эйлинор изображает полуулыбку, усталое выражение, которое лишь слегка морщит её губы.

— Я пока решаю, правда ли это всё, если честно.

Тор смеется, низкий звук, который вибрирует у неё в грудине, единственное, что хоть как-то похоже на человеческое и уютное среди всего этого инопланетного камня.

— Отлично. Значит, тебе ещё не скучно. Мой отец поручил мне присматривать за тобой, пока ты наша гостья. Ты наверняка слышала рог, возвещающий ужин. Пора поесть и… — Он останавливается на полуслове. Его взгляд опускается, он замечает кроссовки на её ногах и наклоняет голову, изучая резину и изношенные шнурки. — Мудрый выбор.

Эйлинор на секунду опускает глаза. Она, должно быть, выглядит как идиотка с этим смешным контрастом между шёлковой туникой и кроссовками от O’Ни́лс.

— Не думаю, что мои ноги готовы к… ко всей этой пышности.

Тор пожимает плечами. — Большинство из нас тоже не готовы, большую часть времени. Мы просто ходим в этом. — Он протягивает ей руку. — Пойдём. В зале шумнее, чем кажется. Это помогает не слишком много думать.

«Мы идем к Волшебнику, к чудесному Волшебнику страны Оз». Голова отказывается прекращать эту песенку.

Эйлинор колеблется лишь мгновение, затем берет его под руку. Хватка теплая, уверенная. Под пальцами она чувствует холодный металл доспехов и тяжесть его бицепса. По крайней мере, это что-то твердое, за что можно ухватиться. Она бросает последний взгляд за балкон, на море, обрывающееся в пустоту, а затем поворачивается. Сохранять равновесие в этом месте которое будет адом, но пока она не отпускает его руку.

Коридор впереди тянется вдаль, и он кажется еще более необъятным. Звук шагов отскакивает от каменных стен: глухой стук сапог Тора и резиновый скрип её подошв создают асимметричный, почти комичный ритм. Эйлинор держит голову высоко, смотрит прямо перед собой, игнорируя стражников в доспехах, которые оборачиваются вслед.

«Следуй по дороге из желтого кирпича». Только под ногами не желтый кирпич, а прожилки чистого золота и постоянный риск сказать что-то не то. Чем дальше они идут, тем выше становится температура; чистота воздуха в комнате исчезает, сменяясь густым теплом, в котором пахнет горящими дровами, жареным мясом и гулом голосов, нарастающим с каждым шагом.

— Не бойся шума, — говорит Тор, слегка прижимая её руку к своему боку. — Асгардцы празднуют жизнь с той же яростью, с какой идут в бой. Ешь, пей и позволь чужим вопросам просто пролетать мимо.

— Легко говорить тому, кто родился с магическим молотом в руке, — парирует она. Слова вырываются прежде, чем она успевает их отфильтровать. Это сильнее неё. Кто же не знает Мьёльнир? Даже в Клифдене знают, что это такое, не говоря уже о ней, ведь она провела годы за комиксами.

Тор разражается громоподобным хохотом, от которого три женщины в лазурных туниках в коридоре оборачиваются.

— Верно! Но сегодня молот не пригодится. Нужен только хороший аппетит.

Они останавливаются перед огромными двойными воротами. Тор делает знак страже, и створки распахиваются с гулом дерева и бронзы.

Шум десятков голосов и звон посуды обрушивается на неё разом. Перед ней простирается огромная круглая галерея, где очень высокие потолки, отмеченные золотыми рёбрами, отражают тёплый свет ряда колонн-брасье. Вдоль стен свисают тяжёлые знамёна из тёмной ткани, вышитые геометрическими узорами, переплетающимися, как своего рода трифорс¹³. Тем не менее, нет ни дыма, ни грязи; воздух густой от запаха жареного мяса и медовухи, поднимающегося от длинных столов из светлого дерева. Сотни людей занимают скамьи, и добрая половина разом оборачивается, чтобы уставиться на неё.

Эйлинор замедляет шаг, и резиновая подошва её обуви скрипит по гладкому мрамору. Она инстинктивно сжимает руку Тора, чувствуя на себе взгляды всех этих людей. Он невозмутим. Продолжает идти большими шагами, слегка пожимает её руку, зажатую в его бицепсе, и поднимает голос над шумом.

