Контент удален!

Февральский весенний ветер принес первую зелень ивовой листвы. В это время года обширные предместья к востоку от Чанъаня утопают в зелени, а длинные гибкие ветви, свисающие вдоль почтового тракта, образуют целые аллеи, подобные десяти ли шелковых ширм.

Исключением была лишь местность у моста Бацяо.

В эпоху процветания Тяньбао здесь всегда было полно путников, а в самом Чанъане существовал обычай провожать уезжающих, вручая им ивовую ветвь на прощанье[1]. Вот и выходило, что из‑за огромного потока людей ивы у моста были ободраны дочиста задолго до срока. Прибывавшим позже путникам ломать было уже нечего, и им приходилось за три медные монеты покупать ветку у местных мальчишек. После такой торгашеской сделки всякая светлая грусть о расставании — в духе древних стихов «Ивы поникшей я ветку сломал…»[2] — моментально улетучивалась, что, впрочем, уберегало мир от лишних слезливых стихов.

Когда Ли Шаньдэ покидал пределы города, он не стал ни ломать иву, ни покупать ветку — на душе у него было не до стихов. Единственным спутником, разделявшим с ним тяготы дальнего пути, был рослый и сильный конь из провинции Хэтао да туго набитая переметная сума.

В тот памятный день, едва он принял твердое решение выдвигаться в Линнань, Хань Чэнь с глазу на глаз преподал ему детальные наставления. На следующее утро Ли Шаньдэ вновь явился в Отдел Высочайших рощ, но от его былой чиновничьей покорности не осталось и следа. Он без обиняков потребовал от начальника Лю выдать ему тридцать гуаней на дорожные расходы и продовольственное довольствие для экспедиции в Линнань.

Начальник Лю пришел в ярость, заявив, что раз он «Уполномоченный посланник по личи», пусть либо обращается к императорской казне, либо идет к чиновникам из Ведомства финансов — какое отношение к этому имеет Отдел Высочайших рощ? Ли Шаньдэ предъявил императорский указ и, указав на строку о своем назначении, заметил, что раз именно начальник Лю подписал рекомендацию, то и деньги должны быть выделены из средств Отдела Высочайших рощ, а уж потом отдел сам будет разбираться с Ведомством финансов.

Начальник Лю попытался было сопротивляться, но Ли Шаньдэ пригрозил ему срывом императорского поручения, и тот сразу сник, скрепя сердце выделив тридцать связок из казенного фонда ведомства.

Этот казенный фонд представлял собой оборотный капитал, который двор выделял каждому государственному учреждению для выдачи частных ссуд под проценты, а полученная прибыль шла на покрытие текущих канцелярских расходов. Из-за того, что Ли Шаньдэ силой утащил оттуда целых тридцать гуаней, качество полуденных обедов его сослуживцев в мгновение ока рухнуло на несколько ступеней вниз. Весь Отдел Высочайших рощ зашелся в приглушенном ропоте и проклятиях — что послужило для счетовода его маленькой, сладкой местью коллегам.

Покинув управление, Ли Шаньдэ отправился в Управление верительных знаков[3], где от имени Уполномоченного по личи затребовал подорожную грамоту. С этим документом он мог бесплатно останавливаться на всех почтовых станциях вдоль тракта, а расходы на еду и корм для лошади брала на себя казна.

Раз уж в пути его обеспечивали жильем и едой, выделенные ведомством деньги на самом деле были не нужны. В этом и заключалась прелесть «особого поручения»: оно выходило за рамки обычных бюрократических процедур. Управление верительных знаков не сверяло отчеты с Отделом Высочайших рощ, а те, в свою очередь, не могли проверить реальные расходы в Ведомстве финансов — эти три инстанции никак не были связаны между собой.

Ли Шаньдэ купил на эти деньги выносливую лошадь и дорожные принадлежности, а остаток передал семье. Жаль только, что его чиновничий ранг был слишком низким, чтобы пользоваться казенными лошадьми на станциях, иначе он сэкономил бы даже на покупке коня.

Лишь провернув этот первый круг дел, Ли Шаньдэ до конца осознал, почему чиновники готовы разбить друг другу головы в кровь ради временных императорских поручений. Он еще даже не успел толком запустить руку в бюджет, а просто грамотно использовал лазейку в казенном регламенте — и уже заработал тридцать гуаней чистого дохода. Слова Хэнь Чэня о том, что все эти уполномоченные посланники — не более чем жрущие собачьи потроха беглые рабы, били не в бровь, а в глаз.

Пятого числа второго месяца Ли Шаньдэ пересек мост Бацяо, покинул Чанъань и, не колеблясь, устремился на восток.

Будучи знатоком математики, он больше всего ценил точные данные. Перед отъездом он специально заглянул в Управление картографии Военного ведомства, чтобы скопировать «Карту земель и девяти областей» и «Справочник почтовых путей Поднебесной», чтобы составить ясное представление о транспортной системе Великой Тан.

В ту пору из столицы империи, Чанъаня, расходились шесть главных трактов, связывавших ключевые города: Кайфэн, Ючжоу, Тайюань, Цзянлин, Гуанчжоу, Янчжоу и Ичжоу. Через каждые 30 ли[4] располагались почтовые станции — всего по всей стране их насчитывалось 1 639, а общая протяженность путей составляла 49 170 ли[5].

Ли Шаньдэ предстоял путь в Линнань, до которого от Чанъаня было 5 447 ли[6]. Обычно маршрут пролегал через Ланьтянь в Шанчжоу, затем через Сянчжоу к реке Ханьшуй, далее через Эчжоу к Янцзы, вниз по течению до Хунчжоу, Цзичжоу и Цяньчжоу, через горные хребты Улин и перевал Мэйгуань до Шаочжоу, и, наконец, до самого Гуанчжоу.

Поначалу он мог преодолевать по 150 ли[7] в день, но вскоре темп упал. Даже самый выносливый скакун не выдержит такой нагрузки: животное начало терять вес, а копыта — стираться. Ли Шаньдэ пришлось сбавить скорость и, не жалея собственных денег, покупать на станциях дополнительные порции бобового жмыха для подкормки.

Тем не менее, когда он добрался до Эчжоу, конь окончательно выбился из сил и рухнул на землю под моросящим весенним дождем. У Ли Шаньдэ не оставалось выбора, кроме как продать его за бесценок и купить взамен выносливого мула из Хуайси. Мул отличался редким упрямством и стойкостью, вот только раскачать его на быструю скачку было решительно невозможно: как бы Ли Шаньдэ его ни подгонял, больше 40 ли[8] в день пройти не удавалось. К счастью, в стране давно царил мир, разбойников на дорогах не было, и одинокий путник не столкнулся с серьезными опасностями.

Дорога была полна живописных видов. Будь на его месте Ду Фу, он наверняка сочинил бы немало прекрасных стихов. Но над головой Ли Шаньдэ словно висел карающий меч, и ему было не до красот природы. Днем он спешил вперед, а по вечерам в постоялых дворах, не глядя на стихи, начертанные на стенах, корпел над документами Управления картографии, изучая рельеф и расстояния в надежде найти хоть какой-то выход.

Однако чем глубже он вникал в устройство почтовой системы, тем холоднее становилось у него на душе. Тот решительный настрой, с которым он покидал Чанъань, разбивался вдребезги о суровую реальность.

Согласно действовавшим канонам, почтовая курьерская служба Великой Тан делилась на четыре разряда скорости:

1.    Личная элитная курьерская доставка — 500 ли в сутки;

2.    Обычная конная эстафетная почта — 350 ли в сутки;

3.    Пешая эстафета — 200 ли в сутки;

4.    И, наконец, самый медленный, рутинный документооборот — казенный конь делал до 70 ли в день, пешие ходоки и ослы — по 50, а тяжелые повозки — всего 30.

Даже при самой быстрой курьерской доставке путь из Линнаня до столицы занимал более десяти дней — доставить свежие личи было невозможно.

