Контент удален!

  Когда новость долетела до Отдела Высочайших рощ[1], Ли Шаньдэ как раз присматривал себе жилье на окраине столицы.

  Этот крошечный домик имел всего один внутренний двор. Просторным его назвать было нельзя, но прибрано здесь было на совесть. Крыша была уложена черепицей «рыбья чешуя», потолочные балки сработаны из прочного кипариса, а для дворовых стен и мощения использовался превосходный синий кирпич из уезда Мэйу — швы между кирпичами были ровными и четкими, словно улицы и переулки Чанъаня, что придавало всему строению приятную глазу строгость и порядок. Посреди двора высилось раскидистое дерево османтуса.  И пускай на дворе стоял всего лишь февраль, одного взгляда на его сильные, красиво переплетенные ветви хватало, чтобы представить, как пышно оно зацветет с приходом осени.

  Глядя на этот изящный маленький дворик, Ли Шаньдэ невольно расплылся в улыбке. Он уже во всех красках воображал, как в один из августовских дней, когда ему наконец-то выпадет официальный выходной, он расстелет прямо в саду ковер, прижмет его края кувшинами со свежим вином из Синьфэна, а жена и дочка вынесут на подносе только что приготовленные на пару рисовые пироги к Празднику двух девяток[2], щедро полив их густым тростниковым сиропом. Семья будет неторопливо лакомиться угощением и вместе любоваться цветением османтуса — какая неописуемая благодать!

  — Нельзя ли немного уступить в цене? — спросил он, повернувшись к сопровождавшему его посреднику- яжэню[3].

  Тот виновато улыбнулся:

  — Ли-цзяньши[4], это дом четвертого года правления Тяньбао[5], ему всего десять лет. Триста связок гуаней[6] — это по-божески. Если бы хозяину не нужно было срочно возвращаться на родину, он бы и за пятьсот не отдал.

  — Но ведь глушь же несусветная! Мне чтобы каждое утро добираться до работы в Императорский город, придется тратить добрых полчаса на ходьбу.

  — Квартал Пинкан[7] ближе к дворцу, не желаете ли пройтись туда и прицениться? — яжэнь усмехнулся с натянутой вежливостью.

  Ли Шаньдэ в один миг сдулся. То был самый первоклассный и дорогой район столицы, о котором он не смел даже грезить в своих самых безумных снах. Он еще несколько раз обошел дворик по кругу, мало-помалу смиряясь с реальностью.

  Дом находился на юге Чанъаня, в квартале Гуйи, к югу от четвертой улицы западнее проспекта Чжуцюэ. Глушь и впрямь была порядочная, но был и плюс: канал Юнъань протекал в соседнем квартале. Жене не придется далеко ходить за водой, чтобы стирать и готовить, а семилетняя дочь, которая обожает купаться, сможет делать это чаще. Денег на покупку было в обрез, приходилось чем-то жертвовать. Ли Шаньдэ взвесил все «за» и «против», стиснул зубы и решил: ладно, главное — комфорт жены и дочери, а сам он как-нибудь потерпит. В конце концов, это же Чанъань.

  Он медленно выдохнул, и произнес:

  — Решено, беру этот дом.

  Посредник-яжэнь поспешил поздравить его, и добавил:

  — Поскольку хозяин торопится уехать на родину, ему неудобно принимать оплату зерном или шелком. Лучше бы золотом, серебром или другими ценными товарами.

  Ли Шаньдэ прекрасно понял его намек и горько усмехнулся:

  — Зови сюда казначея из монастыря Чжаофусы, подпишем договор купли-продажи и долговую расписку разом.

  Как только вопрос был решен, посредник-яжэнь радостно выбежал вон.

  Вскоре во двор вошел буддийский монах в серой рясе. С благостной улыбкой он сложил ладони вместе, прочел молитву, а затем достал из широкого рукава два долговых обязательства на «храмовые деньги», велеречиво назвав всю эту процедуру «благим делом».

  Ли Шаньдэ протянул руку и принял документы. Ему показалось, что эти два листка конопляной бумаги весят больше тысячи цзиней, и его седеющая борода мелко задрожала. Он был лишь мелким чиновником девятого ранга, и чтобы купить этот дом, ему пришлось не только выгрести все семейные сбережения, но и залезть в долги.

  В столице, если не считать частных банкирских контор на двух главных рынках, проще и быстрее всего ссуду выдавали именно крупные буддийские монастыри. Эти кредиты благочестиво именовались «деньгами благовонной казны». Разумеется, буддийское учение не должно было осквернять себя презренным металлом, поэтому основную сумму займа монахи деликатно величали «благодеянием», а грабительские проценты по кредиту — «воздаянием».

  Ли Шаньдэ взял обе долговые расписки и внимательно перечитал их от начала до конца. Написано там было действительно красиво: «благодеяние» выходило величайшим, а «воздаяние» — бесконечным.

  Он повернулся к казначею:

  — Преподобный, в договоре черным по белому написано: сумма «благодеяния» составляет ровно 200 гуаней, а ежемесячное «воздаяние» — 4 процента. Срок выплаты — 2 года. Согласно моим расчетам, итоговая сумма долга вместе с процентами должна составлять ровно 392 связки. Отчего же у вас здесь записано 438?

  Когда Ли Шаньдэ без запинки выпалил этот ряд цифр, монастырский казначей оцепенел от неожиданности.

  Ли Шаньдэ неторопливо произнес:

  — В Своде законов нашей Великой Тан четко прописано: при любых долговых обязательствах в расчет берется только основная сумма займа, и проценты не могут быть приплюсованы к капиталу. Преподобный, вы сильны в буддийском учении, неужели в ваших расчетах закралась ошибка?

  Казначей принялся что-то бессвязно бормотать и, сгорая от стыда, зачастил, что это, должно быть, юный послушник перепутал при переписывании счетов.  Заметив неловкость собеседника, Ли Шаньдэ самодовольно погладил бороду. Он ведь в пятнадцатый год правления Кайюань[8] сдал высший государственный экзамен по точным наукам, и такие мелкие махинации с цифрами провести перед ним было невозможно.

  Впрочем, радость его быстро сменилась тоскливым вздохом. Императорский двор испокон веков отбирал людей на службу по их литературным талантам, а выпускники отделения точных наук не имели ни малейшего шанса на высокое продвижение по службе, обреченные до конца своих дней болтаться на низшем, девятом ранге. Ему только и оставалось, что тешить гордость в подобных мелких спорах.

  Казначей достал бумагу и кисть, тут же внес исправления, и после того, как Ли Шаньдэ все перепроверил, он поставил оттиск печати и подпись на долговом обязательстве. Дальнейшие формальности его уже не касались: посредник-яжэнь сам заберет деньги из храма Чжаофусы и оформит купчую с владельцем дома. С этой самой минуты усадьба обрела нового владельца по фамилии Ли.

  — Поздравляем Ли-цзяньши с обретением столь благородного и добродетельного гнезда в самом сердце столицы! — в один голос поздравили посредник-яжэнь и монах-казначей, отвесив поклон.

  Легкая радость, словно пузырьки, забурлившие в старом колодце, поднялась в душе Ли Шаньдэ. Восемнадцать лет! Восемнадцать долгих лет он шел к этому дню, чтобы наконец-то обрести свой собственный, законный клочок земли в Чанъане, где его семья сможет спать спокойно, не ведая тревог. Казалось, даже османтус во дворе зацвел раньше времени: густой, пьянящий аромат наполнил воздух и окутал его с ног до головы.

  Вдалеке раздался барабанный бой, возвещающий время, и Ли Шаньдэ вздрогнул, придя в себя. Он взял отгул лишь на полдня и должен был успеть вернуться в ведомство, дабы успеть отметиться в журнале дежурств. Попрощавшись с посредником-яжэнем и монахом он вышел из квартала Гуйи и поспешил в сторону Императорского города.

  У ворот квартала как раз располагалась лавка по найму вьючного скота. Ли Шаньдэ подумал, что по случаю такого важного события стоит себя побаловать. Он со скрежетом в душе выудил из вышитого мешочка десять медных монет, намереваясь взять в аренду сильного, резвого осла. Но вспомнив о том колоссальном долге, что теперь висел над его шеей, он со вздохом убрал три монеты обратно, ограничившись наймом дряхлого, старого осла.

  Старый осел плелся не спеша, и настроение Ли Шаньдэ покачивалось в такт его шагам: то радость от покупки нового дома, то головная боль от мыслей о том, как отдавать заем. Он пересчитывал все много раз, но в свободную минуту снова и снова возвращался к цифрам.

  Жалованье Ли Шаньдэ составляло чуть больше десяти связок монет в месяц, и даже если бы вся семья перестала есть и пить, этого все равно не хватило бы, чтобы покрыть долг — нужно было искать приработок. Но, как бы то ни было, с домом у него появилась опора.

  Он был родом из округа Хуаинь. В юности, благодаря выдающимся способностям к математике, его отобрали для обучения в Гоцзыцзянь[9], где он специализировался на десяти классических математических трактатах. Сдав экзамены, он получил должность смотрителя в Отделе Высочайших рощ при Земледельческом приказе[10]. Хотя это было захолустное и малозначимое место, работа была стабильной, и так он прожил много лет в тишине и покое.