— Она наша гостья из Мидгардра. Эйлинор.

Кто-то вопросительно выгибает бровь, низкий ропот разносится между ближайшими столами, но никто не встаёт и не кланяется.

— Мидгардр? — пробормотал здоровяк с ухоженной бородой, вытягиваясь со скамьи с куском мяса в руке. — С какой стороны?

— И как ты сюда попала? — добавляет женщина чуть поодаль, скрестив руки на груди поверх туники из тяжёлой ткани.

Вопросы обрушиваются на неё разом, и Эйлинор напрягается, спина под туникой прямая. Ей приходится заставить себя не начать кричать, что она из 2025 года и что они интеллектуальная собственность Диснея. Будь честной, но избирательной. Никаких спойлеров.

— Я из Ирландии, — отвечает она, затем немного повышает голос. — С запада. Море, ветер и дождь… Много дождя.

Пара воинов смеётся, один из них бьёт кубком по столу, будто это описание бури и грязи было ему знакомо.

— А как ты оказалась на Биврёсте? — настаивает та же женщина.

Эйли поворачивает голову к ней, силой натягивая уголки губ в улыбке, которая, как она надеется, выглядит искренней.

— Я бежала. Слушала музыку в наушниках. Через мгновение… — она делает небрежный жест рукой в воздухе. — …меня больше не было дома. Вот и всё.

Наступает короткое молчание, время, чтобы переварить услышанное, пока мужчина с заднего ряда не хрюкнул над своей тарелкой.

— Типично. Важные вещи всегда случаются, когда делаешь что-то другое.

Тор снова смеётся, слегка прижимая её руку к своему бедру, чтобы успокоить. — Видишь? Мы не кусаемся, даже если мы большие, сильные и… очень шумные.

Эйлинор смотрит на него на мгновение, пока они идут. «Черт, значит, это действительно ты. Настоящий.» Тор интерпретирует это молчание по-своему, даря ей сияющую улыбку, совершенно не подозревая, что она лишь подсчитывает, как бы не стошнить от напряжения.

— Готова? — спрашивает он тихим голосом, указывая на главный стол.

— Нет. Но всё равно идём.

Тор садится и жестом приглашает её занять скамью слева от него. Перед ней серебряные подносы, нагруженные дичью, тёплым хлебом и овощами, блестящими от жира. Желудок выбирает наихудший момент, чтобы издать громкое урчание при виде дымящегося говяжьего окорока; её тело совершенно не заботится о том, что мир вокруг сменил название, оно просто хочет быть накормленным.

— И ты останешься надолго? — спрашивает мужчина, сидящий чуть поодаль, с полуполным ртом.

Этот внезапный вопрос её сбивает. Эйлинор колеблется, отодвигая кусок мяса на тарелке, затем: — Не знаю. Надеюсь, нет, но пока я здесь.

Вокруг стола пара воинов кивает, снова наполняя свои кубки. Тор поднимает свой золотой кубок, ударяя им кубок соседа. — Тогда, пока, пей! В Асгарде ни один гость не остаётся с пустыми губами!

Они проглатывают вино под смех, и гул зала снова перекрывает всё остальное. Эйли делает глоток пива (оно плотное, холодное, с сильным солодовым привкусом) и тепло алкоголя разливается прямо в желудке.

Тор вытирает бороду тыльной стороной ладони и поворачивается к ней. — Эйлинор, эти четверо сорвиголов мои друзья. По любому вопросу, если не найдешь меня, обращайся к ним. — Он указывает на воина справа от себя, гору человека с бородой настолько густой, что она закрывает половину его туники. — Это Вольштагг. Лев Асгарда, особенно когда перед ним говяжий окорок.

Рыжий гигант смеется, заставляя дрожать деревянную доску стола, и поднимает огромный кубок. — Приятно познакомиться, мидгардка!

Тор продолжает, указывая на блондина с ухоженным видом, аккуратной бородкой и чересчур симметричной улыбкой. — Фандрал. У него веселое лицо, даже когда это неуместно.

— Это дар, мой дорогой Тор, — элегантно парирует тот, подмигивая Эйли.

