Контент удален!

Книга всё ещё там, открытая на столе, когда Эйлинор открывает глаза на следующий день.

Она осталась там не из-за романтики или ночной преданности; она осталась там, потому что вечером накануне её разум просто поднял белый флаг, отказавшись обрабатывать ещё хоть один диаграмму. Руны, аннотации, отсылающие к фантомным текстам, концепции, которые кажутся сделанными из дыма, как только пытаешься их ухватить.

Она садится на край кровати, глядя на переплёт со смесью уважения и чистого злости.

— Поздравляю, — бормочет она пустой комнате, голос ещё хрипит от сна. — Если целью было заставить меня чувствовать себя функционально неграмотной, ты выиграл техническим нокаутом.

Она встаёт и приступает к ритуалу с тазом с новым смирением. Служанки пытались в первые дни подсунуть ей одно из тех голубых развевающихся платьев, которые Джейн Фостер¹, вероятно, приняла бы легче, чем она. Эйлинор смотрела на них с такой убийственной интенсивностью (выражением того, кто обдумывает, задушить ли тебя шёлком или использовать в качестве боксёрской груши) что в конце концов они отступили. Теперь её униформа состоит из мягких кожаных брюк и туник из грубого льна, которые позволяют ей двигаться, не спотыкаясь о бесполезные украшения. Только кроссовки, изношенные и верные, остаются единственным оставшимся мостом на Землю.

Она возвращается к столу. Пытается прочитать страницу, потом другую. Ничего. Это как стучать в дверь, у которой нет замка, но которая остаётся закрытой просто потому, что ты не используешь правильную руку, чтобы её толкнуть.

Она захлопывает том глухим стуком. Это не капитуляция, это перекалибровка.

Ей нужен ход D1 на шахматной доске. Белый Ферзь.

Эйлинор знает, что движение к Фригге это риск, но оставаться на месте, уставившись на нечитаемые руны, это тактическое самоубийство. Если ей суждено научиться манипулировать реальностью, ей нужно обратиться к тому, кто эту реальность соткал.

Она пересекает дворец, прижимая книгу к рёбрам. Она спрашивает дорогу с точностью того, кто следует по следу, игнорируя шёпот служанок. Когда она находит внутренний сад, шум Асгарда исчезает, заменённый звуком воды, текущей в светлой мраморной ванне. Это место не имеет ничего общего с удушающим золотом остального дворца. Воздух свежее, пахнет взрыхлённой землёй и цветами, оставленными сохнуть на солнце. Фригга сидит на необработанной каменной скамье рядом с ванной с водой, настолько неподвижной, что она кажется чёрным зеркалом.

Эйлинор замедляет шаг, пока куски воспоминаний в её голове сталкиваются с реальностью. Нет ничего от хрупкой королевы из рассказов; под шёлком одеяния виднеются ключи, висящие на поясе, тёмный металл, напоминающий о древней, домашней и магической власти одновременно. Её руки изящны, но пальцы обладают твёрдостью того, кто держал железо. Она источает силу, которой не нужно кричать, чтобы её почувствовали.

Она одета в платье из ткани, которая, кажется, улавливает утренний свет, её светлые волосы собраны в причёску, бросающую вызов гравитации.

Она останавливается в нескольких шагах. Она не знает этикета, но её инстинкт самосохранения подсказывает ей не быть ни слишком раболепной, ни слишком грубой. Она опускает голову в знак, который больше, чем приветствие, и меньше, чем поклон.

— Королева Фригга, — начинает она. Её собственный голос кажется слишком резким в этой тишине.

Пока она ждёт, пока королева поднимет взгляд, сухой шорох привлекает внимание Эйлинор к пятну сиреневых рододендронов недалеко от её ног. Это не ветер. Лепестки вибрируют неестественным ритмом, и тонкий звук, похожий на жалобный шёпот, щекочет её уши. Они, кажется, смеются над её напряжённой позой и грязными туфлями, обмениваясь шутками, которые Эйлинор не может расшифровать, но ощущает как насмешливые.

«В какой, нахуй, сад ты попала, Алиса?»

— Ты должна простить их, Эйлинор, — вмешалась Королева, не повышая голоса. — Рододендроны знают, что они прекрасны, но они ядовитые и нескромные существа. Это делает их немного инфантильными сплетницами.