  Покупка дома стала самым решительным шагом в его жизни. Ему исполнилось сорок два года, и он чувствовал, что имеет право помечтать о лучшей жизни.

  Добравшись до Императорского города, Ли Шаньдэ прямиком направился в Отдел Высочайших рощ. Оно располагалось в тенистом юго-восточном углу города, на низине, где после каждого дождя скапливалась вода, поэтому там вечно пахло сыростью, а бумага на окнах и ширмы были покрыты пятнами плесени.

  Время близилось к полудню, и толпа его сослуживцев как раз шумно собралась на галерее для совместной трапезы. Завидев Ли Шаньдэ, они отложили в сторону палочки для еды и принялись вежливо, с радушными улыбками вскидывать сложенные ладони. Ли Шаньдэ искренне опешил: с какой это стати эти бездельники вдруг сделались столь учтивыми и предупредительными?

  Не успел он толком разобраться в заговорах коллег, как сам глава Отдела Высочайших рощ лично сделал ему знак рукой, подзывая сесть подле себя.

  Начальник Лю был человеком колоссальной тучности. В обычные дни он щеголял учтивостью лишь перед высшим руководством, а к подчиненным никогда не поворачивался добрым лицом. И его сегодняшнее мягкое радушие заставило Ли Шаньдэ почувствовать себя глубоко польщенным и растерянным.

  В крайнем смущении он опустился на циновку, и стоило ему скосить глаза на расставленные блюда, как тревога в его груди заворочалась с новой силой. Тушеный курдюк, пироги с начинкой из фиников, рис «Нефритовый колодец»[11] с добавлением корня лотоса, сработанный на пару, и — о чудо! — целое блюдо тонко нарезанной сырой рыбы «Юйкуай» [12], подле которого покоился соус «Цзиньцзи»[13] из перетертой цедры мандарина и спелых каштанов…

  Не слишком ли роскошным выходил этот полуденный обед для безвестных слуг?

  Начальник Лю с приторной улыбкой промолвил:

  — Угощайся, Ли-цзяньши не стесняйся. Тут как раз привалило одно благое дельце, давай-ка испробуем яств, а я между делом обо всем тебе поведаю.

  Ли Шаньдэ вознамерился было сначала расспросить о сути дела, но голодный желудок не выдержал искушения: подобные благородные блюда ему доводилось пробовать лишь по великим праздникам. Он подцепил палочками тонкий ломтик сырой рыбы, обмакнул в соус, отправил в рот и невольно зажмурился от удовольствия.

  Нежно, свежо, изумительно!

  Начальник Лю собственноручно пододвинул к нему кубок с иноземным виноградным вином.

  Ли Шаньдэ на радостях взмахнул широким рукавом халата и осушил чашу до самого дна. Пил он в обычной жизни мало, и стоило вину уйти внутрь, как в голове у него приятно зашумело, а по телу разлился сочный хмель.

  В этот момент начальник Лю достал из-под циновки свиток с официальной печатью:

  — Да пустяковое, в сущности, поручение. Внутреннему двору[14] приспичило заготовить партию сушеных личи в сиропе, и сие дело государь повелел возложить строго на твои плечи, старина Ли. Из всех слуг только ты один способен сдюжить с этой задачей.

  Повседневная работа Отдела Высочайших рощ как раз и заключалась в том, чтобы снабжать императорский двор всевозможными фруктами и овощами. Ли Шаньдэ проглотил кусок жирного бараньего курдюка, вытер масляные губы лепешкой и поспешно взял официальный свиток, чтобы прочесть.

  Как оказалось, этот документ из Внутреннего двора представлял собой незаполненный бланк высочайшего указа. В нем говорилось, что учреждается временная должность «Уполномоченного по заготовке личи» для закупки десяти цзиней особых, предназначенных сугубо для государя сушеных личи в сиропе. Человеку предписывалось немедленно приступить к исполнению обязанностей, а строка для имени пока оставалась пустой.

  Едва завидев иероглифы «По высочайшему повелению», Ли Шаньдэ удивленно вскинул брови. Это означало, что директива исходила лично от самого Сына Неба. Радуясь и одновременно сомневаясь, он спросил:

  — И это дело поручают вести вашему покорному слуге?

  — Давеча, пока тебя не было, мы всем отделом устроили общий совет. И абсолютно все сошлись во мнении, что ты, старина Ли, человек зрелый и надежный, а потому лучше всего подходишь на эту должность уполномоченного, — ответил начальник Лю.

  В долю секунды винный хмель с новой силой ударил Ли Шаньдэ в голову, лицо его густо покраснело до самых ушей, а пальцы мелко задрожали от бешеного восторга.

  В последние годы Сын Неба больше всего любил действовать в обход официальных ведомств и внешних приказов, самолично раздавая всевозможные временные поручения.

  Коли зимой в Запретном городе становилось холодно, государь учреждал должность Уполномоченного по древесному углю. Коли ему приспичило набрать в гарем побольше первых красавиц со всей Поднебесной, он вводил должность Уполномоченного по цветам и птицам. Более того, буквально год назад государю внезапно захотелось отведать консервированных в сахаре крабов из округа Пинъюань, и он мимоходом учредил должность Уполномоченного по транспортировке сахарных крабов, о чем потом еще долго судачила вся столица.

  Все эти должности уполномоченных были временными поручениями и не входили в официальный табель о рангах. Однако из-за того, что эти слуги выполняли задачи лично для Сына Неба, абсолютно все чиновники на местах беспрекословно и с трепетом подчинялись им.

  О том, насколько жирным и прибыльным было подобное место, не стоило и говорить. К примеру, первый министр — вэйский гун Ян Гочжун[15] — умудрялся одновременно совмещать более сорока подобных временных должностей, фактически сосредоточив в своих руках всю неподъемную тяжесть управления государством. Вот почему стоило какому-нибудь новому поручению спуститься сверху, как чиновники пониже были готовы разбить друг другу головы в кровь ради этого места.

  Ли Шаньдэ и в самых безумных снах не мог помыслить, что его сослуживцы по Отделу Высочайших рощ окажутся столь благородными и преданными товарищами, что единогласно выдвинут именно его на пост Уполномоченного по заготовке личи. Его захмелевший разум принялся лихорадочно просчитывать варианты: оценка стоимости, закупка, логистика, приемка на склад — на каждом из этих этапов можно было получить солидный сторонний доход! И если проявить капельку смелости, то, чего доброго, можно будет за один раз полностью закрыть всю задолженность перед монастырем Чжаофусы.

  — И впрямь именно вашему слуге суждено стать Уполномоченным по личи?

  Ли Шаньдэ всё еще не верил своему счастью.

  Начальник Лю громогласно расхохотался:

  — Сын Неба оставил строку для имени пустой как раз для того, чтобы ведомства сами порекомендовали человека. Коли ты, старина Ли, до сих пор сомневаешься, я прямо сейчас утвержу твое назначение.

  С этими словами он велел делопроизводителю принести тушь и кисть, после чего размашисто и красиво начертал внизу свитка официальную резолюцию: «В соответствии с высочайшим повелением рекомендуем смотрителя Ли Шаньдэ для ведения данного дела», и пододвинул документ к нему.

  Ли Шаньдэ в ту же секунду позабыл про еду.

  С предельной аккуратностью утерев ладони, он благоговейно принял свиток и каллиграфическим, строгим почерком вывел внизу свое имя, скрепив его крупным иероглифом «Исполню». Будучи профессиональным чиновником, он привычным движением сразу проставил и текущую дату на самом верху: Четырнадцатый год девиза правления Тяньбао, второй месяц, третий день[16].

  Начальник Лю удовлетворенно кивнул и подозвал писаря, велев снять с документа три точные копии, скрепить каждую официальной печатью Отдела Высших рощ и направить их для регистрации в Земледельческий приказ, Ведомство чинов[17] и Верховный цензорат[18], дабы внести назначение в государственные архивы. Сам же оригинал высочайшего указа остался на руках у Ли Шаньдэ.

  С этой самой минуты Ли Шаньдэ официально сделался назначенным лично государем Уполномоченным по заготовке личи — это был поистине стремительный взлет до самых небес.

  В глазах окружавших его сослуживцев не читалось ни капли зависти; все они наперебой принялись осыпать его праздничными поздравлениями. Эти велеречивые речи туманили разум куда сильнее алкоголя.

  Голова Ли Шаньдэ пошла кругом от бурного восторга, и он, сорвавшись со своего места, принялся обходить коллег, поднося им чарки одну за другой. Не будь сейчас рабочее время, он готов был бы прямо на служебной галерее пуститься в пляс, исполнив безумный танец «Согдийский вихрь»[19].

  Хмельное блаженство от покупки дома и назначения продержалось примерно до двух часов пополудни и лишь тогда начало мало-помалу рассеиваться. Сделав глоток тростникового сока, чтобы протрезветь, он опустился на колени перед своим письменным столом и принялся размышлять, как взяться за это дело.