Взгляд Тора перемещается на мужчину в темном, сидящего неподвижно, с восточными чертами лица и глазами, которые фиксируют каждое движение в зале. — Хогун. Его стоит слушать в те редкие моменты, когда он решает открыть рот. — Хогун ограничивается сухим кивком. Эйлинор отвечает тем же сдержанным жестом.

— И леди Сиф, — заключает Тор; он произносит это имя с «ф» на конце, Сив, что звучит для нее странно, привыкшей к английскому дубляжу.

— Добро пожаловать в Асгард, — говорит темноволосая женщина, глядя прямо на нее. — Надеюсь, Тор тебя еще не измотал. Он вечно забывает, что другие люди не сделаны из железа.

Он раскидывает руки с нагловатым видом. — Ты единственная, кому я позволил бы это сказать, Сиф.

— У меня не могло быть проводника лучше. Он был безупречен, — вступает Эйлинор. Она старается поддерживать легкий тон. Она прекрасно знает, кто они такие, знает, что они сделают, но должна играть роль иностранки, упавшей с луны, которая не отличает легендарного героя от трактирщика.

Внезапно за скамьей Тора возникает тень. Стройная фигура, одетая в темно-зеленое и черную кожу, появляется из конуса тени между двумя колоннами, двигаясь бесшумно.

Тор резко оборачивается, перехватывая её. — Брат! Ты наконец вышел из своей книжной берлоги? Возьми кубок, ты слишком уныло выглядишь для этого банкета. — Затем он легко толкает Эйли локтем, понимающе. — Мама бы уже отругала меня за то, что я не следовал этикету раньше в лоджии¹⁴, но мы ведь ей не скажем, верно?

Эйлинор резко поднимает взгляд, наблюдая, как Локи занимает место за столом обдуманными движениями. Когда, хуя возьми, он появился? Секунду назад его там не было. Или, может быть, был, и её разум просто отнёс его к теням зала.

Локи опирает запястья на край стола. Он берёт серебряный кубок длинными, бледными пальцами, вино в нём в идеальном равновесии. Вокруг него образовалось пустое пространство, невидимая граница, которую никто за столом не смеет пересечь: Вольштагг понизил голос, как только тот сел, а Сиф отодвинула руку в сторону, убирая локоть в его направлении, даже не глядя на него. Он не притрагивается к еде, не присоединяется к тостам; он лишь проводит зелёными глазами по столу, медленно осматривая, останавливаясь прямо на ней.

«Он ищет, где бы меня зарезать или убить неловкостью?» спрашивает себя Эйли, возвращаясь к своей тарелке, чтобы избежать его взгляда. Если мы всё ещё в прологе первого фильма, насколько он уже развращён? Какой риск? Она должна что-то сказать. Что угодно, чтобы разрядить напряжение в воздухе.

— А… эм… — бормочет она, глядя на них обоих. — Полагаю, у каждого есть свои увлечения, и не все являются праздничными монстрами.

Локи обжигает её взглядом на месте, зрачки сужаются, как у кошки, и мясо едва не идет ей поперек, когда она соединяет эти два оставшихся функционирующих нейрона. «Какого черта ты несешь, Эйли! Монстры, праздник… хочешь умереть?! Черт возьми, смени тему!»

Ущерб уже нанесён. Следующая фраза вырывается прежде, чем она успевает по-настоящему подумать, продиктованная своего рода отчаянной честностью. — Конечно, для братьев вы совершенно не похожи.

Если секунду назад он выглядел лишь раздражённым, то теперь Локи застывает в ледяной вежливости. Эйли напрягается, проклиная себя за свою болтливость. Ошибка 404: здравый смысл не найден. Она коснулась стержня всей трагедии этой семьи с деликатностью танка, истины, которая внутри ещё является государственной тайной, а в её мире напечатана на футболках и в видео ТикТок.

Уголок рта Локи едва заметно движется, намек на улыбку, которая, однако, имеет тепло надгробия.

— Похоже, — говорит он низким голосом, — люди из Мидгарда стали менее формальными, чем я помнил.

Эйли внутренне вздыхает с облегчением, Принц Негодования принял её слова за непростительную ошибку асгардийского этикета. Она сможет справиться с его уязвлённым величием. Она пожимает плечами, изображая лёгкость, которую не испытывает.