Правда, в распоряжении двора имелась еще одна, срочная почта — со скоростью 800 ли[9] в сутки. Но она предназначалась исключительно для важнейших военных донесений. Согласно записям Управления картографии, за последние двадцать лет лишь однажды удалось достичь такой скорости: когда Ван Чжунсы[10] разгромил племя хи[11] в кочевье Нуцзе на реке Сангань, гонец доставил весть о победе в Чанъань всего за три дня, преодолев 2 400 ли[12].

Разумеется, подобный пример не подходил для расчетов. В пустынях к северу от Великой стены местность была ровной как ладонь, воды мало, а почва — твердой и каменистой, что позволяло летящим всадникам гнать коней во весь опор, не зная преград.

Переправившись через Янцзы, Ли Шаньдэ быстро понял: на юге, где повсюду извилистые водные пути и бесконечные горные хребты, даже если бы Военное ведомство выдало ему разрешение на срочную доставку, развить нужную скорость было бы невозможно. Он осознавал, что ведет борьбу с невыполнимой задачей, но выбора у него не было. Чтобы спасти свою жизнь и судьбу своей семьи, он был вынужден напрягать все силы, пытаясь найти хоть какой-то шанс на успех в бесконечных расчетах.

Ли Шаньдэ надеялся, что даже если в итоге потерпит поражение, то это произойдет не из-за его лени или нерадения.

Миновав озеро Поянху, он сделал новое открытие. Оказалось, что в районе Сюньяна Янцзы соединяется с озером Поянху, а то, в свою очередь, через реку Ганьшуй позволяет напрямую добраться до Цяньчжоу. Хотя лодка уступает в скорости конному гонцу, ее преимущество в том, что на спокойной воде можно двигаться и днем, и ночью. В итоге легкое судно за сутки преодолевало более 150 ли, что было гораздо удобнее, чем полагаться на мулов и лошадей. Не раздумывая, он продал мула, пересел на лодку налегке и, не жалея денег, стремился выиграть хоть немного времени.

Как только они миновали Цяньчжоу, перед Ли Шаньдэ предстали величественные горные хребты. Высокие и неприступные, они возвышались между небом и землей, словно зеленая преграда. Это были горы Улин — естественная граница между Линнанем и округом Цзяннаньсидао[13]. Горы были крайне опасны, и лишь узкая тропа Мэйгуань, проходящая через перевал Даюйлин, позволяла пробраться дальше, в Шаочжоу.

Проходя через заставу, Ли Шаньдэ вспомнил историю, которую слышал еще в Чанъане.

В четвертый год правления Кайюань Чжан Цзюлин[14], уходя в отставку и возвращаясь на родину в Линнань, почувствовал на собственной шкуре, насколько здешние пути завалены обвалами и неудобны для сообщения. Он вернулся с докладом к императору, после чего на хребте Даюлинь прорубили сквозь толщу гор великий казенный тракт, по которому могли свободно разъехаться пять повозок. С той самой поры шкуры, кожи, перья редких птиц, речная рыба, морская соль и раковины моллюсков из далекого Линнаня смогли беспрепятственным, полноводным потоком хлынуть в Срединные равнины.

К еще большему восторгу Ли Шаньдэ, едва они миновали хребет Улин, прямо у подножия гор обнаружилась полноводная река Чжэньшуй, которая к югу сливалась с Циньшуй, а та, в свою очередь, впадала в реку Чжуцзян[15]. По этой водной артерии можно было без малейших заслонов и препятствий на лодке доплыть до самых стен Гуанчжоу.

Десятого числа третьего месяца, проведя в пути больше месяца, изможденный Ли Шаньдэ наконец вошел в Гуанчжоу.

Его переметная сума, которая перед отъездом была набита до отказа, теперь безжизненно висела на правом плече, совершенно исхудав. А его короткий халат цвета молодой зелени и шелковый пояс давно покрылись такой грязью, что первоначальный цвет было уже не разобрать.

Подсчитав скорость, он мгновенно лишился последних остатков надежды. При таком способе передвижения, даже если ускориться втрое, доставить свежие личи было невозможно.

В Гуанчжоу стояла невыносимая жара: третий месяц здесь был подобен пятому или шестому в Чанъане. Войдя в город, Ли Шаньдэ почувствовал, как по всему телу струится пот, словно по коже ползали муравьи. Особенно невыносимо было на шее: воротник халата от пота размяк и завернулся внутрь, и при малейшем движении головы кожа натиралась до боли.

Пейзажи Гуанчжоу сильно отличались от чанъаньских.

Стены домов здесь были густо увиты лианами, на крышах покачивались пальмы, а из-за оград выглядывали листья молочного дерева[16]. Любой свободный клочок земли вдоль улиц был занят цветами: здесь цвели хлопковое дерево[17], пурпурный хворост[18], жасмин, горная камелия[19] и множество других растений, названий которых он даже не знал. Казалось, город почти наполовину утопал в зелени и цветах.

Ли Шаньдэ остановился в казенном постоялом дворе. Выяснилось, что по официальному предписанию ночлег здесь предоставляется бесплатно, а вот за горячую ванну нужно платить отдельно. Подумав о том, что ему еще предстоит аудиенция у Военного наместника пяти округов Линнаня[20], он решил, что негоже являться в неподобающем виде. Стиснув зубы, он выложил последние деньги из кошелька, чтобы арендовать лохань для купания, а заодно отдал грязную одежду прачке, надеясь получить её чистой к утру.

Местное дорожное довольствие на почтовых станциях Линнаня тоже разительно отличалось от того, к чему привыкли в Срединных равнинах.

Мучных изделий здесь не подавали вовсе — кормили исключительно отборным мелким рисом. Баранина была в величайшей редкости, зато вдоволь приносили наваристых куриных похлебок и вяленой утятины. Но пуще всего здешний стол изобиловал фруктами: мушмула, дыни, плоды оливы, дикая китайская слива, яблоки…

Все эти яства горой высились на огромном блюде, подле которого лежал толстый кусок очищенного от кожуры сахарного тростника, присыпанный щепоткой желтой соли. В самом Чанъане подобные лакомства считались уделом высших князей и удельных гунов.

Он мимоходом поинтересовался, нет ли личи, но слуга ответил, что сезон еще не настал — плоды поспеют не раньше четвертого месяца.

Ли Шаньдэ не стал расспрашивать дальше. За время долгого пути он насквозь пропитался сухим пайком и сухарями, а потому его истощенное тело остро нуждалось в доброй подкормке. Пустив в ход коренные зубы, он принялся сметать еду со стола с ураганной скоростью, точно ветер, уносящий тучи.

Едва он утолил голод и жажду, как слуги приготовили бадью с горячей водой. На юге Поднебесной определенно знали толк в плотских удовольствиях: на самое дно деревянной бочки они накрошили ароматную щепу агарового дерева, а рядом на широком банановом листе разложили брусок мыла из цветков хлопкового дерева.

Стоило Ли Шаньдэ погрузиться в воду, как он невольно простонал от удовольствия. В густом пару усталость начала медленно выходить из каждой клеточки тела, а вместе с потом и грязью покидала его кожу, всплывая на поверхность воды. На какое-то мгновение он забыл о своих тревогах, связанных с личи, и ему захотелось просто раствориться в этой воде и никогда из неё не выходить.

Ночь прошла в глубоком, спокойном сне.

На следующее утро Ли Шаньдэ позвал прачку, чтобы забрать одежду, та уставилась на него как на законченного дурака. Он разозлился, решив, что она хочет присвоить его чиновничий халат, но прачка лишь что-то бормотала на местном наречии, которого он не понимал. После долгих препирательств она подвела его к сушилке, и он смущенно осознал причину: климат в Линнане был совсем не таким, как в Чанъани — из-за высокой влажности и жары одежда сохла по несколько дней.