  Он столько лет прослужил смотрителем в Отделе Высочайших рощ, что знал все овощи и фрукты как свои пять пальцев. Личи росли на самом юге, в Линнани, и имели багряную, похожую на чешую кожуру и белоснежную, тающую во рту мякоть — вкус у них был поистине отменный, вот только портились они в мгновение ока. Все прошлые годы их доставляли в Чанъань либо засоленными в рассоле, либо высушенными до состояния сухофруктов. Существовал и еще один, куда более дорогостоящий способ: неочищенные плоды заливали чистым медом, а сверху запечатывали пчелиным воском — это и называлось «личи в сиропе». Позволить себе такое лакомство могли лишь самые высокопоставленные вельможи и богачи. Но даже при всем невероятном аппетите Императорского дворца десяти цзиней сушеных личи в меду должно было хватить с лихвой.

  И всё же на душе у Ли Шаньдэ скребли смутные сомнения.

  По логике вещей, кабы государь вознамерился отведать личи в сиропе, ему достаточно было дать команду Придворной кухне — у них там имелся специальный Склад особых подношений, где хранились редкие деликатесы со всех концов Поднебесной. Если же там их не оказалось, можно было поручить дворцовым закупщикам приобрести их на Восточном рынке. А если и там пусто — издать указ для сборщиков дани в Линнани, чтобы те прислали плоды в качестве подношения. Странно, что столь выгодное и почетное дело досталось такому захолустному ведомству, как Отделение Высочайших рощ.

  Хмель из головы Ли Шаньдэ окончательно выветрился, и он отчетливо осознал: в этом деле определенно крылся какой-то подвох. С какой стати коллеги преподнесли бы ему столь щедрый подарок за просто так? Наверняка всё дело в жестких, невыполнимых сроках.

  Он поспешно развернул императорский указ, чтобы проверить крайний срок исполнения. По правилам двора, в каждом документе указывалась дата, после которой за просрочку полагалось наказание. К его удивлению, в указе значилось первое число шестого месяца четырнадцатого года Тяньбао[20] — до него оставалось почти четыре месяца. Срок не то чтобы щедрый, но и не слишком сжатый.

  Ли Шаньдэ облегченно выдохнул, решив пока зазря не забивать себе голову лишними заговорами, а для начала просто выкупить эти личи в сиропе, и дело с концом.

  Отдел Высочайших рощ контролировал все пригородные императорские парки и огороды, поэтому он водил знакомство со многими оптовыми торговцами фруктами из южных регионов Цзянхуай[21]. Можно было озадачить их, дабы те навели справки. Даже если в самой столице запасов меда не окажется, они совершенно точно найдутся на складах в Лояне или Янчжоу. В самом крайнем случае можно было направить весточку в Линнань: едва завяжутся первые плоды, пускай их немедля зальют медом, запечатают воском и курьером отправят сюда. Фруктовый сезон для ранних сортов личи стартовал в четвертом месяце, а массовый сбор начинался с пятого месяца — они со скрипом, но вполне успевали уложиться к первому дню шестого месяца.

  Ли Шаньдэ вооружился счетными палочками и волосяной кистью, принявшись скрупулезно высчитывать расходы на доставку личи в меду из Линнаня в Чанъань — как сделать этот маршрут самым быстрым и при этом копеечным. Но почти сразу сокрушенно покачал головой, мысленно обозвав себя нищебродом. Опять у него разыгралась эта старая чиновничья бедность! Он ведь выполняет поручение для самого Сына Неба, а не покупает усадьбу для собственной семьи. Двор заправляет всеми четырьмя морями, к чему ему выгадывать эти жалкие крохи?

  Он долго чертил графики и делал расчеты, как вдруг с башни Императорских ворот разнесся мерный, раскатистый гул вечерних барабанов.

  По законам Чанъаня, едва смолкнут шестьсот ударов вечернего барабана[22], все жители обязаны запереться внутри своих кварталов, иначе любого поймают за нарушение комендантского часа. Его дом теперь располагался в квартале Чаншоуфан[23], путь туда лежал неблизкий, так что надлежало торопливо выдвигаться.

  Ли Шаньдэ собрал свои пожитки, привычно закрепив каждую вещь на пазах поясного ремня, и после секундного колебания припрятал за пазуху и сам свиток указа. Временные поручения уполномоченных не входили в официальный табель, а потому официального патента на должность ему никто не выдал — этот свиток оставался его единственным юридическим документом, и его следовало неотлучно носить при себе.

  Под непрекращающийся грохот барабанов он покинул Императорский город и поспешил по центральной улице к своему жилищу.

  Проносившиеся мимо повозки и прохожие двигались в бешеной спешке, каждый истово желал успеть до закрытия ворот. Взирая на этих покрытых дорожной пылью путников, Ли Шаньдэ ощутил укол чистой гордости. Этим бедолагам сейчас придется в панике искать ночлег в грязных постоялых дворах или монастырских приютах, в то время как он возвращается в свою собственную, законную усадьбу.

  Он с важным видом задрал подбородок вверх, ускорил шаг и… не заметил глубокую, разбитую колею от телеги.

  Споткнувшись, он с громким шлепком полетел прямо на землю.

  Кое-как поднявшись на ноги, Ли Шаньдэ обнаружил, что его черная чиновничья шапка слетела в грязь, а вместе с ней из-за пазухи выпал и драгоценный свиток. Перепугавшись до смерти, он даже не посмотрел на шапку, а сразу бросился на землю, схватил документ и торопливо принялся сдувать с него пыль.

  И в этот самый миг он приметил, как из складок свернутого свитка на землю плавно опустился крошечный, узкий клочок бумаги.

  Ли Шаньдэ подобрал бумажку и обомлел.

  Этот клочок размером едва ли с половину ногтя был сработан из той же желтой бумаги, что и сам высочайший указ, а на его поверхности виднелся начертанный тушью иероглиф «Сироп».

  То была обычная канцелярская вклейка-исправление, которую писари между собой величали «заплаткой». Когда судейские или канцелярские служки при составлении указов неизбежно совершали помарку или путали знак, они аккуратно вырезали крошечный лоскут бумаги точно такого же качества и цвета и наклеивали поверх ошибки — это было куда удобнее, чем использовать желтый минеральный пигмент для исправлений.

    Однако по правилам поверх такой заплатки следовало поставить печать, захватывающую край бумаги, чтобы подтвердить, что исправление не было внесено самовольно. Почему же на этой заплатке не было оттиска?

  Ли Шаньдэ, задумавшись об этом, с любопытством взглянул на то, какой же иероглиф скрывается под заплаткой.

  Стоило ему присмотреться, как он застыл, словно пораженный молнией: под заплаткой оказался иероглиф «свежий»!

 Разница между «свежими личи» и «личи, приготовленными в сахаре» была всего в один иероглиф, но по сути — это была пропасть.

  Он так и застыл посреди улицы, согнувшись в три погибели, и лишь его подернутые сединой усы и борода судорожно, крупно дрожали.

  Проходивший мимо квартальный стражник, заметив неладное в фигуре чиновника в синем халате, приблизился, дабы расспросить о делах, но его голос доносился до Ли Шаньдэ словно из глубины колодца.

  Грохот вечерних барабанов продолжал чеканить свой мерный, раскатистый ритм.

  Ли Шаньдэ, сжимая в руках указ, медленно и неестественно повернул голову к стражнику. Тот отпрянул, испуганно схватившись за рукоять меча. Он никогда не видел такого взгляда: растерянность, полное безумие, параноидальный страх и дикий ужас…

  Такую палитру чувств вряд ли сумел бы запечатлеть на холсте даже сам великий мастер У Даоцзы[24].

  Не успел стражник толком рассудить, как ему надлежит поступить с подозрительным чиновником, как тот внезапно пришел в движение. Он медленно развернул корпус, сделал один тяжелый шаг, а в следующую секунду резко набрал бешеный ход и в полном безумии понесся обратно на север, к Императорскому городу, пока его седые растрепанные волосы полоскались на ветру.

  Квартальный стражник лишь сокрушенно покачал головой вслед улетающей фигуре: чтобы человек на пятом десятке лет выдавал такую ураганную скорость — зрелище поистине редкое.

  Ли Шаньдэ на одном дыхании долетел до Императорского города. К этому моменту барабаны отбили уже больше четырехсот ударов, и до наступления комендантского часа оставались считанные минуты. Влетев под навес галереи палат Отдела высочайших рощ, он первым делом уловил дружный, громкий хохот сослуживцев — начальник Лю как раз со смешками направлялся к выходу в окружении коллег.

  Начальник Лю пребывал в самом благодушном расположении духа, как вдруг из густых сумерек на него ураганом вылетел растрепанный черный силуэт. Жирный чиновник испуганно взвыл: «Ой-ё!» — и едва не рухнул кубарем в придорожную сточную канаву. Но черный силуэт не сбавил хода ни на миг: со всего маху он впечатался головой прямо в его необъятный живот.