— Зависит от того, откуда ты. У нас показывать кому-то свою близость это способ дать понять, что ты не пытаешься его заколоть.

Одна бровь Локи взлетает вверх с искренним удивлением; это длится лишь долю секунды, затем прерывается громовым смехом. Тор хлопает рукой по столу, заставляя кубки вздрогнуть.

— Видишь? Она мне уже нравится, раз так думает! — восклицает он, снова хлопая Эйлинор по плечу, отчего та почти съезжает в тарелку. — Брат, ты нашёл кого-то, кто говорит на твоём языке подозрений, но с гораздо большей честностью!

Эйлинор опускает взгляд в кубок, мысленно проклиная его. «Молодец, нахваливай его за «шестое чувство», может, еще и молот одолжишь, чтобы он нанес мне удар милосердия? Он всегда был таким идиотом или лицезрение его вживую доводит концепцию «солнечной безрассудности» до абсолюта?» Боже, как же ей хочется иметь квантовый браслет и врезать ему метафизическим кулаком по голове.

Мышцы лица сводит от усилий, когда она натягивает дежурную улыбку, ту самую, что использовала в школе, когда учительница О’Ши требовала объяснений за очередную проваленную контрольную.

Рядом с ней Вольштагг уплетает птичью ногу размером с человеческую икру, позволяя жиру капать прямо в рыжую бороду. Он чертовски напоминает Обеликса¹⁵, если бы у того была нездоровая страсть к двусторонним топорам и дыхание с запашком перебродившей медовухи. Он хватает кубок и изучает её с нескрываемым любопытством.

— Значит, ты и вправду из Мидгарда, — гремит он весело. — Каков же Асгард в твоих глазах, дева? Дворец Отца Богов должен казаться тебе сном.

Она возвращается к своей тарелке, стараясь выглядеть более непринужденно, чем чувствует себя на самом деле, но всё еще ощущает на затылке подозрительный взгляд Бога Обмана, он был постоянный, навязчивый, в точности как у тех вредных покупателей в супермаркете, которые не сводили глаз с твоих рук, пока она отсчитывала сдачу.

— Великолепно. Правда. Очень… золотисто, — начинает она, склонив голову набок. — Конечно, прием немного суровый. И холодный. Умываться в той мраморной чаше было пыткой: я видела монастыри строгого режима с более мягким внутренним распорядком. И если ледяная вода это метод Отца Богов по закалке духа, знайте: это не работает. От неё лишь дико хочется кого-нибудь придушить.

С другого конца стола Локи едва приподнимает подбородок от ладони. У него эта раздражающая полуулыбка того, кто рецензирует твоё существование на Трип-Эдвайзер¹⁶ и уже решил поставить одну звезду. — Ты могла бы попросить слуг принести горячей воды, если твоя мидгардская конституция так хрупка. Асгард предлагает убежище даже самым малоимущим, научись этим пользоваться.

Ну да, призвать слуг щелчком пальцев, чтобы только больше ненавидеть. Локи должен быть из тех людей, кто, если вы вышли вместе поужинать, будет жаловаться на обслуживание в ресторане только потому, что официант принёс чайную ложку вместо вилки для десерта. Место десять, обслуживание требует доработки. Четыре, четыре.

Эйлинор слегка приподнимает бровь, выдерживая зелёный взгляд, не моргая. — Я ушла с кассы супермаркета меньше двадцати четырёх часов назад. Я бы не стала звать слуг для ванны, даже если бы упала в драконье дерьмо. Я бы почувствовала себя идиоткой.

Раскатистый смех заставляет вибрировать люстры из кованого железа, и сразу после этого Тор снова трескает её по плечу, так сильно, что у неё чуть не смещается ключица на три сантиметра. У неё на лопатке мишень, и она не знала? Сука, как же больно…

— Мне нравится, как ты рассуждаешь, Эйлинор! У моего отца свои загоны насчёт дисциплины, но ради Иггдрасиля, горячую ванну дают даже злейшему врагу!

Эйли принимает удар и едва кашляет, прощая Тора только потому, что под этими слоями мышц и хвастовством мифологического героя он, по сути, кусок хлеба. Вероятно, ей подарят официальный корсет в течение недели. Или ей придется много объяснять своему остеопату.