Чиновничьего халата не было, а лишних денег на покупку нового у Ли Шаньдэ не осталось. Ему пришлось снять с пояса тюркский кинжал — тот самый, что когда-то подарил ему Ду Фу, использовавший его в Сучжоу для разделки рыбы, — и отнести его в казенную залоговую лавку[21], чтобы выручить хоть немного средств на покупку старого, не по размеру широкого шелкового халата.

Ли Шаньдэ, чувствуя себя крайне неловко в своем странном одеянии, направился в канцелярию наместника Линнаня. У входа не было ни парадного крыльца, ни знамен — лишь две огромные банановые пальмы, чьи широкие листья, словно опахала за спиной императора, заслоняли собой массивные ворота. Когда Ли Шаньдэ предъявил официальный указ, привратник не посмел чинить препятствий и сразу проводил его в главный зал.

Увидев наместника Хэ Люйгуана, Ли Шаньдэ едва не лишился чувств.

Этот грозный военачальник сидел в парадном зале, развалившись на полу из утрамбованной красной глины, и с аппетитом грыз длинный стебель сахарного тростника. На нем была лишь легкая белая рубаха и широкие штаны из бамбуковой ткани, из-под которых то и дело выглядывали его волосатые ноги.

«Знай я, что он так одет, ни за что не стал бы тратиться на старый халат с чужого плеча», — с досадой подумал Ли Шаньдэ, поспешно и с глубоким почтением протягивая указ.

Наместник Хэ Люйгуан был черняв лицом, а лоб его выдавался вперед столь сильно, что военачальник походил на божество долголетия Шоусина[22]. Он был родом из еще более южных краев, чем Чжан Цзюлин, — с далекой островной префектуры Цюнчжоу[23]. Будучи выходцем из племен ляо[24], он сумел дослужиться до поста одного из десяти наместников эпохи Тяньбао, что было настоящим феноменом при дворе. Шесть лет назад он во главе десятитысячного войска взял город Аньдин в Наньчжао и заново водрузил там священные бронзовые столбы, кои в древности установил ханьский маршал Ма Юань[25].

Для столь монументальной фигуры раздавить мелкого чиновника было проще, чем прихлопнуть муравья.

Хэ Люйгуан откусил кусок тростника, прожевал и с шумом сплюнул на пол. Только после этого он лениво развернул указ:

— Уполномоченный по личи? Это еще что за должность и чем ты промышляешь?

Ли Шаньдэ почтительно поднял сложенные ладони и досконально изложил суть дела. Стоило ему окончить речь, как Хэ Люйгуан со всего маху швырнул императорский указ на пол и с потемневшим лицом прорычал:

— Эй, люди! Выволочь этого паршивого мошенника вон и утопить в Жемчужной реке!

Двое стражников тут же бросились к Ли Шаньдэ, словно голодные волки. Тот в испуге метнулся вперед, с ловкостью обезьяны вцепившись в конец тростника, который держал наместник:

— Военный наместник! Пощадите, господин!

Хэ Люйгуан попытался было рвануть обглоданный стебель обратно, но кто же знал, что этот тщедушный столичный чинуша перед лицом неминуемой гибели обретет такую силу. Ли Шаньдэ намертво вцепился в стебель, и как бы стражники ни тянули его, он не разжимал пальцев. В конце концов наместнику это надоело, он попросту разжал ладонь, и Ли Шаньдэ вместе с обоими стражниками кувырком полетел на пол, задрав кверху все четыре конечности.

Хэ Люйгуан не знал, злиться ему или смеяться:

— Ах ты паршивый обезьяныш! Явился в резиденцию самого наместника с мошенничеством и доселе не ведаешь страха смерти?

Ли Шаньдэ, распластавшись на полу, истошно, из последних сил заорал:

— Ваш слуга не мошенник! Это официальный указ из Чанъаня!

— Не болтай ерунды. Доставить свежие личи в Чанъань? Какой идиот придумал такую глупость?

— Это воля Сына Неба…

Хэ Люйгуан пришел в ярость и замахнулся ногой, чтобы наступить ему на лицо:

— Ты смеешь клеветать на самого императора? Какая наглость!

На полпути он вдруг замер, задумавшись.

Нравы императора в последнее время сильно изменились: за эти годы он запрашивал из Линнаня столько странных и нелепых вещей, что требование свежих личи уже не казалось чем-то невозможным.

Он опустил ногу, наклонился, поднял указ, стряхнул с него крошки тростника и снова внимательно изучил документ.

— Сделано искусно, — пробормотал он с восхищением. — С такой подделкой можно было бы торговать прямо у ворот Даньфэнмэнь[26].

Ли Шаньдэ, впиваясь пальцами в красную глину пола, в порыве отчаянного озарения выкрикнул:

— Этот указ прошел регистрацию у представителя Линнаня в столице! Господин наместник, вам стоит лишь сделать запрос, дабы проверить подлинность документа!

Хэ Люйгуан кликнул слугу, шепнул ему пару приказов, а затем приволок складной походный стул, уселся прямо напротив распластанного счетовода и, продолжая мирно грызть тростник, ровно подытожил:

— На самом деле, подлинный твой указ или фальшивый — дело десятое.

Наместник прервался, чтобы смачно сплюнуть пережеванный тростник на пол.

— Будь он фальшивкой, я бы тебя сию минуту утопил в реке. Но коли он настоящий, у меня всё равно нет ни малейшей возможности доставить свежие личи в Чанъань, а значит мне в любом случае придется тебя прикончить.

Ли Шаньдэ не ожидал от него столь поразительной прямоты. Сначала его охватил трепетный ужас, но следом пришло странное спокойствие. За время долгого и опасного пути он воочию убедился, что доставить свежие личи в столицу невозможно. Раз уж возвращение грозит неминуемой карой, то лучше погибнуть здесь — по крайней мере, это будет смерть при исполнении государственного долга, и семья не пострадает.

Придя к этой мысли, он напрочь оставил любые попытки оправдываться. Прижавшись лбом к грязному полу, Ли Шаньдэ покорно вытянул шею, безмолвно ожидая смертного удара.

Его покорность, напротив, вызвала у Хэ Люйгуана подозрения. Он смерил взглядом этого «мошенника», продолжая с хрустом жевать сахарный тростник, но руки не поднял.

Спустя короткое время в зал торопливо вбежал бледный, изящно одетый ученый и вкрадчиво доложил наместнику:

— Проверили, господин наместник. Из Императорской канцелярии в начале второго месяца действительно спускался незаполненный бланк высочайшего указа касательно заготовки свежих личи. Документ попал в представительство Линнаня в столице, но служащие там чиновники, не решившись брать на себя ответственность, переправили его в Земледельческий приказ.

Глава представительства Линнаня служил личными глазами и ушами Хэ Люйгуана в Чанъане. Его срочные гонцы ежемесячно доставляли наместнику самые свежие донесения о придворных событиях, и это известие долетело до Юга совсем недавно.

Хэ Люйгуан круто развернулся к Ли Шаньдэ и внезапно со всего маху пнул его ногой в ребра. От этого мощного удара несчастный счетовод кубарем покатился по заплеванному полу, собирая на себя липкий тростниковый жмых.

— Тьфу на тебя! Чуть было не заставил меня совершить роковую ошибку! Кабы я прихлопнул тебя прямо здесь, этот невыполнимый долг по доставке свежих личи двор со спокойной совестью повесил бы на мою собственную шею! До чего же у вас, северян, лисьи повадки, коварные да изворотливые!

Ли Шаньдэ, глотая воздух от дикой боли в боку, мысленно исходил немым криком от такой вопиющей несправедливости. Он ведь уже безропотно подставил шею под удар, смирившись с судьбой, — и с какой стати его после этого величают коварным изворотливым хитрецом?

Меж тем бледный ученый что-то тихо зашептал на ухо Хэ Люйгуану. Тот брезгливо и с глубоким отвращением сморщил нос, швырнул обглоданный остаток тростника на пол и быстрым шагом покинул парадный зал.