  Окружавшие их деревянные доски галереи огласили двор жалобным, треснувшим стоном, когда оба тела кувырком полетели на пол.

  Начальник Лю отчаянно пытался вырваться, но понял, что незнакомец намертво вцепился в его ногу:

  — Начальник, спасите! Начальник, спасите!

  Голос показался начальнику Лю до боли знакомым, и, присмотревшись к лицу нападавшего, он вскипел от бешеной ярости, оглушительно проорав:

  — Ли Шаньдэ, что ты творишь?!

  Стоявшие подле коллеги и слуги бросились на выручку и общими усилиями кое-как растащили и подняли обоих на ноги.

  — Умоляю, глава отдела, спасите мою жизнь!

  Ли Шаньдэ распластался на коленях прямо на грязном полу, являя собой зрелище глубоко жалкое и несчастное.

  — Старина Ли, ты что, умом повредился на старости лет?

  Ли Шаньдэ сорванным, осипшим голосом выдавил:

  — В том свитке указа, что вы давеча утвердили своей печатью на мое имя… С него отвалилась заплатка. Слезно молю вас переоформить документ и скрепить печатью заново!

  Начальник Лю помрачнел, и на лице его проступило глубокое отвращение:

  — И из-за такой пустяковой канцелярской помарки стоило устраивать подобное бесчинство и паниковать до потери человеческого обличия?

  Ли Шаньдэ торопливо извлек документ и, придвинувшись ближе, указал пальцем главе отдела:

  — Поглядите сами! Здесь изначально по ошибке начертали знак «Свежий», а затем с помощью вклейки исправили на «Сироп». Вот только бумажка почему-то отвалилась, и её необходимо приклеить обратно. Это ведь высочайший указ! И если вы не скрепите место стыка официальной печатью ведомства, это сочтут за самовольное искажение воли Сына Неба!

  Лицо начальника Лю мгновенно окаменело:

  — Вклейка? Что-то я не припомню никакой вклейки на свитке, когда утверждал твое назначение. Уж не сам ли ты её туда примостил?

  — Да как бы у вашего слуги поднялась рука на подобную дерзость! Ведь там совершенно точно…

  — Ты и сам только что изрек, что для вклейки необходим оттиск официальной печати на стыке, дабы подтвердить честность намерений. Позволь тогда спросить: где же следы оттиска на этой отвалившейся бумажке?

  Ли Шаньдэ осекся на полуслове, точно подавившись.

  А ведь и правда — отчего на этом клочке со знаком «Сироп» не было и следа от ведомственной печати? В полдень он был настолько пьян от вина, что стоило ему завидеть в тексте заветные иероглифы «Уполномоченный по личи», как мысли его унеслись в облака, и он даже не подумал дотошно проверить канцелярские детали. Да и кто в здравом уме станет проверять документы, полученные из рук собственного начальника, словно выслеживая вора?

  В порыве отчаяния он сорвался на крик:

  — Глава отдела, рассудите здраво! Разве в полдень вы сами не изволили молвить, что Императорскому дворцу приспичило заготовить именно личи в сиропе?

  Начальник Лю цинично усмехнулся:

  — Личи в сиропе? Да ты, я погляжу, совсем из ума выжил на старости лет! Этого добра на Складе особых подношений пруд пруди — хоть телегами вывози! С какой стати нам-то его поставлять? А ну-ка скажите, господа, слышал ли кто-нибудь из вас в полдень, чтобы я поминал личи в сиропе?

  Стоявшие рядом коллеги дружно закивали головами в знак отрицания, и начальник Лю веско отчеканил:

  — В полдень я изъяснялся предельно ясно, да и в самом тексте высочайшего указа всё прописано без двусмысленностей: тебе пожалован титул Уполномоченного по личи сугубо для того, чтобы ты доставил для нужд Запретного города именно свежие личи! И не смей путать знаки!

  Усы Ли Шаньдэ мелко задрожали, он отказывался верить собственным ушам:

  — Свежие личи?! Но вам ли не ведать природу этого фрукта: один день — и меняется цвет, два дня — улетучивается аромат, три дня — полностью пропадает вкус. От Линнаня до Чанъаня расстояние в лучшем случае составляет не менее пяти тысяч ли[25]. Как ни крути, доставить их живыми физически невозможно!

  — Вот потому тебе, как императорскому посланнику по личи, и надлежит приложить все свои силы и умения. Государь ведь очень ждет.

  Грохот вечерних барабанов за стенами уже почти затих, и начальник Лю с явным раздражением поднялся на ноги, торопливо направляясь к выходу.

  Ли Шаньдэ в панике ринулся за ним, силясь ухватиться за широкий рукав его халата, но жирный начальник одним резким движением отпихнул его прочь. Спина счетовода вновь с глухим стуком врезалась в деревянные половицы галереи.

  К моменту, когда он, превозмогая сильное головокружение, сумел подняться на ноги, на галерее уже не оставалось ни души — вокруг царило полное запустение.

  Ли Шаньдэ какое-то время бессильно сидел на полу, точно громом пораженный, как вдруг в полном безумии бросился прямиком к архивохранилищу Земледельческого приказа.

  Дежуривший в ночную смену мелкий писарь, которого внезапно перехватил растрепанный, похожий на сумасшедшего старик, перепугался до смерти и едва не закричал, призывая стражу для ареста безумца.

  Ли Шаньдэ вцепился в его предплечье, слезно умоляя отпереть хранилище и позволить взглянуть на документы. Писарь, панически боясь, как бы безумец не искусал его, был вынужден уступить.

  В недрах архива высились десятки массивных стеллажей из древесины дикого финикового дерева, сплошь забитых плотными рулонами свитков. В этих записях Танской империи в мельчайших деталях были зафиксированы все казенные плантации, сады и виноградники в окрестностях столицы.

  Ли Шаньдэ отчетливо помнил: с того указа, который он подписал в полдень, сняли ровно три точные копии и направили их в три разных ведомства для регистрации, и одна из этих архивных копий должна была храниться здесь, в Земледельческом приказе. Он твердо вознамерился докопаться до истины: если вклейка была настоящей, то на архивном дубликате непременно должны были остаться её следы.

  У каждого свитка здесь из-под обшивки торчал краешек ярлыка, на котором прописывали суть дела, ведавшее им ведомство и дату, дабы облегчить сверку и поиск. Руководствуясь этими метками, Ли Шаньдэ без труда отыскал нужный дубликат. Он в лихорадочной спешке рванул свиток с полки, развернул его — и сердце его пропустило удар.

  На этой архивной копии документа не было и следа от вклейки, зато пять иероглифов «Десять цзиней свежих личи» были начертаны четко и аккуратно, без малейших помарок или подчисток.

  — Нет, так не пойдет… Мне нужно немедля бежать в Ведомство чинов и Секретариат Верховного цензората, [26] дабы перепроверить остальные два дубликата!

  Ли Шаньдэ всё еще отказывался мириться с очевидным, да и не смел опускать руки. На кону стояло личное спецпоручение самого Сына Неба, и провали он его — впереди ждала лишь одна дорога: на плаху. А потому он был обязан досконально разобраться, чего именно отчаянно жаждал государь.

  Он как раз лихорадочно соображал, какими путями проникнуть в архивы тех трех ведомств, как взгляд его случайно упал на торчавший из обшивки свитка корешок архивной описи, сплошь испещренный убористыми черными иероглифами.

  Коли движение одного государственного указа пересекало сразу несколько разных инстанций, архивные служащие ради экономии времени частенько ленились вырезать новый ярлык. Они попросту зачеркивали кистью старые записи и вписывали поверх свежие данные. А потому для человека сведущего одного взгляда на такой ярлык хватало, чтобы в деталях отследить весь путь документа от стола к столу.

  Ли Шаньдэ в глубоком замешательстве поднес ярлык к глазам, дотошно вчитываясь в строки, и обнаружил, что этот проклятый свиток успел побывать в руках Пиршественного приказа[27], Приказа великих припасов[28], Уполномоченного по дворцовым рынкам[29] и у главы представительства[30] провинции Линнань, и лишь после этого был переправлен в Земледельческий приказ. Причем глава приказа, не говоря ни слова, моментально спустил указ в Отделение Высочайших рощ.

  Едва дочитав эту архивную метку до конца, Ли Шаньдэ почувствовал, как перед глазами у него всё поплыло. Он отчетливо осознал: больше нет никакой нужды бежать с проверками в Ведомство чинов или Секретариат Верховного цензората.

  С самого начала Сын Неба вожделел лишь одного — первого числа шестого месяца отведать в Чанъане личи.

  Не вяленных личи в меду, а свежих.

  Свежие личи сгнивали за три дня, и даже будь у него в распоряжении летящие со скоростью тысячи ли в день скакуны-драконы, доставить сочные ягоды живыми из Линнаня, лежащего за пять тысяч ли от столицы, было физически невозможно. Посему должность Уполномоченного по личи была заведомо невыполнимым, смертным приговором — постом, от которого в панике шарахалось абсолютно каждое ведомство в империи.