— Проблема не в горячей воде, — вмешивается Сиф, меняя тему. — Проблема в том, как ты сюда попала. Хранитель не открывал мост. Никто не призывал Биврёст.

— Невозможно, — бормочет Тор, рот ещё наполовину полон вепря. — Купол откликается только на волю моего отца. Или на того, кто владеет ключом.

— И всё же это случилось, — вмешивается Фандрал, играя кончиком своей светлой бороды. Тон утратил обычную кабальеро-легкость. — Если Биврёст открылся сам, или даже если бы он не открылся, то Король захочет разобраться. Такого никогда не случалось, чтобы мост реагировал таким образом. Конечно, он не активируется второй раз, без разрешения Одина.

Кусок хлеба замирает на полпути ко рту Эйли. Если Один что?! Значит, она застряла. Без обратного билета, без задней двери или секретного выхода. Как раз те истории, которые в Клифдене рассказывали у камина, чтобы напугать детей: феи, которые тебя похищают, уносят в своё королевство под холмом, а когда ты возвращаешься, прошло сто лет, и все, кого ты любила, превратились в прах. Только вот феи Клифдена не были ростом два метра, не носили золотых доспехов и не имели божеств раздора, развалившихся в двух стульях от тебя с выражением лица того, кто подсчитывает, сколько существует способов элегантно тебя расчленить. Больше никакой разбитогй Короллы для неё, никакого коннемарского дождя, никаких сериалов на диване… Никакого душа!

— Асгард всегда находит способ справиться с непредвиденными обстоятельствами, — жуёт Вольштагг, вытирая бороду тыльной стороной ладони.

— Непредвиденные обстоятельства, — бормочет Локи, наклонив голову, — либо приспосабливаются… либо ломаются.

Этот ублюдок прав. Не то чтобы ему требовалось подтверждение; в Мультивселенной нет отделов жалоб, либо учишься плавать в течении, либо позволяешь себе утонуть.

Эйлинор поднимает взгляд, встречаясь с глазами Локи, и выдавливает кривую ухмылку. — Что ж, я планирую адаптироваться быстро, — говорит она, поднимая кубок с медовухой, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Но если дела пойдут плохо, то вот вам инструкции для эпитафии¹⁷. Что-нибудь простое, вроде: «Я же говорила, что не умею уворачиваться».

Шутка вызывает смех у присутствующих, даже Локи слегка смягчает выражение губ, и она возвращается к своей тарелке, но покоя внутри нет. Здесь информация это твёрдая валюта, особенно в Асгарде: если она обмолвится хотя бы лишним словом, её используют как разменную монету или сгинут в темницах Валаскьяльва ещё до завтрака. Или, что ещё хуже, явится какой-нибудь космический корректор, чтобы устранить аномалию, вроде организации «Управление временными изменениями». Будь они прокляты со своей одержимостью идеально чистой временной линией.

И всё же сейчас знания это всё, что у неё есть, чтобы не быть раздавленной. «Ты вошла в магический круг, Эйли, и теперь ты определённо влипла. И ты одна.» Дома она тоже была одна, конечно, но там ей хотя бы не грозила казнь за межпространственную ересь.

Тор хлопает ладонью по массивному дереву, приковывая всеобщее внимание. — Если завтра грозит бурей, сегодня мы едим! В Асгарде нельзя встречать судьбу на пустой желудок. Мы найдём для тебя выход, но пока ты ступаешь по этой земле, Корона твой дом.

Эйлинор опускает глаза в тарелку, благодарная за эту внезапную передышку. Она слушает, как скрипят деревянные скамьи, и слышит тяжёлый смех Вольштагга. Пока что она пережила первый ужин, а завтра будет видно, что этот мир приготовил для неё. Лишь бы это не были драконы. Лишь бы не появился Фин Фанг Фум¹⁸.

***

Когда тарелки остались жирными, а голоса начали утихать, Тор резко поднялся. Скамья со скрипом зашуршала по мрамору, и он кивнул. — Идём. Ночь наступает, а Валаскьяльв достаточно велик, чтобы ты потерялась там прежде, чем доберёшься до своих покоев. Есть люди, которых находили через дни в залах, забытых веками. Некоторые даже больше не появлялись.