Эйлинор напрягается. Тот факт, что Фригга ответила на мысль, которую она даже не осмелилась сформулировать, вызывает у неё тревогу, но бутон камелии неподалёку наносит ей решающий удар: цветок машет листом в её сторону, ленивым и дружелюбным приветствием. Эйлинор замирает на секунду, затем, опасаясь, что невежливость это смертный грех в месте, где даже растения тебя осуждают, неуверенно машет пальцами в знак приветствия.

Она замечает, что Королева выжидательно смотрит на неё; Эйлинор слегка поднимает книгу, кожа переплёта грубо давит на ладонь, и вес тома, кажется, тянет её к земле.

— Я пыталась просмотреть эти страницы сама. Но я стою на месте. Мне кажется, я смотрю на карту места, на которое мне ещё не разрешено наступать.

Фригга наклоняется над ванной, прикасаясь к цветку лотоса, плавающему в одиночестве на тёмной, мутной поверхности. Под прикосновением её пальцев лепестки не просто колышутся; они поднимаются с миллиметровой точностью, выпрямляясь с упорством, которое, кажется, не имеет ничего общего с биологией. Это идеальное исполнение, безмолвная команда, на которую растение реагирует, поднимаясь вверх, чтобы стряхнуть с себя всю грязь.

Королева слегка улыбается, но её глаза обладают точностью того, кто не нуждается в моргании, чтобы видеть всё. Она поднимается, не сдвинув ни единой травинки… координация, которая делает каждый жест Эйлинор неловким и излишне шумным.

Она подходит и берёт ее том, гладя обложку, как будто узнавая старого друга. Она открывает его наугад, не глядя на страницы, как будто чувствуя их через кожу.

— Этот текст был написан не для передачи данных, Эйлинор, — говорит она тихо. Её голос имеет ритм глубокого течения. — Он был написан, чтобы резонировать с теми, у кого внутри уже есть мелодия. Без правильного руководства это просто шум.

Эйлинор переносит вес тела на другую ногу, чувствуя себя неудобно. Тишина сада начинает давить ей на виски, заставляя её говорить, чтобы не чувствовать себя обнажённой. — Тогда, возможно, мне нужен кто-то, кто научит меня отличать, какая часть моего шума полезна.

Фригга возвращает ей том. Прикосновение их пальцев короткое, сухое, но Эйлинор ощущает внезапную, ледяную ясность, прокладывающую себе путь сквозь её мысли.

— Магия для нас это не акт силы, — объясняет Королева, снова глядя на поверхность воды. — Это расположение. Это пространство, которое ты оставляешь между одной мыслью и другой. То, что ты сможешь удержать, не сломав, в конце концов, станет твоим.

Эйлинор прижимает книгу к рёбрам. Она ненавидит, когда не контролирует разговор, но любопытство сильнее недоверия.

— Тогда что? — спрашивает она, решимость снова пробивается сквозь усталость.

— Тогда, если ты готова разучиться тому, как твой мир учил тебя смотреть, — продолжает Фригга, поворачиваясь к ней с авторитетным и материнским выражением. — Я могу показать тебе складки света. Но не жди формул. Ожидай, что придётся долго слушать, прежде чем ты сможешь говорить.

Что-то ослабевает в её груди. Напряжение того, кто давил в стену днями, исчезает, заменяемое осознанием того, что она только что открыла нужную дверь.

Эйлинор смотрит на свои испачканные кроссовки с горькой полуулыбкой. — Я никогда не была хороша в молчании. Но думаю, у меня мало выбора, если я хочу выйти отсюда целой, — говорит она тихо, не отводя взгляда от цветка лотоса, плавающего в одиночестве в центре вазы. — Если Асгард это место, где я сейчас живу, мне нужно, чтобы он меня не пережевал. Я не склоню голову перед первой же преградой.

Фригга демонстрирует почти незаметную улыбку одобрения. Урок начался ещё до того, как они открыли книгу. Затем, возвращаясь к скамье, она бросает фразу с тем же безразличием, с каким кто-то бросает камень в пруд.

— Знаешь, какой сегодня день, Эйлинор?

Эйлинор моргает, сбитая с толку сменой темпа. — Ммм, нет, моя Королева. Боюсь, я оставила ежедневник дома, и я не видела много календарей, висящих в золотых залах. Это важно?

— Сегодня пятница, — отвечает Фригга, садясь с непоколебимостью тысячелетней статуи. — Очень обнадеживающий день для нитей.