  И теперь на этом архивном ярлыке Ли Шаньдэ воочию зрил грандиозную игру в конный мяч: Пиршественный приказ спихнул обузу Приказу великих припасов, Приказ великих припасов перепасовал её Уполномоченному дворцовых рынков, тот перекинул указ главе представительства Линнаня, а линнанец переправил бумагу в Земледельческий приказ. Ну а Земледельческому приказу пасовать было уже некому, и они со всей силы придавили указом низы, намертво всучив его Отделу Высочайших рощ.

  И пускай Ли Шаньдэ был человеком простым и бесхитростным, он всё же не первый десяток лет терся на государственной службе, так с какой стати ему теперь было не понять, что коллеги его попросту хладнокровно утопили?

  Всё из-за того, что именно в этот злополучный день он отпросился со службы, дабы присмотреть усадьбу.

  Стоило коллективу собраться на общий совет, как они единогласно выдвинули на убой того, кого не оказала в комнате. А начальник Лю, дабы усыпить его бдительность и заставить принять эту раскаленную добела ловушку, сначала улестил его роскошными яствами и вином, а затем умышленно залепил иероглиф «Свежий» фальшивой вклейкой «Сироп». Ведь на бумажке не было оттиска казенной печати, и даже коли Ли Шаньдэ позже обнаружит подлог — он вовек ничего не докажет.

  Стоило ему до конца размотать этот заговор, как конечности его свело судорогой, и он бессильно рухнул прямо на доски пола между финиковыми стеллажами архива.

  В секундном беспамятстве ему почудилось, будто он очутился на самом дне узкого, слепого колодца, и ледяная вода медленно подступает к горлу. Он вскинул голову и увидел, как та самая усадьба, в которую его семья еще даже не успела заселиться, медленно рассыпается в прах у самого жерла колодца, а осыпающиеся лепестки цветущего османтуса лавиной рушатся вниз, в долю секунды наглухо закрывая от него последний призрачный луч света…

  Когда он вновь открыл глаза, на дворе уже стояло утро четвертого дня второго месяца.

  Минувшей ночью Императорский город наглухо заперли, отрезав любые выходы. И как бы Ли Шаньдэ ни силился напрягать память, он был не в состоянии воскресить в уме, какими путями добрался до дежурной палаты Отдела Высочайших рощ и в какой час забылся сном.

  С призрачной, жалкой надеждой в душе он судорожно пошарил ладонью подле подушки: императорский свиток лежал на месте, но — увы! — два иероглифа «Свежие личи» на нем тоже никуда не делись.

  Значит, вчерашний кошмар не был сном. Он с глубоким разочарованием потер глаза, чувствуя, что всё тело его сделалось вялым, словно из него подчистую выкачали все силы. Яркие лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели оконных ставней, но они были не в состоянии принести его душе хотя бы крупицу тепла.

  Для человека, которому до срока уже вынесли смертный приговор, любые красоты мира лишались малейшего смысла.

  Двадцать восемь лет он вел себя с предельной осторожностью, дорожа каждым шагом, но стоило лишь раз проявить мимолетную невнимательность — и он рухнул в бездну, откуда нет спасения. Его жена и дочка столько лет делили с ним горькую, убогую долю в столице, и теперь, когда у них наконец-то должен был появиться свой собственный очаг, весь их мир в долю секунды пошел ко дну.

  При этой мысли сердце Ли Шаньдэ пронзила такая острая, раздирающая мука, на смену которой сразу же пришло бездонное, беспросветное отчаяние.

  Что мог противопоставить этой лавине безвестный смотритель Отдела Высочайших рощ, прозябающий на самом дне табеля о рангах?

  Он просидел в полном оцепенении и беспамятстве до самого полудня, пока наконец не заставил себя подняться.

  Кое-как пригладив растрепанные волосы, он неровным, шатающимся шагом покинул палаты Отдела Высочайших рощ. Многие коллеги в коридорах ведомства провожали его взглядами, но ни один из них не посмел приблизиться, и лишь издалека вели свои трусливые перешептывания, глядя на него точно на смертника, ведомого на плаху.

  Да и сам Ли Шаньдэ не имел ни малейшего желания вступать с ними в речи. Кабы эти ничтожества вчера не устроили весь этот праздничный гомон, разве попался бы он с такой легкостью на их уловку?

  Сейчас у него не было сил копаться в мотивах этих шелудивых псов. Единственное, чего он истово желал — это поскорее вернуться домой и обнять свою семью.

  Он покинул Императорский город и, повинуясь лишь инстинктам, побрел к дому.

  Шел он, шел, как вдруг у самого перекрестка до его слуха долетел громкий оклик:

  — Брат Лянъюань[31]! С какой стати ты здесь блуждаешь?

  Ли Шаньдэ круто повернул голову: у въезда на улицу застыли двое мужчин, оба в таких же синих чиновничьих халатах. Один — с узкими глазами и широким подбородком, лицом круглый и гладкий, точно начищенное медное зеркало. Второй — исхудалый человек средних лет, чьи брови восьмеркой уныло расходились к вискам, отчего вид у него всегда был до крайности озабоченный и печальный.

   Оба были его старыми знакомыми.

  Тот, что потолще, звался Хань Чэном и служил делопроизводителем-чжуши[32] в палате ведомственного учета Управления судами[33] при Приказе Великой справедливости[34]. Поскольку в семье он был четырнадцатым по счету ребенком, все вокруг по-свойски величали его Хань Четырнадцатым.

  Тот, что похудее, звался Ду Фу[35], и сейчас… Ли Шаньдэ ведал лишь, что стихи тот слагал отменные и даже как-то раз удостоился благосклонного взгляда самого Сына Неба. С тех пор поэт безвылазно торчал в столице, ожидая распределения на должность, а больше о нем счетовод ничего толком не знал.

  Едва завидев Ли Шаньдэ, Хань Чэн с бурным радушием принялся тащить его за собой — выпить вина. Он во всеуслышание объявил, что Ду Цзымэй только-только получил официальное назначение от престола, и сие событие необходимо сочно отпраздновать. Ли Шаньдэ безмолвно и покорно подчинился, и друзья увлекли его в одну из винных лавок на Западном рынке столицы.

  Навстречу им выпорхнула тучная согдийская служанка. Мельком оценив их убогие чиновничьи халаты, она без лишних церемоний сразу загнала троицу в самый темный угол заведения. Хань Чэн счел такую оценку за оскорбление. Выудив из-за пояса пятнадцать крупных медных монет, он со всего маху бахнул ими по столешнице:

  — Сегодня почтенный старина Ду официально вступил в должность, и нам резонно отпраздновать это дело с великим размахом! А ну-ка зови сюда музыкантов для веселья!

  Хозяйка, смекнув, что среди этих троих нищебродов объявился настоящий казенный чиновник при должности, моментально сменила гнев на милость и кликнула двоих музыкантов из Куча[36]. Заодно она самолично притащила со стойки три кувшинчика полынного вина, вежливо заверив, что это подарок от заведения, и лишь тогда лицо Хань Чэна немного разгладилось.

  Ду Фу в глубоком смущении пробормотал:

  — Четырнадцатый, да какой из меня высокий сановник, к чему такие траты…

  — Да чего ты робеешь! В один из дней просто подаришь мне свиток со своими стихами, и дело с концом, — отмахнулся Хань Чэн.

  Двое кучанских музыкантов — оба с высокими переносицами и глубоко посаженными глазами — приблизились к их столу. Первым делом они развернули и повесили на железные крючья в углу тонкую шелковую занавесь, а затем прямо из-за этой ширмы принялись выводить диковинные западные напевы.

  Хань Чэн поднял винный кубок и со смехом обратился к Ли Шаньдэ:

  — Брат Лянъюань, ты ведь еще не ведаешь всех новостей! Ведомство чинов поначалу вознамерилось сослать нашего Цзымэя на должность уездного пристава в глухой уезд Хэси, да только он наотрез отказался принимать это место! И лишь тогда ему заменили назначение на заведующего военным столом[37] при Управлении правой гвардии охранных войск[38]. И пускай должность эта мелкая и сонная, зато он остался столичным чиновником. Нынешний государь ведь безумно падок на изящную словесность, так что пока Цзымэй торчит в Чанъане — у него всегда есть шанс пробиться к вершинам власти.

  Ли Шаньдэ безжизненно вскинул сложенные ладони в приветствии, а Ду Фу с горькой усмешкой добавил:

  — Должность секретаря по военным делам — вовсе не то, к чему стремилась моя душа. Я принял её сугубо ради тех нескольких мешков казенного риса, без которых моя семья просто померла бы с голоду. Мудрец Улю[39] в свое время говаривал, что не станет гнуть спину перед начальством ради пайка, — увы, стойкость моего духа бесконечно далека от величия древних предков.

  Хань Чэн, заметив, что поэт опять собирается затянуть свои унылые философские речи, торопливо вскинул кувшин с вином:

  — Ну же, давай, давай! Полно изрыгать тоскливые слова! Ты ведь в свое время числился кандидатом в саму Академию Цзисяньюань[40], впереди у тебя великое будущее, ты ничуть не похож на нас — погрязших в бумажной тине грязных писарей.