Ученый приблизился, помог Ли Шаньдэ подняться на ноги, бережно отряхнул комья красной глины с его нелепого шелкового халата из залоговой лавки и тихо произнес:

— Позвольте представиться вашему превосходительству. Ваш покорный слуга — Чжао Синьнин, главный секретарь[27] при канцелярии военного наместника Линнаня. Раз уж Ли-даши[28] сподобился лично почтить своим присутствием наши дикие южные края, сегодняшним вечером ваш покорный слуга устроит банкет, дабы смыть с господина посланника дорожную пыль и оказать достойный прием.

Ли Шаньдэ опешил: как можно столь невозмутимо и велеречиво предлагать банкет человеку, которого только что швыряли по полу, топтали голой ногой и осыпали грязными ругательствами?

— Господину посланнику не стоит растрачивать силы на пустую обиду. У нас, южан, в ходу старинная поговорка: главное в жизни — не унывать[29]. В этом и заключается секрет долголетия.

— Да вы…

Ли Шаньдэ вовремя прикусил язык, вспомнив наставления Ханя Четырнадцатого.

Пускай должность секретаря находилась на скромной ступени восьмого ранга, этот чиновник являлся правой рукой военного наместника и в реальности обладал огромным влиянием на Юге. Открыто ссориться с ним было чистым самоубийством.

Пришлось проглотить обиду и вежливо поклониться:

— В пышном пиршестве нет ни малейшей нужды. Сроки высочайшего указа крайне суровы. Вашему слуге надлежит неотлучно исполнять волю государя, а потому нам следует как можно скорее обсудить заготовку личи в качестве ежегодных местных подношений.

Он заранее советовался с Хань Чэном: каждый год Линнань отправляет в столицу местную дань через главу своего представительства. И если бы Ли Шаньдэ удалось юридически подвести свежие личи под эту официальную категорию «местных подношений», канцелярия военного наместника была бы по закону обязана взять на себя всю логистику и снабжение экспедиции.

Однако Чжао Синьнин вовсе не собирался так просто прыгать в расставленный бюрократический капкан. С мягкой, лукавой улыбкой он парировал:

— Господин посланник, позвольте донести до вашего сведения одну малость. Еще в четырнадцатый год правления Кайюань[30] наш мудрый государь издал высочайший милостивый манифест. В нем черным по белому написано: Пять округов Линнаня отделены от Срединных равнин столь непроходимыми безднами, бурными реками и дикими горами, что на здешние края не распространяются жесткие сроки регулярных провинциальных подношений. А потому доставить свежие личи в Чанъань в рамках подношений Линнань не имеет никакой возможности.

— Ваш слуга прекрасно ведает, что транспортировка свежих личи — дело неописуемой тяжести. Однако сие есть заветная мечта самого государя и его возлюбленной супруги. Нам, верным слугам престола, надлежит проявить искреннее рвение, сплотить силы и сделать всё возможное, дабы безупречно исполнить указ.

Чжао Синьнин с готовностью и бурным радушием закивал головой:

— Истинно так, золотые слова! Будьте покойны, господин посланник. Прямо сейчас наш наместник подпишет для вас пропускную грамоту. С ней вы сможете свободно передвигаться по всем пяти областям Линнаня — Гуан, Гуй, Юн, Жун и Цзяо! Господин императорский посланник волен лично развернуть там свои силы на полную мощность и приложить все свои выдающиеся таланты ради блага государя!

Ли Шаньдэ внезапно обнаружил, что у него начисто пропал дар речи.

Еще перед выездом из столицы Хань Чэнь помог ему просчитать несколько возможных путей. Попытка подвести задачу под категорию местных подношений была лишь обманным маневром. Если бы наместник не клюнул на эту приманку, Ли Шаньдэ мог бы прикрыться именем императора и его любимой супруги, дабы силой принудить местное руководство выделить золото из провинциальной казны. Дело в том, что в уме у счетовода уже зрел один грандиозный замысел, вот только для его воплощения требовалось несметное количество денег и припасов.

Однако он не ожидал, что Чжао Синьнин окажется таким скользким типом: тот ловко увернулся от разговора. На словах он проявил щедрость, выдав пропускные грамоты по всем пяти наместничествам Линнаня, но при этом виртуозно обошел самый ключевой вопрос — выделение казенных средств.

Попросту говоря, местная элита заявила: «Мы создаем тебе все условия, катайся по всему Линнаню, где твоей душе угодно, так что перед лицом государя к нам не придерешься. Но что касается доставки свежих личи — мы не дадим тебе на это ни единого медного гроша, выпутывайся сам как знаешь».

Ли Шаньдэ не умел быстро реагировать не блистал красноречием. Сбитый с толку поведением Чжао Синьнина, он забыл все зазубренные столичные заготовки и остался стоять посреди зала, обливаясь холодным потом от беспомощности.

Далеко на крытой галерее, скрестив руки на груди, за ними с презрительной улыбкой наблюдал Хэ Люйгуан: «Ишь чего удумал этот северянин, глупый и беспомощный, точно цинъюаньская курица[31]! Неужто и впрямь вознамерился втянуть канцелярию военного наместника в это гиблое дело со свежими личи?»

На этом мысли Хэ Люйгуана переключились на иные заботы. Заставить всесильного пограничного цзедуши потратить на себя хотя бы несколько секунд драгоценного внимания для мелкого смотрителя девятого ранга уже было величайшим, монументальным достижением в жизни.

Ли Шаньдэ в глубоком унынии воротился на казенный постоялый двор и долго сидел, тупо уставившись на качавшиеся за окном кокосовые пальмы. Главный секретарь Чжао Синьнин, надо отдать ему должное, держал слово: не прошло и получаса, как слуги притащили должным образом заполненную пропускную грамоту. Вместе со свитком они передали два увесистых бруска драгоценного сандалового дерева, вежливо заверив, что это личный скромный дар от господина секретаря Чжао.

Он постукивал по деревяшкам, вдыхая их тонкий аромат, но тяжесть на душе не проходила. Ду Фу в чанъаньском трактире истово заклинал его не сдаваться и вырвать у судьбы хотя бы призрачный шанс в безнадежной ситуации, и Ли Шаньдэ сам собирался так поступить, и даже успел набросать математический план экспедиции. Но теперь, когда наместник Линнаня наотрез отказал в казенном финансировании, у него не было «оружия», чтобы вступить в этот отчаянный бой.

— Ладно, к чему обманывать себя… Это поручение изначально было обречено на полный провал, без единого шанса на успех. На что ты вообще надеялся, старый дурак?

Ли Шаньдэ расстелил на бамбуковой столешнице чистый свиток бумаги. Пожалуй, стоит послушать Хань Чэна: раз уж корабль идет ко дну и спасти его невозможно, надлежит минимизировать убытки, а значит, нужно прямо сейчас закончить разводное письмо.

Начиная выводить каллиграфические строки на отпускной грамоте для жены, он снова беззвучно заплакал, да так и заснул, бессильно уткнувшись лицом прямо в разложенный на столе документ.

Когда на следующее утро Ли Шаньдэ открыл глаза, то обнаружил, что казенная бумага насквозь пропиталась его собственной ночной слюной. Он вознамерился было утереть пятно широким рукавом халата, как вдруг замер от испуга: прямо по столу, лениво перебирая лапами, шел маслянисто-бурый, лоснящийся таракан.

Тварь была настолько исполинских размеров, что своей тушей вполне могла поспорить с новорожденным крысенышем! С теми бледными, мелкими тараканами, которых счетовод привык лицезреть на кухнях казенных ведомств Чанъаня, это южное чудовище не имело вообще ничего общего.

Ли Шаньдэ почувствовал, как ледяная дрожь пробежала от самого копчика вверх по позвоночнику, и обуянный диким ужасом с воплем отпрянул назад, силясь забиться в самый дальний угол кровати.

Раздался грохот и звон. Бумага, тушечница, кисти и чернильный камень — всё разлетелось в разные стороны с опрокинутого им стола. Разводное письмо оказалось наполовину залито черной тушью и безнадежно испорчено.

Ли Шаньдэ охватило глубокое отчаяние.