Она кивнула и быстро встала, рада возможности сбежать от этих любопытных взглядов. Этот здоровяк-воин ей всё больше и больше нравился.

Коридоры королевского дворца казались спроектированными архитектором, страдающим острым гигантизмом. Золотые колонны, уходящие в темноту потолка, мрамор настолько блестящий, что отражает её босые ноги в грязных кроссовках. Это похоже на прогулку по готическому собору, смешанному с роскошным торговым центром в Дубае. Идти рядом с Тором это логистическая задача: парень шагает широкими, как у гиганта, шагами, указывая на огромные каменные колонны и фрески, теряющиеся в темноте высоких потолков, и болтает об оружейных, садах и коридорах, которых следует избегать, «потому что Локи сквозняков боится и потом жалуется днями».

— Не обращай внимания на моего брата, — говорит Тор, идя рядом с ней шагом, который заставляет Эйли делать два быстрых шага, чтобы не отставать. — Локи видит заговоры даже в тарелках супа. Он просто пытается понять, представляешь ли ты опасность.

— Я? Опасность? — Эйли указывает на свою слишком широкую тунику. — Единственное, что я могу представлять, это угрозу вашим запасам углеводов, поверь мне.

Они сворачивают за очередной глухой угол, и Тор резко останавливается, выпрямляя спину.

Королева Фригга идёт им навстречу с такой грацией, что тысячелетние каменные блоки кажутся всего лишь театральным фоном. Никакого шума шагов, только тяжёлый шелест шёлка о камень и три служанки, мгновенно остановившиеся, как только королева замедлила шаг.

Эйли не видела её за столом, и, к счастью, Один тоже не появлялся: с той тревогой, что сейчас бурлит внутри, одного взгляда Старика с единственным глазом хватило бы, чтобы она вернула весь ужин обратно.

Глаза Фригги задерживаются на ней. Никакого осуждения, никакого враждебного сканирования. Только твёрдое присутствие, которое заполняет пространство и делает коридор ещё более необъятным.

— Добро пожаловать в Асгард, — говорит Королева. — Надеюсь, Тор делает всё возможное, чтобы облегчить твой приезд. Крепость может показаться гнетущей для тех, кто прибыл из внешних Миров, но ты найдёшь здесь своё место, Эйлинор.

— Спасибо… — бормочет Эйли. Она пытается согнуть колени в намёке на реверанс, но мышцы словно из дерева, спина напряжена из-за скопившегося напряжения. Получается неловкий рывок, в точности как когда полностью проваливаешь технику во время приседа со штангой и застываешь на полпути вниз с заклинившими суставами.

Рядом с ней Тор внезапно будто уменьшается в размерах. Он теряет всю свою лихость истребителя монстров, чешет затылок и улыбается с виноватым видом мальчишки, пойманного с поличным за поеданием конфет.

— Матушка, я как раз показывал ей дорогу к… покоям, — говорит он, пытаясь придать голосу серьёзность.

Губы Фригги трогает едва уловимая улыбка. — Тогда я не буду вас задерживать, — отвечает она, коснувшись плеча сына ласковым жестом, прежде чем пройти мимо. Она исчезает в глубине галереи со своей свитой, оставляя после себя шлейф, который пахнет свежим бельём, давно закрытыми комнатами и пчелиным воском. Домом.

Тор проводит рукой по шее и покашливает, внезапно став маленьким, несмотря на свои два метра роста.

— Эм. Да. Я говорил… в этой стороне путь к западным террасам. Если тебе нравятся… монументальные сооружения.

«А, ты видел здесь что-то, что не является огромным?» она заставляет себя оставаться серьёзной, но рот всё равно кривится.

Когда они наконец добираются до гостевых комнат. Тор останавливается перед дверью, вырезанной из тёмного дерева. — Завтра я выведу тебя. Тренировочные поля, конюшни. У нас есть кони, быстрые, как ветер. Умеешь ездить верхом?

Посреди хаоса чужой империи, путешествующей между созвездиями, они до сих пор передвигаются верхом. Эйли отправляет ещё одну нелепость в ящик Мультивселенной.