  Троица подняла чарки и в один глоток осушила их.

  Это полынное вино было соткано из высушенной полыни и рисовой браги — аромат у него был густым и тяжелым. Стоило Ли Шаньдэ пригубить напиток, как в его мыслях моментально всплыло, что ему не суждено дожить до августа, и он вовек не узрит, как зацветет дерево османтуса в его новом, убогом дворике. Горькая обида черной волной затопила его грудь: он опустил чашу, и слезы градом покатились по его лицу.

  Хань Чэн и Ду Фу от неожиданности подскочили на месте, принявшись наперебой допытываться, какая беда стряслась.

  Ли Шаньдэ терять было уже нечего, а потому он без лишней таинственности извлек из-за пазухи высочайший указ и во всех красках поведал им о случившемся. Выслушав его исповедь, оба друга застыли как вкопанные.

  Спустя долгое время Ду Фу не выдержал, вскипев от возмущения:

  — Какое невиданное безумие! Линнань лежит в бескрайней дали, личи портятся в мгновение ока — всё это законы природы, кои человеческой плоти изменить не под силу! Неужто в Чанъане не нашлось ни одной живой души, способной донести эту истину до ушей Сына Неба?!

  Хань Чэн цинично усмехнулся:

  — Сын Неба изрекает законы Поднебесной! Стоит ему утвердить свою волю, и кто в здравом уме посмеет вякнуть слово против? Вы что, напрочь позабыли историю с Ан Лушанем[41]? Сколько сановников в упор твердили государю, что у этого хусца[42] в груди зреет черная измена, и что же сотворил наш мудрый правитель? Он попросту велел связать всех честных просителей и под конвоем сослать на каторгу в Хэдун! Посему с этими несчастными личи дела обстоят точно так же: министерства скорее согласятся утопить в крови нижние чины, спихивая указ до самого дна, чем хоть один министр осмелится умолять государя забрать свои слова обратно.

— Наш Сын Неба — великий правитель, каких свет не видывал, да только… Разума его хватает, дабы отвергать любые советы, а красноречия — дабы приукрашивать собственные проступки, — сокрушенно вздохнул Ду Фу.

  — Высочайший указ императора отменить невозможно. А значит, лучшим выходом было отыскать козла отпущения, всучить это поручение ему, а когда он провалит дело и подохнет — в Поднебесной снова воцарится мир и покой. Брат Лянъюань, доводилось ли тебе когда-нибудь играть в «передачу цветка под удары барабана»[43]? Так вот, ты — тот самый несчастный, в чьих руках оказался цветок, когда барабанный бой внезапно смолк.

  Хань Чэнь резал правду-матку — прямо и бритвенно-остро. В отличие от этих двоих, он служил делопроизводителем в палате ведомственного учета Управления судами, его повседневной работой была ревизия счетов всех ведомств империи, а потому изнанку чиновничьего мира он зрел насквозь.

  Ду Фу от этих слов пришел в крайний ужас:

  — Коли так, неужто для брата Лянъюаня нет вообще никакого спасения? Какая жалость, какое сокрушительное несчастье!

  Он с глубоким состраданием ласково похлопал Ли Шаньдэ по спине, и в груди его вскипела бездонная жалость.

  От этого дружеского прикосновения Ли Шаньдэ снова захлебнулся слезами. Утираясь углом широкого рукава, он сбивчиво, сквозь рыдания процедил:

  — Я ведь только-только взял в монастыре Чжаофусы заем благовонной казны на целых двести гуаней. Моя-то смерть — дело небольшое, да только боюсь, как бы жену мою и дочку за долги не продали в рабство. Они ведь со мной половину жизни впроголодь и в нищете в столице мыкались. Только-только тучи над головой рассеялись, да не успели они луну в небе узреть, как на них обрушилась эта страшная беда.

  Ду Фу тоже пустил слезу:

  — О, мне ли того не знать! Мои собственные жена и дети сейчас в далеком уезде Фэнсянь точно так же изнывают от холода, голода и бесконечных забот. Моё сердце кровью обливается от тревоги за них, да только стоит мне покинуть столицу — я сразу лишусь казенного пайка из риса, и тогда они тоже…

  Хань Чэнь крутил в пальцах опустевшую винную чарку. Глядя на то, как эти двое рыдают в обнимку, он печально покачал головой:

  — Старина Цзымэй, полно тебе нагонять еще большую горесть. Брат Лянъюань, позволь мне проверить твои знания. Ведаешь ли ты, кого мы в палате ведомственного учета ненавидим пуще всего на свете?

  Ли Шаньдэ утер слезы и в полном недоумении вскинул голову. С какой это стати тот посреди такого разговора задает подобные вопросы? Однако, заметив, что лицо Хань Чэня сделалось суровым и тяжелым, явно не располагающим к шуткам, он был вынужден взять себя в руки и после секундного колебания робко выдавил:

  — Неплательщиков казенных налогов и податей?

  Хань Чэнь погрозил ему пальцем:

  — Мимо! Больше всего мы в своей палате ревизоров презираем вас — уполномоченных посланников, выполняющих временные поручения!

  Ду Фу недовольно нахмурился:

  — Четырнадцатый, зачем ты еще сильнее бьешь по живому нашего Лянъюаня?

  Хань Чэнь отрезал:

  — Нет, я говорю вовсе не про Лянъюаня лично. В глазах нашей палаты ревизоров абсолютно все эти уполномоченные императорские посланники — не более чем беглые рабы, жрущие собачьи потроха!

  От этого внезапного, витиеватого ругательства оба его друга в один миг застыли и разом перестали плакать.

  Хань Чэнь деловито подобрал со стола палочки для еды, обмакнул их в полынное вино и принялся чертить графики прямо на лакированной столешнице:

  — Система казенного финансирования и распределения средств в нашей империи вам обоим прекрасно знакома. К примеру, возьмем все текущие расходы вашего Отдела Высочайших рощ на нынешний четырнадцатый год девиза правления Тяньбао. В первом месяце года заведующий Палаты расходов при Ведомстве финансов[44] составляет смету. Палаты золота и казенных амбаров осуществляют непосредственную выдачу средств, переводя деньги и зерно со складов Левого и Правого казенных хранилищ[45], а также из Земледельческого приказа на баланс вашего Отдела Высочайших рощ. А когда эти деньги и зерно оказываются полностью растрачены, уже наша палата ведомственного учета Управления судами принимается дотошно проверять все приходно-расходные книги, дабы выявить скрытые хищения, приписки или нецелевое использование казенных средств — ведь в точности таков этот процесс?

  Пока Хань Чэнь чеканил эти слова, на лаковой поверхности стола прочертилась идеально ровная, влажная винная полоса.

  Оба его собеседника согласно кивнули головами.

  — Но! — Хань Чэнь веско повысил голос. — В последние годы нашему Сыну Неба безумно приспичило плодить эти бесконечные временные должности уполномоченных. Вводятся они под конкретное мимолетное событие, утверждаются с личного голоса государя, полностью ломая и растаптывая весь казенный табель о рангах. Все расходы таких посланников финансируются напрямую из государственной казны, но отчитываются эти слуги сугубо перед самим императором лично. Можно сказать, они полностью выскочили за рамки ответственности Трех департаментов и Шести министерств, не подчиняясь ни Девяти приказам, ни Пяти управлениям[46]! И каков итог? Ведомство финансов не в состоянии планировать бюджет, казенные хранилища не могут поставить заслон на пути утечки средств, наша палата ведомственного учета лишена возможности проводить аудит, а Верховный цензорат не имеет юридического права инициировать против них расследование. Нам только и остается, что беспомощно наблюдать, как очередные уполномоченные посланники, набив карманы казенным серебром из госбюджета, бесследно исчезают за воротами моста Бацяо[47]!

  Ду Фу вскипел от праведного гнева:

  — Древоточцы! Проклятые государственные древоточцы!

  Однако Ли Шаньдэ среди этого урагана обличений уловил совсем иной, скрытый юридический намек, и глаза его задумчиво сузились.

  — Приведу тебе пример. Провинция Чжэцзян ежегодно обязана подносить к императорскому столу сушеных мидий и морских моллюсков, ради чего был специально учрежден пост Уполномоченного по морским деликатесам Восточного Чжэцзяна. Так вот, под чутким руководством сего уполномоченного водный транспорт и казенные курьеры ежегодно расходуют четыреста тридцать шесть тысяч человеко-часов. Представляешь, какие это колоссальные траты? И все эти деньги до единого гроша выплачиваются напрямую из Правого казенного хранилища. Вот только наша палата ведомственного учета в глаза не видит этих приходно-расходных книг. Ведь этот посланник отчитывается сугубо перед самим императором, а Дворцу главное — вовремя сожрать морских гадов. Стоит им остаться довольными, и никого во дворце уже не волнует, сколько казенного серебра на это ухнули.

  Ду Фу слушал эти откровения, и сердце его сжималось от праведного ужаса. Зато взгляд математика Ли Шаньдэ с каждой секундой разгорался всё более ярким, лихорадочным блеском.