Ему казалось, что в этом году сами звезды ополчились против него, а Тайсуй[32] преградил все пути. Он уже был готов пойти к станционному смотрителю и осведомиться, где тут поблизости река, дабы попросту броситься в воду и покончить со всем разом.

Однако, едва накинув халат, он почувствовал, как в животе заурчало — он ведь еще не завтракал. Поколебавшись, Ли Шаньдэ решил, что лучше быть сытым покойником, поправил шапку и твердым шагом направился к столовой постоялого двора.

Линнань в избытке одаривала и водой, и сушей, так что даже утренние трапезы здесь были богаче, чем где-либо еще. Перед ним поставили чашу идеально разваренной каши из проса с мясным бульоном, сдобренной толченым миндалем и тростниковым сахаром, три блюдца с соленьями, политыми утиным жиром, печеное куриное яйцо с орехами гинкго и чарку вина из морских водорослей. Что же до фруктов, то они горой высились прямо у входа в столовую — бери сколько душеньке угодно.

Ли Шаньдэ сел за столик и принялся неторопливо есть. Раз уж это последняя трапеза в жизни, надлежало насладиться ею сполна. Жаль лишь, что в Линнани днем с огнем не сыщешь баранины. Эх, кабы можно было хоть на миг вернуться в Чанъань, да отведать разок «Старую башню» — тот самый слоеный пирог с бараньим жиром из лавки семейства Сунь, что в квартале Бучжэнфан…

Стоило ему вспомнить о столице, как в носу снова предательски защипало. В этот миг человек, сидевший напротив, внезапно спросил:

— Господин, должно быть, прибыл к нам с Севера?

Ли Шаньдэ поднял взгляд: напротив сидел сухощавый старик с высоким носом, глубоко посаженными глазами и тремя редкими желтыми прядями бороды, одетый в полосатый халат — типичный западный купец. Судя по расшитому мешочку с благовониями на поясе и драгоценным перстням с нефритом на пальцах, состояние у него было немалое.

Он буркнул что-то в ответ и принялся чистить яйцо. Но иноземец оказался на редкость общительным: то предлагал выпить, то помогал очистить дыню, проявляя такую навязчивую любезность, что Ли Шаньдэ стало неловко.

В ту пору Гуанчжоу был крупнейшим торговым портом Великой Тан, связанным морскими путями с тридцатью шестью заморскими странами. По своему процветанию он ничуть не уступал Янчжоу, и иноземных купцов в городе было без счета.

Старик бегло изъяснялся на языке танцев, и представился Су Ляном, персом по происхождению, который уже несколько десятилетий жил в Поднебесной, промышляя в Гуанчжоу торговлей пряностями и благовониями.

— Если у вас есть какие-то трудности, не стесняйтесь поведать о них старику. Мы оба здесь люди пришлые, глядишь, и сумеем подсобить друг другу. У нас ведь как говорят: главное в жизни — не унывать.

— Да что же вы в этом Линнане, каждый первый заладили одно и то же! — не выдержал и вскипел Ли Шаньдэ.

Су Лян внезапно накрыл его палочки для еды своей широкой ладонью, унизанной перстнями:

— Господин… должно быть, вы крайне нуждаетесь в деньгах?

Этот вопрос пронзил Ли Шаньдэ в самое сердце. Он опешил:

— Ваша милость зрит в корень. Вот только нужны мне не гроши, а огромная сумма. Неужто вы собираетесь мне одолжить?

Лучший способ спровадить нежелательного собеседника — это попросить у него взаймы.

Однако Су Лян даже не подумал отступать, а напротив, лишь усмехнулся:

— Не только деньги — старик волен предоставить в ваше распоряжение даже целый морской корабль. При условии, что господин согласится отдать взамен одну вещь, что есть при нем.

Палочки в руке Ли Шаньдэ так и застыли в воздухе. «А ведь этот старик подошел ко мне не просто так, у него явно есть свой тайный умысел!» — промелькнуло в его голове.

В Чанъане поговаривали, что западные иноземцы — величайшие мастера в оценке редкостей и никогда не тратят время на безделушки. «Но сегодня этот дед явно дал маху, — подумал Ли Шаньдэ. — Выбрал себе в жертву вконец разорившегося старого чинушу… Да какое сокровище может быть при мне?»

Су Лян, заметив в глазах собеседника некоторую растерянность, решил не ходить вокруг да около:

— Вчера старик по чистой случайности приметил, как в эти покои пожаловал сам секретарь Чжао из канцелярии военного наместника. И принес он господину официальную пропускную грамоту по всем пяти ведомствам Линнаня. Верно ли я рассудил?

— Какое… какое вам до этого дело?

— Старик промышляет торговлей уже не один десяток лет, и насквозь видит людей, точно самого себя. Господин сейчас попал в огромную беду и отчаянно нуждается в крупной сумме, разве не так?

— …Да.

— Честным людям нет нужды скрывать свои помыслы. Сколько бы денег или провианта вам ни потребовалось, старик готов предоставить всё сполна. Взамен я лишь прошу одолжить мне вашу пропускную грамоту по пяти ведомствам Линнаня, дабы я мог немного поправить собственные дела. Справедливый обмен, что скажете?

Оказывается, вот на что он положил глаз…

Дабы избежать лишних пересудов, Чжао Синьнин выдала Ли Шаньдэ пропуск высочайшего уровня. Глаз у Су Ляна был наметан, он издалека распознал документ. Если торговый караван будет следовать с таким пропуском, то на всех таможенных постах, заставах, плотинах и пристанях в пределах пяти округов путь будет открыт. Товарам не потребуется предъявлять проездные свидетельства, и, что важнее всего, не нужно будет платить ни единого гроша пошлин. Сия бумага была истинным «талисманом, призывающим сокровища».

Ли Шаньдэ поначалу хотел наотрез отказаться. Шутка ли — одолжить казенный пропуск другому человеку для использования под своим именем? Это преступление, за которое полагается смертная казнь. Однако миг спустя он горько усмехнулся: он и так уже был приговорен к смерти. Какая разница, прибавится ли к его преступлению еще одно обвинение? Не отрубят же ему голову дважды?

Су Лян, видя, как в душе Ли Шаньдэ идет борьба, выставил три своих морщинистых пальца:

— Старик ведает, что в глазах закона сие дело сопряжено с немалым риском, а потому не даст господину остаться в убытке. Назовите вашу цену, и я без лишних слов накину сверх неё еще тридцать процентов.

Ли Шаньдэ прекрасно понимал, что выгода иноземца будет стократно выше, но отказать был не в силах. Он в мгновение ока произвел в уме математический расчет всех затрат, необходимых для реализации своего плана, и выпалил:

— 766 гуаней![33]

Эта цифра, высчитанная до последней монеты, заставила старого купца невольно усмехнуться. Надо же, нашелся на свете столь простодушный человек, который выдает расчетную смету за окончательную цену сделки.

— По рукам!

Старый купец согласился без малейших колебаний. Ли Шаньдэ тут же пожалел о сказанном: он явно недооценил, какую ценность этот пропуск представляет для торговца. Судя по тому, как легко тот согласился, он бы проглотил и цену в полторы тысячи связок.

— Приятно иметь дело с таким господином. Танцы ценят честность превыше всего: «Три чаши вина — и клятва дана, пять гор покажутся легче пушинки»

Су Лян даже процитировал Ли Тайбая, чтобы окончательно отрезать Ли Шаньдэ путь к отступлению.

— Я… я… — невнятно пробормотал Ли Шаньдэ, так и не решившись пойти на попятную.

Этот старый иноземец был его единственной соломинкой, и если тот разгневается и уйдет, последняя надежда на спасение рухнет окончательно.

— Хе-хе, господин — человек кристально честный, а потому старик не станет наживаться на вашей скромности. 766 гуаней, да плюс обещанные 30 процентов… Коли округлить в большую сторону, устроит ли вас ровно 1000 гуаней?