Лёгким, рассеянным движением она касается пучка бессмертника, который пробивается сквозь камни скамьи. Цветы, тускло-жёлтые и сухие, никогда не вянут, как будто решили игнорировать течение времени. Под её пальцами венчики, кажется, затвердевают, поворачиваясь к Эйлинор с почти минеральной неподвижностью.

Она сразу узнаёт эти сухие жёлтые головки; её бабушка всегда вешала пучки бессмертника на кухне в Коннемаре, и острый запах, который теперь наполняет пространство между ней и Королевой, тот же, что и из её детских летних дней на утесах. Он почти пахнет лакрицей, аромат, который, кажется, выбивается из гармонии асгардского совершенства.

«Кто украшает себя бессмертником, тот будет жить в благополучии», всегда говорила старуха, и на мгновение Эйлинор снова чувствует себя маленькой, с солью на коже и ветром Атлантики в волосах.

Она знала из фильмов, что у Фригги есть мистическая сторона, но у неё странное ощущение, что эта встреча уже была отмечена в повестке дня, которую она не может просмотреть. Она отгоняет эту мысль как избыток паранойи; это просто усталость.

Фригга не собирается двигаться со скамьи. Она остаётся там, с ключами, блестящими на шёлке одеяния, наблюдая за Эйлинор, как будто ожидая увидеть, сколько времени ей понадобится, чтобы сдаться.

— Ты попросила о помощи, дитя, — говорит Королева. Её голос это не упрёк, а констатация, которая заставляет Эйлинор внезапно почувствовать себя крошечной, с руками, сжимающими книгу, как будто это спасательный круг посреди океана.

— Я ничего не понимаю, — признаётся Эйлинор, позволяя фрустрации победить осторожность. Она делает шаг вперёд, почти спотыкаясь о пучок травы. — Половина этих рун, кажется, дразнит меня, а другая половина… как будто они предполагают, что я уже знаю, на что смотрю. Это как пытаться прочитать исходный код Вселенной, имея только основы сериала.

Фригга слегка наклоняет голову, движение, которое заставляет свет играть в её заплетённых волосах. Она, кажется, не смущена этим странным упоминанием.

— Магия это не урок, который нужно заучивать, Эйлинор. Она не начинается со слов. Она начинается с пространства, которое ты оставляешь между мыслями. — Она указывает на лужайку, рядом с ванной, где лотос продолжает бросать вызов гравитации. — Садись. Попробуй быть меньше… Мидгардовской, на мгновение.

Эйлинор тихо фыркает, (как будто легко быть меньше человеком в мире богов,) но подчиняется. Она плюхается на землю, неуклюже скрестив ноги, колени скрипят совсем не по-божески. Её руки остаются на бёдрах, пальцы теребят ткань штанов.

— И что теперь? Я должна визуализировать сферу света или что-то в этом роде? Я должна почувствовать силу, мастер Оби-Ван²?

— А теперь закрой глаза и перестань пытаться себе это объяснить, — сухо отвечает Королева. Возможно, она не фанат “Звёздных войн”.

Эйлинор выполняет. К сожалению, её разум продолжает метаться. Она пытается вспомнить всё, что читала, комиксы, странные теории, услышанные в каком-то подкасте, но тишина сада сильнее. Затем, без особой причины, напряжение между её лопатками ослабевает. Это не мысль, это физическое ощущение: кожа на руках начинает покалывать, как будто ты приближаешь руку к старому кинескопному телевизору.

Это резонанс. Она чувствует сад не как образ, а как вибрацию, пронизывающую её кости. Как это возможно? Сомнение кусает её, но потом она вспоминает, как сюда попала, как реальность согнулась под её ногами. Если высокомерный нью-йоркский хирург научился перемещаться с помощью руки сквозь измерения, почему бы ей, прожившей жизнь, мечтая, что за изгородью Коннемары есть что-то ещё, не справиться? Магия не для тех, кто знает, а для тех, кто желает.

— Что ты чувствуешь? — прошептала Фригга, так близко, что Эйлинор почувствовала запах влажной земли, исходивший от её одеяния.

— Это как быть в центре жужжания, — ответила Эйлинор очень тихим голосом, боясь нарушить это хрупкое равновесие. — Это не плохо. Это просто… ожидание. Как будто всему кислороду в этом саду есть намерение.

— Хорошо. Отличное начало, — заключила Королева. Эйлинор открывает глаза, и мир, кажется, приобрел глубину, которую раньше игнорировала. Цвета стали более насыщенными, тени более живыми. Она чувствует эйфорию и ужас одновременно.