  Хань Чэнь взял кусок сухой лепешки, начисто стер ею влажные винные следы со столешницы и ровным голосом подытожил:

  — Обладая статусом уполномоченного посланника, ты обретаешь великий вес, тогда как обычный чиновник — не более чем пустое место. Твой пост Уполномоченного по личи — разве имеет он хоть какое-то отличие от должностей уполномоченных по чжэцзянским деликатесам, по цветам и птицам или по бахчевым культурам?

  «Это ведь никакое не порицание пороков двора, — внезапно осенило Ли Шаньдэ. — Он же прямым текстом подстрекает меня прикрыться высочайшим именем, обнаглеть в край и заделаться самым беспринципным, лютым взяточником в Поднебесной!»

  Однако в груди его по-прежнему ворочался смутный страх:

  — Я ведь всего лишь мелкий чин самого низа. Да и дело мое — всего лишь доставка каких-то личи, малость несусветная… Боюсь, как бы…

  Хань Чэнь цинично фыркнул и подобрал со стола свиток высочайшего указа:

  — Брат Лянъюань, до чего же ты всё-таки непроходимо честен. А ну-ка взгляни еще раз на прописанный здесь крайний срок: первое число шестого месяца. Неужто твой разум доселе не уловил истинный вкус этой даты?

  Ли Шаньдэ застыл с совершенно непонимающим лицом.

  Хань Чэнь разочарованно цыкнул языком, подобрал палочки для еды и принялся частыми, мерными ударами выстукивать ритм по горловине глиняного кувшина с вином, протяжно и лениво напевая знаменитые строки:

«В облаке — платье её, а в пионе — лицо.

  Ветер весенний в перила бьет, росы тяжелей.

  Если на пике Яшмовых Гор не увидишь её,

  Встретишь под чистой луной у Нефритовых Террас.»[48]

  Едва до слуха Ду Фу долетели эти стихи, как в глазах великого поэта проступила бездонная, чистая меланхолия:

  — О… Это ведь… Это же стихи нашего великого Ли Тайбая[49]!

  Хань Чэнь крутнулся к Ду Фу и со смехом обронил:

  — Ума не приложу, как сейчас поживает старина Ли в своем Сюаньчэне. В нынешний Праздник фонарей[50] до столицы как раз долетели списки его новых стихов «Семнадцать песен об Осенней реке», кои он начертал в уезде Цзинсянь. Поэтический слог у него всё так же силен, как и в былые годы, разве что стих «Подношение Ван Луню» вышел малость простонародным да пошловатым.

  Стоило разговору зайти о стихосложении, как из Ду Фу точно дух вышибло. Он подался всем корпусом вперед и с предельно серьезным видом зачастил:

  — Да что за человек был этот Ван Лунь, насколько глубока была их дружба с Тайбаем и с какой стати Тайбай сподобился посвятить ему целый отдельный стих — всего этого я не ведаю, да и ведать не желаю! Однако коли разбирать саму внутреннюю структуру построения этого стиха, Четырнадцатый, ты в корне неправ…

  И двое приятелей, увлеченно шушукаясь и споря, с головой ушли в поэтические дебри.

  Ли Шаньдэ в этих изящных материях ничего не смыслил. Он так и остался сидеть на циновке, но все его думы теперь были прикованы к намеку Хань Чэня.

  Тот стих Ли Бая был начертан в третий год девиза правления Тяньбао. В ту пору Сын Неба вместе со своей венценосной фавориткой как раз изволили любоваться цветением пионов у павильона Чэньсянтин.

  Знаменитый певец Ли Гуйнань вознамерился было исполнить для них песнь, но государь прервал его со словами: «Мы созерцаем редкие цветы, подле Нас восседает любимая супруга — к чему Нам слушать старые заезженные песни?» — и велел немедля доставить во дворец Ли Бая.

  Поэт явился в покои мертвецки пьяным, но одним взмахом кисти сотворил три шедевральных куплета под общим названием «Мелодия чистой гармонии»[51]. И те строки, что напел Хань Чэнь, были как раз первым куплетом из того сборника.

  В Великой Тан при упоминании венценосной фаворитки не было нужды называть её родовое имя. Ибо абсолютно каждая живая душа в Поднебесной ведала, что фамилия её — Ян[52]. А день её рождения приходился в точности на первое число шестого месяца.

  Вот какой скрытый, сокрушительный смысл таил в себе намек Ханя Четырнадцатого!

  Указ был издан ради дня рождения самой Ян-гуйфэй, а это означало, что сие поручение для двора было куда более священным и важным, чем личные дела самого государя. Тяжесть этой задачи была неподъемной, точно небосвод, — и кто в здравом уме на всем пространстве империи посмел бы чинить ему препятствия?

  Будучи честным, исполнительным и ограниченным чинушей, Ли Шаньдэ доселе мыслил лишь рамками выполнения рутинных обязанностей и ни разу в жизни не задумывался о том, какая колоссальная, первобытная мощь сокрыта за этим мимолетным назначением.

  Мощь эта не была прописана в Своде казенных должностей, не упоминалась она и на полях самого высочайшего указа. Она была невидимой, неосязаемой и не подлежала огласке. Однако стоило Ли Шаньдэ перешагнуть этот внутренний барьер в своей голове, и вплоть до первого числа шестого месяца он обретал право действовать на дорогах империи абсолютно беспрепятственно.

  В эту самую секунду согдийская служанка притащила к их столу кувшин со свежей рисовой брагой «Зеленые муравьи»[53] и накрыла горлышко небольшим ситечком, дабы гости могли сами цедить напиток по чаркам.

  — Ну а что будет после первого числа шестого месяца? — неожиданно спросил Ли Шаньдэ.

  Каким бы всесильным ни был этот титул уполномоченного на дорогах империи, он никак не решал главную проблему — саму доставку личи. И пока эта загвоздка не устранена, всё остальное оставалось пустой иллюзией.

  Хань Чэн с трудом вырвался из бурного потока речей Ду Фу, рассуждавшего о поэзии, сурово посмотрел на Ли Шандэ и выдохнул всего два слова:

  — Разводись.

  — Разводиться?

  — Разводись!

  Ли Шаньдэ внезапно до конца понял замысел Ханя Четырнадцатого, и эти слова, точно тяжелый молот, сокрушительно ударили ему в самую грудь.

  Доставить свежие личи было заведомо невыполнимой задачей, а потому единственным выходом оставалось как можно скорее развестись с супругой по обоюдному согласию. Расстаться миром, чтобы, когда грянет гром и начнется расследование, эта катастрофа не утянула на дно его семью. Ли Шаньдэ мог сполна воспользоваться этими последними четырьмя месяцами вседозволенности, выжать из своего статуса уполномоченного максимум сторонних доходов и по возможности полностью закрыть ипотеку перед монастырем Чжаофусы. Так он, по крайней мере, сумеет оставить вдове и сироте собственную усадьбу.

  — Выходит, в конечном счете мне всё равно подыхать…

  Ли Шаньдэ то разжимал, то снова сжимал кулаки, неотрывно созерцая плававшие в рисовой браге частички пены, которые сейчас казались ему утонувшими и всплывшими трупиками муравьев.

  Хань Чэн с сочувствием посмотрел на старого друга, взял ситечко-цедилку и неторопливо нацедил ему чашу чистого вина, пододвинув поближе.

  Проводя долгие годы за ревизией счетов в палате ведомственного учета, он прекрасно знал, что у купцов существует такое понятие, как «безнадежный долг тонущего судна» — когда корабль уже идет ко дну и спасти его невозможно, остается лишь минимизировать убытки. И пускай этот план спасения казался безжалостным, для его старого приятеля он был наилучшим выходом из ситуации.

  В эту пору музыканты как раз окончили свою очередную мелодию, получили от хозяев несколько мелких монет в качестве вознаграждения, сняли шелковую ширму и удалились. В темном углу лавки они остались совершенно одни.

  Вокруг воцарилась тишина, ведь в послеполуденные часы посетителей в кабаках всегда было немного.

  Судорожно ведя губами, Ли Шаньдэ извлек из-под поясного ремня кисть и бумагу:

  — Раз так… я прямо сейчас начертаю разводное письмо, а вас двоих покорнейше прошу выступить свидетелями…

  Не успел он договорить, как Ду Фу в сердцах с силой прижал его ладонь к столу, круто повернул голову к Хань Чэну и прорычал:

  — Четырнадцатый! У людей крепкая, любящая семья, с какой стати ты подстрекаешь их к разводу?!

  Ли Шаньдэ с горькой усмешкой произнес:

  — Он ведь тоже радеет обо мне из лучших побуждений. Поручение Уполномоченного по личи — это смертный приговор, у которого нет решения. Моя участь предрешена, и теперь я могу лишь попытаться выгадать для своих близких хоть какую-то крупицу выгоды из ситуации.

  — Но даже если ты устроишь всё наилучшим образом перед своей кончиной, неужто почтенная супруга и твоя дочка проживут остаток дней счастливыми?