— 766 гуаней плюс 30 процентов — это 995 гуаней и 800 вэней…

Су Лян на миг оцепенел. До чего же этот человек не умеет вести беседу! Ему по доброй воле накидывают сверху для ровного счета, а он продолжает дотошно выверять каждую медяку?

Однако старый купец не выдал ни тени раздражения и лишь громко расхохотался:

— Хорошо, пускай будет 996 гуаней! Позвольте спросить: желает ли господин получить средства звонкой монетой, ценными товарами или зерном?

В Великой Тан свирепствовал «денежный голод»[34], а потому столь крупные сделки редко совершались звонкой монетой — как правило, сумму пересчитывали в эквивалент различных товаров.

Ли Шаньдэ, поразмыслив, произнес:

— Наличные деньги мне без надобности. Я намереваюсь закупить в Гуанчжоу кое-какие вещи. Не могли бы вы взять на себя эти закупки?

Су Лян с готовностью согласился:

— Дело нехитрое. Что именно вам требуется?

— Я составлю список чуть позже, — добавил Ли Шаньдэ и тут же вкрадчиво уточнил: — Ежели проводить закупки через ваши каналы, полагаю, можно рассчитывать на некоторую скидку?

— Само собой, само собой!

Старый перс погладил бороду, право не зная, как и оценивать этого человека.

Двенадцатого числа третьего месяца два всадника на низкорослых сычуаньских лошадях покинули Гуанчжоу и помчались на северо-восток, в сторону уезда Цунхуа[35].

Ли Шаньдэ всю ночь составлял список покупок для Су Ляна, а сам тем временем приобрел двух лошадей и, наняв местного проводника, направился прямо в Цунхуа, край, славящийся своими личи.

В те времена личи выращивали в Гуанчжоу, Гуйчжоу и Лучжоу, но император по какой-то причине в своем указе четко потребовал именно линнаньские личи, поэтому Ли Шаньдэ оставалось лишь искать варианты в окрестностях Гуанчжоу. От проводника он узнал, что земледелие в Линнани сильно отличается от того, что принято в Центральном Китае. Здесь жило множество народностей — шэ, яо, ли, мяо, которых собирательно называли «горными племенами»[36]. Они обитали в лесах, их племена постоянно перемещались, и власти даже не могли провести перепись населения, не говоря уже о введении системы налогов и повинностей.

Поэтому наместник Линнани попросту ввел систему откупов. Ежегодно власти выдавали несколько десятков грамот на монопольную торговлю, которые доставались купцам, предложившим наивысшую цену. Обладатель такой грамоты нанимал местных горцев для выращивания фруктов и овощей, при этом полученный урожай не облагался дополнительными податями.

Подобный порядок избавлял власти от лишних хлопот и позволял заранее собирать налоги в казну. Купцы же, стремясь к прибыли, наперебой расширяли посадки. Что же до самих горцев, то, расчищая землю под сады, они обретали стабильный доход, а дефицитные в горах соль, чай, лекарства и вино бесперебойно поступали к ним в обмен на плоды — и все оставались довольны.

Ли Шаньдэ, выслушав объяснения, преисполнился глубоких раздумий. Он разглядел в этом и иной умысел: привыкнув к оседлому садоводству, горные племена более не захотят возвращаться к суровой и голодной жизни в лесных дебрях, а станут верными подданными императора. И тогда — «добродетель государя распространится вдаль, и все четыре племени варваров цивилизуются». Название уезда «Цунхуа», означавшее «следование цивилизации», было выбрано как нельзя более метко.

«Этот Хэ Люйгуан на вид хоть и груб, а мыслит на редкость глубоко и расчетливо», — подумал Ли Шаньдэ.

По обе стороны казенного тракта Линнаня повсюду тянулись заросли кустарников и переплетенные лианы. Густая зелень слой за слоем заполняла каждый клочок пространства, а её бурлящая жизненная сила накатывала на путника, подобно океанскому приливу.

Если бы ивы у моста Бацяо росли здесь, им точно не грозило бы облысение.

Сычуаньские лошадки не отличались прытью, и всадники провели в пути добрую половину дня, прежде чем наконец вступили в пределы уезда Цунхуа.

Проводник указал рукой на раскинувшиеся по обе стороны дороги зеленые рощи:

— Вот они, деревья личи. Только сейчас они лишь зацветают, до поры, когда плоды покроются твердой кожурой, еще далеко.

Ли Шаньдэ невольно натянул поводья.

«Так вот вы какие — виновники моих смертных мук», — горько подумал он.

Он внимательно присмотрелся: стволы у деревьев были толстые и округлые, а пышные кроны напоминали шапки чиновников, надетые на шесты. Между серо-черными стволами и желто-зелеными побегами густо пробивались перистые листья, не пропуская ни лучика света. Хотя плодов еще не было, пора цветения уже наступила. Среди листвы плотными гроздьями виднелись белые цветы — лепестков у них почти не было, лишь пушистые тычинки, торчащие из чашечек, словно колючки. Вряд ли такой невзрачный вид мог привлечь внимание поэтов, воспевающих пионы или хризантемы.

«Даже если бы сюда пожаловал сам Ду Фу, вряд ли он смог бы сподобился воспеть подобное зрелище», — мельком пронеслось в голове Ли Шаньдэ.

Проводник рассказал, что самые лучшие личи здесь выращивают не в крупных поместьях, а некая девушка из племени дун[37] по имени А-Тун, живущая у подножия горы Шимэнь. Ее плоды славятся размером, сочностью и мясистостью, о них ходят легенды по всей округе. Правда, участок у нее небольшой, всего тридцать с лишним му[38], и урожай настолько ценен, что его поставляют исключительно в канцелярию наместника.

Ли Шаньдэ усмехнулся: теперь, когда он носит титул посланника по делам личи и выполняет волю самого императора, канцелярия наместника не посмеет встать у него на пути.

Он хлестнул лошадь и помчался к горе Шимэнь.

Личи А-Тун росли на солнечном склоне у подножия горы. В низине протекал чистый ручей, и усадьба уютно расположилась в его излучине. Место было идеальным: вода под боком, защита от ветра — истинно благодатная земля с добрым фэншуй. Деревья были высажены ровными рядами, а под каждым из них виднелись следы тщательного ухода — заботливо уложенные кучи ила и золы, что говорило о трудолюбии хозяйки.

Едва они вступили на территорию сада, как их окружили трое-четверо дюжих парней из племени дун с недобрыми лицами. Лишь после того, как проводник объяснил цель визита, они, все еще сомневаясь, расступились, сказав, что сестра А-Тун сейчас занята — натягивает бамбуковые веревки.

Ли Шаньдэ спешился и прошел вглубь сада. Вокруг лишь колыхались тени деревьев, никого не было видно. Озадаченный, он поднял голову и заметил между ветвями множество тонких нитей, похожих на паутину. Любопытство взяло верх, и он потянул за одну из них — веревка оказалась прочной, сплетенной из бамбуковых волокон.

— Эй, ты что, подослан Владычицей Шибэй[39], чтобы нам тут все испортить?

Звонкий голос раздался прямо над головой, стремительно приближаясь, словно кто-то прыгал сверху. Ли Шаньдэ в испуге отпрянул в сторону и с глухим звуком угодил ногой прямо в кучу удобрений под деревом. Навоз был хорошо перепревшим и мягким, так что сапог увяз намертво.

В тот же миг с дерева спрыгнула темная фигура. Это была стройная девушка лет двадцати в короткой рубахе из бамбуковой ткани. Ее руки и ноги были обнажены, кожа отливала пшеничным загаром, а на плече висела катушка с бамбуковой нитью.

Увидев нелепое положение Ли Шаньдэ, она звонко рассмеялась, а затем ухватила его за воротник и одним рывком вытянула из навозной кучи вместе с застрявшим сапогом.

— Я А-Тун, что тебе от меня надобно?

Девушка говорила на языке хань весьма бегло, лишь произношение было немного необычным.

— Какая еще… какая еще Владычица Шибэй?