— Отличное? Я ничего не умею, — пробормотала она, глядя на свои руки, как будто ожидала увидеть, как они светятся.

Фригга улыбается ей, материнское выражение, которое, однако, никогда не теряет этой нотки магистерской власти. — Биврёст не отвечает тем, кто не имеет мелодии внутри, Эйлинор. Ты здесь не из-за ошибки в расчётах. Но помни: чувствовать эту силу не обязывает тебя использовать её. Она лишь даёт тебе свободу выбирать, кем ты хочешь быть.

Внезапный взмах крыльев прерывает торжественность момента. Крапивник, крошечный и суетливый, приземляется на плечо Королевы, чирикая, как будто должен сообщить о краже или секрете, сочном, как червяк. Фригга поднимает палец, и птица запрыгивает на него, поднося его к своему уху. Королева кивает, слушая эти чириканья с вниманием, которое Эйлинор находит почти комичным.

— Ах, вовлекающая и спорная ситуация, — комментирует Фригга, говоря скорее себе, чем птичке. — Очевидно, он отреагирует, но боюсь, уже слишком поздно… — она кивает на усиливающееся чириканье, как будто это был разговор подруг. — Но, конечно, конфиденциальность. Иди, теперь.

Лёгким движением вверх, крапивник исчезает в листве. Эйлинор смотрит, как птичка исчезает. — Сплетники. Даже птицы передают сообщения в этом месте? Надеюсь, Один обеспечивает им достойные награды, вороны мне всегда казались трудными в угождении.

Эта архаичная система обмена сообщениями, должно быть, оставляет невероятное количество грязи на золотых письменных столах. Электронная почта была бы гораздо гигиеничнее.

Ей вспоминается Рори, рыжий кот её бабушки. Он тоже, казалось, знал вещи, которые не должен был. Эйлинор рассеянно касается татуировки на ребре, сделанной, как только у неё появились возраст и деньги, чтобы почтить это молчаливое присутствие, которое исчезло незадолго до бабушки. Ей хотелось бы разделить этот абсурдный момент с ним, у него был такой же осуждающий взгляд, как у того крапивника.

Она на мгновение задерживается, просьба остаётся запертой между губ, явно негероическая или мистическая, но, возможно, королева сможет помочь ей и в этом.

— Есть еще кое-что, — добавляет Эйлинор, пытаясь вернуть себе прагматичный тон, пока поднимается и отряхивает штаны от травы. — Это просьба совсем не мистического толка. У меня есть вещь, мой смартфон… кусок технологий из моего мира. — Она медлит, чувствуя себя нелепо, прося подзарядку у богини судьбы. — Он помогает мне держать жизнь в порядке: музыка, фотографии, заметки. Он разрядился. Здесь всё работает иначе, нет розеток, и я не хотела бы, чтобы он окончательно «умер».

Фригга не смеется. Она даже не кажется удивленной.

— Принеси его с собой в следующий раз, Эйлинор. Вещи, которые привязывают нас к нашим корням, никогда не бывают мелочью. Даже если они сделаны из стекла и металла.

Уходя, Эйлинор чувствует тяжесть своих шагов по гравию, но на сердце удивительно легко. Она не научилась метать молнии, но получила нечто более ценное: разрешение быть самой собой, со всеми своими дерзкими надеждами и разряженным телефоном, посреди ожившей легенды.

***

Тренировочный двор это не место для покоя. Это арена пыли, пота и того металлического грохота, который Эйлинор узнаёт как звук выживания. Свет Асгарда падает сверху, неподвижный и золотой, без длинных теней, которые её ирландские лета научили её читать; здесь время, кажется, никогда не проходит, это вечный полдень, который заставляет тебя бодрствовать, даже когда мышцы кричат об обратном.

— Ещё, Эйлинор. Стража опущена. Снова.

Голос Сиф не даёт поблажек. Эйлинор поднимает тренировочный меч (вес, который через час кажется сделанным из расплавленного свинца) и пытается вернуться в положение. Ладони горят под бинтами, а футболка прилипла к спине весьма негероическим образом.

Вокруг них двор кишит жизнью. Тир, человек, словно высеченный из куска гранита с одной рукой и чрезмерной властью, кричит приказы двум новобранцам в нескольких метрах от них. Его тон настолько сух, что Эйлинор вздрагивает каждый раз, когда одна из его резолюций попадает в воздух. Чуть дальше Три Воина оазис другого шума.