  — Ну так скажи мне, Цзымэй, какой у меня еще остается выход?!

  Ли Шаньдэ окончательно потерял самообладание, взвинченный этим настойчивым, давящим тоном поэта.

  — Скажи, бывал ли ты когда-нибудь в Линнани? Видел ли ты хоть раз в жизни эти свежие личи?

  — Ни разу.

  — Ты там даже ни разу не бывал, так с какой стати ты с такой легкостью утверждаешь, что у этой задачи нет решения?

  — Эх, брат Цзымэй, в сложении изящных стихов да заумных философских беседах ты великий мастер, да только в суровых, запутанных государственных делах ты не смыслишь ровным счетом ничего…

  Ду Фу вновь бесцеремонно оборвал его на полуслове:

  — Пускай я ничего не смыслю в казенных делах, но ведь и у тебя решения нет, не так ли? Раз уж со всех сторон этот капкан — смертный приговор, почему бы тебе хоть раз не довериться мне, человеку неразумному, лично отправиться в Линнань и лишь после этого выносить окончательный вердикт?

  Ли Шаньдэ не успел проронить и слова, как Ду Фу плавным движением подобрал полы своего синего халата и решительно опустился на циновку прямо напротив него:

  — Пускай я умею лишь слагать стихи да вести пустые речи, но сейчас я желаю поведать брату Лянъюаню одну историю.

  Ли Шаньдэ мельком глянул на Хань Чэня, и тот лишь слегка качнул головой, сделав жест рукой — мол, валяй, мы внимательно слушаем.

  — Когда я был на десять лет моложе, чем сейчас, — заговорил Ду Фу, — всё мое естество рвалось к тому, чтобы заявить о себе в Чанъане и верой и правдой послужить государству. Но, увы, судьба была неблагосклонна ко мне: ни подношение свитков вельможам, ни государственные экзамены — ничто не приносило желанного плода. Так пронеслось время вплоть до десятого года девиза правления Тяньбао, а я по-прежнему оставался ни с чем.

  В день моего сорокалетия друзья пригласили меня покататься на лодке по пруду Цюйцзян, дабы отпраздновать эту дату. На середине пути берега заволокло густым, плотным туманом, и меня внезапно накрыло бездонное отчаяние. «Разве это не точная копия моей собственной жизни? — подумал я тогда. — Большая её часть уже растрачена впустую, а впереди — лишь унылая, беспросветная мгла».

  Я сошел на берег полностью раздавленным. Мне не хотелось ни пить вино, ни слагать стихи, и даже пышные цветы в предместье Вэйцюй в моих глазах начисто лишились былых красок. Я брел бесцельно, точно ходячий мертвец, мечтая лишь об одном — поскорее сгнить в каком-нибудь глухом тупике Чанъаня, и дело с концом.

  Сам не замечая как, я ушел на восток столицы и миновал ворота Чуньмин. Примерно в одном ли за городской чертой я наткнулся на местечко Шанхаофан. На самом деле название его было обманчивым: никакое это было не «Превосходное подворье» и уж тем более не жилой квартал, а обычное заброшенное кладбище для бедняков. Всех безвестных путников, коим суждено было испустить дух в столице и у кого не осталось близких, привозили хоронить именно сюда — пожалуй, лучшее пристанище для моего собственного финала.

  Я облюбовал первый попавшийся могильный холм и бессильно распластался на земле. Спустя короткое время судьба свела меня с тамошним смотрителем могил — старым солдатом-ветераном. Лицо его сплошь покрывали шрамы и морщины, один глаз был полностью слеп, а норов у него оказался на редкость свирепым. Ему смертно не понравилось, что я занял его место, и он грубо пнул меня в бок, отгоняя прочь, а сам устроился подле и принялся в одиночку цедить вино.

  Я слезно вымолил у него глоток напитка, и слово за слово мы разговорились.

  Оказалось, в прошлые годы он служил в пограничных войсках в Западном крае, а затем какое-то время промышлял в Чанъане дружинником в городской страже, да только сейчас о том мало кто помнил. Ныне этот старый солдат вел уединенную жизнь на погосте Шанхаофан, заявляя, что обязан сторожить покой своих названых братьев, коих когда-то в прошлом его вынудили лишить жизни.

  В тот день мы проговорили с ним до самых сумерек; он поведал мне множество историй о былых походах, но один из его рассказов произвел на меня такое впечатление, что я счел его не просто притчей, а истинным откровением.

  Старик вспоминал, как в юные годы его силой вырвали из родного дома и угнали на самые дальние рубежи Западного края нести пограничную службу. То был его первый в жизни уход из родного гнезда, его первое столкновение с кровавой сечей войны, и он не имел ни малейшего понятия, в какой час ему суждено лечь в землю.

  Воинский устав на границе соблюдался с бесчеловечной строгостью — у несчастных не было ни единого шанса даже на побег. Будучи совсем молодым мальчишкой, он дни и ночи напролет пребывал в диком ужасе, и отчаяние его достигло абсолютного предела. Но однажды прямо посреди боя на него навалился свирепый враг. Понимая, что смерть стоит у порога, парень озверел: он впился зубами в лицо противника и начисто вырвал ему кусок щеки, благодаря чему чудом сумел перехватить инициативу и прикончить супостата. И в этот самый миг старый солдат внезапно осознал великую истину: раз уж ты очутился в безвыходном капкане, и отступать тебе больше некуда, почему бы не сделать один отчаянный, смертоносный бросок вперед? Быть может, именно в этой атаке тебе удастся вырвать у судьбы хотя бы крошечный, призрачный шанс на спасение.

  С того самого дня он принялся как безумный оттачивать мастерство владения клинком и конную выездку. Каждый божий день он на бешеной скорости несся на скакуне со склонов высоких гор и, свесившись с луки седла, на ходу вырывал из земли боевые знамена. И ведомый строго этим упрямым стержнем — «ни шагу назад» — он прошел сквозь горнило сотен сражений, сумел выжить во всех бойнях и в конечном счете целым и невредимым воротился из Западного края в Чанъань.

  Выслушав его тогда, я испытал потрясение. Разве мое убогое положение в столице могло сравниться с тем адом, сквозь который прорвался этот ветеран? Ему достало сил нанести судьбе свой собственный, сокрушительный контрудар — так с какой стати я должен опускать руки?

  Дальнейшие события вам обоим прекрасно известны. Воротившись в свои покои, я воспрянул духом и из-под моей кисти вышли «Оды о трех великих торжествах». Благодаря этому труду я наконец-то удостоился высочайшего одобрения со стороны самого Сына Неба и был зачислен кандидатом в Академию Цзисяньюань. И пускай мои нынешние успехи на службе по-прежнему ничтожны и не стоят упоминания, зато теперь я четко ведаю, каков главный путь моего творчества: я обязан зафиксировать на бумаге имена и судьбы всех этих безвестных, простых людей Поднебесной, дабы их подвиги не канули в лету, не оставив следа в официальных хрониках.

  Позже я вновь отправился на погост Шанхаофан, слезно умоляя ветерана открыть свое подлинное имя, дабы я мог посвятить ему сборник стихов и жизнеописание. Однако старый солдат наотрез отказался называть себя, позволив лишь использовать его военные воспоминания под вымышленным именем.  И тогда из-под моей кисти вышел сборник из девяти стихотворений «Перед выходом за заставу». И та притча, что я вам сейчас поведал, легла в основу второго стиха из этого сборника.

  Ныне же я хочу преподнести эти строки в дар тебе, Лянъюань.

  Ду Фу решительно вырвал волосяную кисть из пальцев Ли Шаньдэ. Не тратя времени на то, чтобы растереть свежую тушь на каменной тушечнице, он прямо с ходу обмакнул ворс в пролившееся на стол полынное вино и принялся размашисто, молниеносно чертить иероглифы.

  В считанные секунды на листе бумаги проступили ровные строфы пятисловного стиха:

  «Я вышел из ворот, и путь мой был далёк,

  Я шёл в строю солдат под окрики старшин.

  Родную мать и мать-отчизну помянуть

  Спешил я, — смертный час для воина один.

  Ослабив поводья, погнал я коня

  И шёлковую плеть зажал я в руке.

  Врага одолев на крутом склоне гор,

  Я знамя его подхватил на скаку!»[54]

  Ду Фу отшвырнул кисть в сторону и в упор уставился на Ли Шаньдэ. Взгляд великого поэта в эту секунду сделался острым, точь-в-точь как лезвие боевого меча в ладони легендарной танцовщицы Гунсунь Данян[55]:

  — «Ослабив поводья, погнал я коня, и шёлковую плеть зажал я в руке». Раз уж ты очутился в капкане, и отступать тебе больше некуда, почему бы не сделать один отчаянный, смертоносный бросок вперед?!

  Ли Шаньдэ дотошно вчитывался в эти сочащиеся винной влагой поэтические строки. И ладонь его, сжимавшая лист бумаги, внезапно сильно задрожала, словно некая великая и неведомая сила мощной волной заворочалась и расплескалась в самой его груди.