Ли Шаньдэ еще не успел прийти в себя после испуга, а с носков его сапог всё еще капала зловонная жижа.

А-Тун огляделась по сторонам, сорвала со ствола дерева коричнево-желтого жука, похожего на камешек размером с персиковую косточку, и сказала:

— Да вот же она. Вы зовете их клопами-щитниками, а мы величаем «Владычицами Шибэй». Они больше всего на свете любят облепить деревья личи и чинить нам помехи. Скоро завяжутся плоды, так что нужно извести их всех до единого.

Она сжала пальцы, растирая «Владычицу» в труху, и небрежно вытерла руку о кору.

Ли Шаньдэ взял себя в руки и совершил официальное приветствие:

— Пред вами — специально назначенный престолом Уполномоченный по личи, прибывший из самой столицы. На сей раз мой путь в Линнань пролегал ради того, чтобы заготовить для местных подношений личи…

— А, так ты из городских!

Аборигены-дун величали всех жителей Гуанчжоу «городскими», и это прозвище не звучало дружелюбно. Ли Шаньдэ вознамерился было продолжить речь, но А-Тун перебила его:

— Личи созреют еще не скоро. Уходи.

Ли Шаньдэ наткнулся на вежливый, но твердый отказ. Ему ничего не оставалось, кроме как смиренно произнести:

— В таком случае, госпожа, позвольте задать вам несколько вопросов.

— Госпожа?

А-Тун удивленно склонила голову. Служащие из канцелярии наместника всегда звали её «варваркой», что было словом ругательным, а это «госпожа» пришлось ей по душе. Она опустила взгляд на его испачканные навозом сапоги и внезапно осознала: этот «городской» не стал ни орать, ни щелкать бичом. Да и характер у него оказался на удивление покладистым.

Она сняла катушку с нитками и бросила ее прямо в руки Ли Шаньдэ:

— Раз уж ты просишь меня о деле, сперва помоги мне натянуть нити.

Ли Шаньдэ опешил, а А-Тун пояснила:

— Недавно прошли дожди, и все «Владычицы Шибэй» повыползали наружу. Нужно натянуть между деревьями бамбуковые тросы, чтобы большие муравьи могли свободно перебегать по ним и прогонять клопов прочь.

«Так вот для чего предназначались эти нити!» — осенило Ли Шаньдэ.

Как говаривал Конфуций: «В деле пахоты я не сравнюсь со старым крестьянином». Искусство возделывания земли и впрямь таило в себе великую мудрость. Обладая характером ведомым, Ли Шаньдэ, раз уж нуждался в помощи, покорно последовал за А-Тун вглубь рощи.

Ему было за пятьдесят, и лазанье по деревьям давалось с трудом, поэтому он просто помогал А-Тун разматывать нити. Она ничуть не стеснялась и помыкала важным посланником, как простым мальчишкой на побегушках. Они работали до самого заката, пока не закончили с четырьмя рядами деревьев. Ли Шаньдэ, взмокший и запыхавшийся, сел на краю поля и тяжело дышал, даже не обращая внимания на кучи удобрений рядом.

А-Тун с улыбкой протянула ему бамбуковое коленце, наполненное прохладной водой из ручья. Ли Шаньдэ осушил его в несколько жадных глотков, ощутив несказанное блаженство.

Закатилось солнце, и другие мужчины из племени дун развели костер возле хижины сторожа перед садом. В середину очага они воткнули десяток тонких бамбуковых шпажек, на которые были нанизаны лесные фазаны, лягушки, полевые крысы и даже одна крупная жирная змея. Вся эта лесная снедь была щедро посыпана плодами чжуюй[40] и весело шкворчала на огне.

Ли Шаньдэ, содрогаясь от ужаса, решился взять лишь шпажку с мясом фазана, к остальному же побоялся и прикоснуться. Прочие же принялись уплетать угощение без всякого стеснения.

Слыхивал он и прежде, что нравы народов Байюэ[41] суровы и дики: мол, едят всё, что летает, кроме головных уборов, и всё, что бегает, кроме столов и стульев, а остальное — всё идет в пищу. Оказалось, в этих словах не было ни капли преувеличения.

А-Тун, досыта наевшись змеиного мяса, утерла губы и пнула Ли Шаньдэ ногой:

— А ты, городской, видать, не такой, как прочие. Те, кто прежде наезжал в наши сады личи, только и знали, что задирать нос, требовать того да сего, а на нас смотрели точно на собак подзаборных.

Ли Шаньдэ угрюмо подумал: «Я и сам нынче немногим лучше собаки, где уж мне других-то презирать».

А-Тун же продолжала:

— Весь день ты со мной наравне за деревьями ходил, это мне по нраву. Коли есть вопросы — спрашивай, отвечу!

С этими словами она небрежно прислонилась к столбу хижины. Откуда-то с крыши спрыгнула пестрая кошка и принялась кувыркаться у неё на коленях.

Ли Шаньдэ извлек счетную тетрадь и кисть:

— У меня есть несколько вопросов о свойствах личи, хотел бы покорнейше просить госпожу разъяснить их.

А-Тун, поглаживая кошку, лукаво прищурилась:

— Сразу уговоримся: весь урожай здесь на корню выкуплен канцелярией наместника, на сторону не продаю.

— Моё поручение исполняется ради самого Сына Неба.

— Это еще кто такой?

— Это Император, он превыше любого наместника. Коли он вознамерится отведать личи, наместник и слова пикнуть не посмеет.

Ли Шаньдэ уже начал понимать, как надлежит толковать с этими горцами: говорить следовало прямо, не тратя сил на витиеватые фразы.

А-Тун не могла представить, кто может быть выше наместника, почесала в затылке, махнула рукой и сказала:

— Ладно, спрашивай.

— Сколько дней проходит с момента, как личи сорвали, до того, как они портятся?

— Не больше трех. На четвертый день их уже есть нельзя.

Это совпадало с тем, что Ли Шаньдэ слышал в столице. Он спросил снова:

— А есть ли способ сохранить их свежими?

— Не срывай их, — ответила А-Тун, вызвав дружный хохот среди других горцев. Ли Шаньдэ так и не понял, что тут смешного.

— …Я же спрашиваю, как сохранить их после того, как сорвали!

В сердцах он запустил пятерню в волосы, в которых за день застряло немало сухих листьев и мелкой мошкары.

А-Тун при свете огня внимательно посмотрела на него:

— Ты первый городской, кто не побрезговал здесь навозом и крестьянским трудом. Пожалуй, А-Тун откроет тебе один из секретов нашего племени!

Глаза Ли Шаньдэ лихорадочно блеснули, он крепче сжал кисть:

— Слушаю внимательно.

— Возьми большой глиняный кувшин, уложи туда личи, не снимая кожуры, наглухо запечатай горловину и опусти в холодную воду ручья. Так их можно будет есть целых четыре дня.

Ли Шаньдэ поник. Разве это секрет? Одной из обязанностей Отдела Высочайших рощ было хранение зимнего льда, чтобы летом развозить его по дворцам и ведомствам для охлаждения фруктов. Если бы в Линнани не было так жарко и был лед, разве нуждался бы он в советах этой горной девицы?

Заметив, что Ли Шаньдэ не впечатлен, А-Тун разгневалась. Она отодвинула пушистый кошачий хвост и подалась всем телом к нему:

— Слушай сюда, городской. Открою тебе еще один секрет, да только смотри — никому ни слова, иначе нашлю на тебя порчу.

Ли Шаньдэ кивнул, ожидая продолжения, и А-Тун с гордостью прошептала:

— Перед тем как уложить плоды в кувшин, промой их в соленой воде. Так они останутся свежими пять дней.

Ли Шаньдэ охватило разочарование.

Герметизация, промывка в солевом растворе, охлаждение льдом — все эти способы в Отделе Высочайших рощ пробовали уже давно, но помогали они лишь на короткое время.