— Давай, Волстагг! Если будешь двигаться так медленно, враг успеет состариться, прежде чем ты достанешь его этим топором! — Фандрал смеётся, вращая свой клинок с раздражающей лёгкостью.

— Это масса, мой дорогой Фандрал! Это чистая тактическая инерция! — отвечает Волстагг, красный в лице, его борода трясется от каждого парированного удара.

Хогун остаётся в молчании, смертоносная серая тень, которая с бесконечным терпением наблюдает за своими товарищами, лишь минимальным движением запястья корректируя траекторию удара.

Эйлинор наблюдает за ними на долю секунды дольше. Сиф ей этого не прощает. Дерево её меча ударяет её в бок глухим стуком, достаточно сильным, чтобы напомнить ей, где она находится.

— Ай! Блять… — Эйлинор шатается, стиснув зубы.

— Отвлечение. В бою это роскошь, которой у тебя нет, — говорит Сиф, возвращаясь на позицию. — Ты сказала, что Фригга дала тебе выбор, не так ли? Она сказала, что ты можешь выбирать.

Эйлинор поднимает взгляд, удивлённая. Она рассказала ей о королеве как о конфиденциальном разговоре, не думала, что она использует это против неё.

Сиф не останавливается. — Выбирать бесполезно, если у тебя нет силы, чтобы поддержать своё решение, Эйлинор. Если ты выбираешь парировать, ты должна быть сталью. Если ты выбираешь атаковать, ты должна быть молнией. Иначе это просто желание, а желания не останавливают клинки.

Выбор это не желание. Эта концепция поражает Эйлинор сильнее, чем удар в бок. Пока они парят и атакуют по схеме базового фехтования (один-два-парирование-ответ) Эйлинор начинает складывать кусочки. Фригга, магия, крапивник, руны в книге. Это не фильм. Это не сон гика, от которого она проснётся. Это переменная. Если она научится стоять здесь, в грязи и поту, возможно, она действительно сможет сместить ось той истории, которую знает слишком хорошо.

Она думает о Локи, о его взгляде, который отметает её, как системную ошибку. «Я никогда не убежу его словами,» размышляет она, отклоняя удар Сиф движением, которое на этот раз не неуклюже. Не сейчас. Но не факт, что ей нужно. Возможно, достаточно изменить контекст… Это ещё сырая мысль, но она даёт ей направление. «Если я достаточно научусь, думает она решительно, если я пойму, как работает этот мир, прежде чем он меня поглотит, возможно, я смогу избежать определённых поворотов, возможно, я смогу прийти раньше ошибок, предотвратить то, чтобы всё всегда шло по одному и тому же сценарию.»

— Лучше, — комментирует Сиф, и впервые нет исправления, только констатация.

Тренировка продолжается до тех пор, пока мышцы Эйлинор не начинают бесконтрольно дрожать. Когда Сиф наконец жестом велит ей отложить оружие, Эйлинор упирается руками в колени, пытаясь перевести дыхание. Пот жжёт глаза, но она чувствует странную эйфорию.

Она смотрит на Хогуна, который наблюдает за ней издалека с едва заметным кивком, и на Тира, который продолжает изматывать новобранцев. Это мир гигантов, а она — всего лишь ботаник, с головой, полной комиксов и дерзких мечтаний. Но пока она вытирает лицо уставшими движениями, Эйлинор понимает: именно эта дерзость единственное, что может её спасти.

Она не сможет спасти всех, но и не станет просто стоять и смотреть, как реальность рушится у неё на глазах.

— Завтра у тебя будет болеть там, где ты даже не подозревала о наличии мышц, — говорит Сиф, направляясь к оружейной.

— Я уже это чувствую, — бормочет Эйлинор про себя. — Но, по крайней мере, это боль, которую я выбрала сама.

После тренировки Эйлинор остаётся сидеть на земле, наблюдая, как Сиф протирает клинок льняной ветошью. Она делает глубокий вдох, пытаясь отогнать образ себя самой, покрытой пылью, и стискивает зубы. Ей срочно нужно отвлечение, которое не давило бы на суставы.

— Сиф… — окликает она её, голос всё ещё слегка подрагивает от усталости, а взгляд опущен, она теребит повязку на ладони. — Асгард великолепен, правда. Но у меня слишком много времени на раздумья. Разве нет… я не знаю, чего-то, что я могла бы делать? Кроме того, чтобы позволять себя избивать здесь, во дворе, и страдать в грязи?