— Я умею бегать и кое-как держаться в седле. — Она умалчивает, что ездит верхом по пляжам Клифдена с восьми лет. Лучше оставить при себе козырь, кто знает.

— Отлично! — произносит он, вновь обретая звонкий тембр. — Тогда я дам тебе одного из моих скакунов. Если они стоят слишком долго, они становятся угрюмыми, хуже моего брата. — Он выполняет преувеличенный поклон, театральный реверанс, из-за которого светлые волосы падают ему на лицо, затем поворачивается на каблуках. — Доброго отдыха, Эйлинор.

Дверной молоток закрывается, изолируя её в тишине.

Эйлинор снимает туфли, сильно дёргая за шнурки, и бросает их криво на пол. Две старые, поношенные спортивные туфли, испачканные ирландской грязью, брошены на полу тысячелетней божественной резиденции.

Босая, она идёт к балконной двери и толкает её. Ночной воздух холодный, щиплет щёки.

Под балконом чёрное море поглощает радужные отражения Биврёста, а вдали огни золотого города плотно мерцают во тьме. Они похожи на созвездия, упавшие на землю, или на бесконечный рой светлячков, собравшихся на влажных пустошах Коннемары в июле. Горы тёмной скалы, прорезанные водопадами света, изящные маленькие летающие корабли, рисующие золотые следы во тьме. Но когда она поднимает взгляд, небо не чёрное. У неё перехватывает дыхание. Над ней клубок фиолетовых и оранжевых туманностей, медленно движущихся, космическая заставка в реальном времени, которая каждую секунду напоминает ей, как далеко она от дома. И всё же, рассматривая туманности с поднятым носом, она понимает, что действительно находится в фантастическом мире. И если ей суждено здесь остаться, то лучше понять, как всё работает, и избавиться от некоторых заноз из головы, полных гиковских теорий. Если ей суждено здесь умереть, то хотя бы она сделает это, задавая правильные вопросы.

Она возвращается внутрь, закрывая стекло, и надевает ночную рубашку, найденную на кровати: вещь из белого кружева, с воротником до подбородка и пышными рукавами, которая выглядит так, будто вышла прямиком из викторианской эпохи. Точный эквивалент рубашки призрака из японского фильма ужасов категории Б, или жертвы в готическом романе.

— Не хватает только канделябра, и можно идти привидением по древним озерным замкам, доводя туристов до инфаркта, — бормочет она, залезая под одеяла, которые весят как три икеевских пуховика вместе взятых.

Она уставилась на балдахин в темноте, сцепив руки в замок за головой.

— Ладно, — прошептала она в тишину комнаты. — Я официально поставила галочку под пунктом «принимаю условия и положения» этого межпространственного ада, или, проще говоря, самого большого бардака, в который я когда-либо ввязывалась. Хуже, чем тот случай, когда я стащила всю коллекцию наклеек «Ужастики¹⁹» из городской библиотеки… — Она закрыла глаза, и тепло начало утягивать её в сон. — Тебе нравится выживать, Эйли… Стань частью вселенной, прежде чем вселенная тебя раздавит… Или нет… Блять, я безнадёжна в мотивационных фразах, и у меня даже нет пакетика чая Тог²⁰, чтобы найти что-нибудь получше.

Она вздохнула, повернулась на бок и впервые с тех пор, как её ноги коснулись земли Асгарда, позволила телу наконец расслабиться.

—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—

1, Кроссфит — это система высокоинтенсивных функциональных тренировок, которая объединяет элементы разных видов физической активности: тяжёлой атлетики, гимнастики, плиометрики, пауэрлифтинга, гиревого спорта, бега, гребли и других. Цель такой системы — всестороннее развитие физических качеств человека (силы, выносливости, гибкости, координации, скорости и др.)

2, Назгулы (на чёрном наречии — Nazgûl, «призрак кольца», от nazg — «кольцо» и gûl — «призрак») — в легендариуме Дж. Р. Р. Толкина девять владык из расы людей, порабощённых Кольцом Всевластья и ставших слугами Саурона. Также их называют Кольцепризраками (англ. Ringwraiths) или Чёрными Всадниками. 

3, Акрил — это синтетический материал, часто используемый для изготовления одежды. Сам по себе он может быть как недорогим, так и относительно дорогим, в зависимости от качества.

4, Дисконт — магазин, где продаются товары со скидкой, часто прошлых коллекций, уцененные или просто дешевые.

5, Энтони Хопкинс (Anthony Hopkins) — это легендарный британский и американский актёр, одна из самых значимых фигур в мировом кинематографе. Он роль бога Одина во вселенной Марвел.

6, O’Ни́лс (O’Neills) — это самый известный ирландский бренд спортивной одежды. Если вы приедете в Ирландию, вы увидите, что в их спортивных костюмах, шортах и мастерках (олимпийках) ходят буквально все: от школьников до пенсионеров. Это одежда «рабочего класса». Она прочная, дешевая, практичная и не претендует на высокую моду. Это типичная «одежда для района», которую носят повсеместно, не особо заботясь о стиле.

7, Манчкины (в русском переводе книг А. М. Волкова — жевуны) — это народ, населяющий восточную часть Страны Оз в цикле книг Л. Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз» и их адаптациях. В оригинале манчкины — невысокие люди (примерно 3–4 фута, то есть около 90–120 см). Манчкины носят одежду преимущественно синего цвета — он считается талисманом Страны манчкинов и символизирует их родной край. 

8, Тайке Вайтити (Taika Waititi), известному режиссёру, сценаристу и актёру, который работал над несколькими фильмами в киновселенной Marvel. А именно над Тор: Рагнарёк», «Тор: Любовь и гром» 

9, Марти Макфлай (Marty McFly) — это главный герой культовой кинотрилогии «Назад в будущее», которую снял режиссер Роберт Земекис в 80-х годах.

10, Эйнхерии — это воины, павшие в бою и отобранные Одином в Вальхаллу, чтобы они вечно пировали и сражались. Это благородные, могучие воины, которые являются частью загробного мира для героев.

11, Акрил — это разговорное название полимеров на основе акриловой и метакриловой кислот, а также их производных. В зависимости от контекста под этим термином могут подразумеваться разные материалы и вещества. 

12, Туман войны (Fog of War) — это игровой термин, обозначающий ограничение видимости игрока на карте. Посути это скрытая от глаз игрока часть игрового мира. В начале игры карта обычно полностью закрыта «туманом» (черным экраном или «серым» покровом). По мере того как ваш персонаж или ваши юниты (войска) передвигаются по карте, туман «рассеивается», открывая обзор на местность.

13, Трифорс (Triforce) — Это центральный артефакт и священная реликвия в серии игр Легенда о Зельде от компании Nintendo. Выглядит как фигура, состоящая из трех золотых треугольников, соединенных между собой так, что они образуют один большой треугольник с «пустотой» посередине.

14, Лоджия — это архитектурный элемент, который представляет собой открытое помещение, встроенное в здание, с одной или несколькими открытыми сторонами, обычно имеющее стену и потолок.

15, Обеликс — это крупный, сильный, добродушный, но иногда простодушный галл, вечный друг Астерикса, который благодаря своему детскому падению в волшебное зелье обладает постоянной сверхъестественной силой. Он персонаж из известной серии французских комиксов “Астерикс” (Astérix), созданной писателем Рене Госинни и художником Альбером Удерзо.

16, Трип-Эдвайзер (TripAdvisor) — это крупнейший в мире сайт и мобильное приложение для путешествий, предоставляющее пользователям доступ к информации, отзывам и возможность бронирования услуг, связанных с туризмом.

17, Эпитафия (от древнегреческого ἐπιτάφιος — “надгробный”) — это краткий текст, надпись на могильном камне, памятнике или надгробии, предназначенный для увековечивания памяти усопшего.

18, Фин Фанг Фум — это древняя, высокоразвитая и могущественная драконоподобная инопланетная раса, известная как Маклуанцы (Makluans). Он не просто один монстр, а представитель целого вида, хотя именно он является самым известным.

19, Ужастики — это очень популярная серия книг в жанре детского ужаса (или “мягкого ужаса”), написанная американским писателем Р. Л. Стайном.

20, Тог — Бренд чая Yogi Tea известен тем, что на обратной стороне каждого бумажного ярлычка (который висит на ниточке) напечатана короткая вдохновляющая цитата или мотивационное послание.