— Гости, как правило, просто наслаждаются пребыванием, пока не станут частью обстановки или не заработают пролежни, — отвечает Сиф с долей веселья. — Ты странная, Эйлинор. Предполагаю, для вас, смертных, понятие муравья естественнее, чем понятие цикады. Это философия, которую я ценю. — Она делает паузу, осматриваясь. — Сегодня нет экскурсии с Тором?

Эйлинор качает головой, стараясь не выглядеть слишком обрадованной. Она объясняет, что Один отправил его на Ванахейм для выполнения какой-то из тех скучных дипломатических поручений с лесными колонистами; видимо, Локи был призван в качестве «критического наблюдателя» только потому, что Отец Богов надеялся, что упорство ванов усмирит его собственное высокомерие.

Этот отъезд был благословением. Без Бога Обмана поблизости, подчёркивающего каждое её неверное движение, воздух стал пригодным для дыхания. Ей хватило цветов из сада Фригги, которые хихикали над ней; ей не нужен был сарказм скучающего принца. «То, что я должна стараться не умереть позорной смертью, не означает, что я должна тебя терпеть.»

Сиф прислоняется к колонне, скрестив руки. — Здесь, в Асгарде, свободное время это опасное понятие. Как вы его тратили в своём мире?

— Читала, — отвечает Эйлинор, проводя тыльной стороной ладони по потному лбу. — Особенно когда хотела исчезнуть. Или отрубала виртуальные головы в видеоиграх.

— Видеоигры? — вмешивается Фандрал, подходя с почти детским интересом, поправляя свой плащ. — Это какой-то магический ритуал с изображениями? Испытание рефлексов против призраков в коробках?

Эйлинор криво улыбается, её обычная земная ирония возвращается. — Примерно. Представь, что ты сбиваешь монстров, сидя в пижаме на диване. Определённо менее почётно, но, по крайней мере, не рискуешь потерять ребро.

Фандрал смеётся и отходит, обмениваясь шуткой с Волстаггом, но Сиф не двигается. Она смотрит на неё на несколько секунд дольше, затем слегка наклоняется к ней, украдкой проверяя, занят ли Тир издевательствами над новобранцами.

— Какие истории ты читала? — спрашивает она тихим голосом.

Эйлинор колеблется. Она ведь не может сказать ей, что читала о них. — Фэнтези. Истории о несуществующих мирах, далёких королевствах, героях… и немного личной драмы, замаскированной под великие битвы. Романтические истории, даже триллеры. То, что заставляет забыть, что снаружи идёт дождь.

Сиф на мгновение отводит взгляд, почти незаметно прокашлявшись. — В восточном крыле библиотеки, рядом с торговыми трактатами, есть секция. Угол, где пыли больше, потому что там никто не ищет славы. — Она делает шаг вперёд, ещё больше понижая тон. — Не всё, что Один хранит, говорит о военных стратегиях или бесконечных генеалогиях. Существуют хроники… полегче. Менее торжественные.

Эйлинор таращит глаза. Она смотрит на Сиф и замечает оттенок смущения, который воительница пытается подавить за своей обычной железной маской. Это… деталь, которая не зарегистрирована ни в одной официальной базе данных, фрагмент жизни, ускользающий от любого официального повествования. Интересно.

— Ты хочешь сказать, что в Асгарде есть раздел эскапистской литературы? — спрашивает Эйлинор, и на этот раз её улыбка искренняя.

Сиф наклоняет голову, жест, который почти является предупреждением. — Возможно. Нам тоже нужно напоминать себе, что сердце состоит не только из мышц и долга, Эйлинор. Пойди, посмотри. Если найдёшь том с синей кожаной обложкой и изображением лебедя… что ж, это чтение, которое помогает скоротать ночь.

Пока Сиф уходит, вновь обретая свой суровый вид, Эйлинор остаётся стоять там, перепачканная пылью, но с новой, абсурдной миссией. Возможно, она нашла союзницу, и, возможно, доказательство того, что под золотом и сталью у Асгарда есть уголки, которые ужасно напоминают дом.

—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—

1, Джейн Фостер – это персонаж из вселенной Марвел, известный как возлюбленная и коллега Тора. В комиксах и фильмах она часто выступает как учёная-астрофизик.

2, Оби-Ван Кеноби — один из главных и наиболее значимых персонажей вымышленной вселенной «Звёздных войн». Оби-Ван Кеноби — легендарный мастер-джедай, наставник (учитель) Энакина Скайуокера, а позже — Люка Скайуокера