А-Тун осталась крайне недовольная такой реакцией, подняла кошку и принялась в шутку царапать его лапой:

— До чего же ты жадный человек! Получил столько ценных советов и всё тебе мало?

Уворачиваясь от кошачьих когтей, Ли Шаньдэ был вынужден раскрыть свои истинные требования. А-Тун не имела ни малейшего представления о расположении Чанъаня и уж тем более не знала, насколько велики эти пять тысяч ли, но едва услышав, что в пути придется провести более десяти суток, она сразу замахала руками:

— И не мечтай. За десять дней в личи уже черви заведутся.

— Неужто у вас, в племенах дун, и впрямь нет ни единого способа сохранить личи свежими на десять с лишним дней?

А-Тун перевела его слова остальным на своем говоре, но все лишь покачали головами. Здесь, в Линнани, стоило лишь захотеть личи — протяни руку и сорви, кому придет в голову изучать способы их хранения на такой долгий срок?

Ли Шаньдэ тяжело вздохнул: «И впрямь, не стоило возлагать надежд на некие тайные горные рецепты, придется полагаться лишь на себя».

Он оставил расспросы о хранении и перешел к теме, которая была критически важна для его эксперимента:

— Когда в Цунхуа самые ранние плоды личи окончательно созревают и покрываются твердой кожурой?

А-Тун ответила не сразу. Она кликнула одного из мужчин, и тот вскоре принес два соцветия личи. Девушка разложила их перед Ли Шаньдэ:

— Смотри. Те, у которых цветоножка тонкая и слабая, зовутся «коротконожками», их плоды поспевают лишь в шестом-седьмом месяце. А те, чьи цветоножки толстые и крепкие — «длинноножки», они дают плоды уже в четвертом-пятом.

— А есть ли такие, что поспевают еще раньше?

— Еще раньше? Есть сорт «Мартовский багрянец»[42], их можно собирать уже в конце третьего месяца. В моем саду тоже посажено несколько таких деревьев, на них уже завязались плоды, — А-Тун брезгливо поморщилась. — Но мякоть у них грубая, а сок кислый, так что не советую их есть. Мы их только на вино пускаем.

— А этот «Мартовский багрянец»… если не брать в расчет вкус, можно ли как-то ускорить его созревание?

Она подперла подбородок рукой, на мгновение задумавшись:

— Есть один способ — «искусство брачного покоя»[43]. Пока личи еще зеленые, их нужно сорвать, назначить банан «мужем», а личи — «женой», сложить их вместе в чан с рисом и закопать. Так они поспеют на несколько дней раньше. Это как брак между мужчиной и женщиной: как только «сойдутся», так сразу и покраснеют от спелости.

А-Тун говорила так просто и естественно, что Ли Шаньдэ густо покраснел. Он подумал про себя: «Ну и дикари, даже для ускорения созревания плодов придумали такие непристойные названия».

Выяснив всё необходимое, он отложил бумагу и кисть и велел проводнику снять с вьючных лошадей несколько отрезов шелка. Увидев среди них кусок розовой ткани, А-Тун пришла в такой восторг, что даже бросила своего кота. Она подбежала, развернула ткань и обернула её вокруг тела, словно юбку, кружась в свете костра.

— Это подарок для тебя, госпожа А-Тун.

— Свадебный выкуп? — А-Тун посмотрела на Ли Шаньдэ, и в глазах её заплясали озорные искры.

— Нет-нет, что ты! — Ли Шаньдэ в ужасе принялся махать руками. — Это лишь аванс за твои труды. Я желаю выкупить весь «Мартовский багрянец» в округе. Помоги мне ускорить его созревание — чем раньше, тем лучше.

— Эх, значит, просто сделка! — А-Тун набросила шелк на плечи, точно плащ, и разочарованно надула губки. — А я-то уж было подумала, что наконец нашелся работящий городской, который станет помогать мне в саду.

— Госпожа А-Тун обладает небесной красотой, и ей непременно сыщется достойная пара. А старик вроде меня… нет-нет, избавь…

Он торопливо отер пот со лба. Кабы супруга прознала, что он вздумал брать наложницу в Линнани, то не видать бы ему Чанъана: душа его отлетела бы к праотцам на Лобной площади Восточного рынка задолго до императорского приговора.

— Ну ладно, ладно! До чего же ты чудной человек.

А-Тун что-то проворчала себе под нос и ушла отдавать распоряжения. Напоследок она в сердцах пнула пеструю кошку, но та даже не подумала убегать — напротив, лениво завалилась на бок, подставив пушистое брюхо.

Ли Шаньдэ примостился у края сушильни, надеясь забыться сном хотя бы на миг, но кошка, не сводя с него глаз, величественно взирала на гостя. Привыкший к раболепию мелкого чиновника в Чанъане, он вдруг поймал себя на мысли, что этот властный взгляд в точности повторяет выражение лица его начальника. Многолетняя привычка взяла свое: он невольно пододвинулся ближе и принялся покорно чесать кошачье брюхо. Ли Шаньдэ так старательно угождал зверю, что тот замурлыкал еще громче.

Так, за почесыванием кошки, и прошла эта бесконечная ночь.

В мгновение ока листы календаря долетели до девятнадцатого дня третьего месяца. Снова стояла невыносимая южная жара.

А-Тун с кошкой на руках ожидала у перекрестка казенного тракта в Цунхуа. Позади неё в ряд выстроились десять чанов с водой, в которых отмокало без малого сто цзиней досрочно созревшего «Мартовского багрянца». По требованию Ли Шаньдэ фрукты были заранее промыты в соленой воде. Вскоре издалека донесся топот множества копыт, и показался конный отряд.

А-Тун приметила, что во главе скакал не только Ли Шаньдэ, но и старый иноземный купец. Четверо всадников позади были облачены в дорожное платье торговцев, однако их скакуны разительно отличались от местных низкорослых лошадок из Сычуани или Юньнани — то были могучие северные кони. На спинах животных были закреплены длинные циновки, по бокам которых свисали плетеные корзины; в каждой корзине стояло по глиняному кувшину с узким горлом, а рядом были приторочены еще по шесть-семь маленьких кувшинчиков размером с кулак.

Едва отряд приблизился, Ли Шаньдэ поприветствовал А-Тун. Девушка ужаснулась его виду: лицо счетовода было мертвенно-бледным, под глазами залегли черные тени, а седины в волосах как будто прибавилось.

Кошка на руках А-Тун коротко мяукнула, но Ли Шаньдэ даже не взглянул на неё. С предельно суровым лицом он принялся отдавать команды.

Всадники спешились и принялись вылавливать личи из чанов. Плоды сплошь покрылись багрянцем и бугрящейся чешуей кожуры — созрели они и впрямь на славу. Курьеры извлекли из-за поясов стопки квадратных листков бумаги, принялись оборачивать ими каждую ягоду и аккуратно укладывать в кувшины.

Внезапно А-Тун приметила, что при движении лошадей из кувшинов доносится отчетливый плеск воды. Перепугавшись, она поспешила крикнуть Ли Шаньдэ:

— Ежели личи пролежат в воде дольше одного дня, они вмиг сгниют!

Ли Шаньдэ лишь мягко улыбнулся в ответ:

— Не беспокойся, это особые двухслойные сосуды. Между внешними и внутренними стенками залита вода, она поддерживает нужную влажность.

Улыбался он непринужденно, но на сердце у него кошки скребли. Изготовление таких двухслойных сосудов влетело ему в копеечку: за каждый пришлось отдать по 1 гуаню и 300 с лишним вэней[44]. В самом Гуанчжоу подобных диковин было не сыскать — такие сосуды водились лишь на кораблях иноземных купцов.

— Городской, да что же ты всё-таки задумал?

А-Тун никак не могла взять в толк суть происходящего.

Ли Шаньдэ лишь махнул рукой, давая знак подождать. Когда всадники закончили укладывать груз, он коротко кивнул старому иноземцу. Су Лян приблизился к курьерам и, повелительным жестом осадив коней, гулким басом скомандовал:

— В путь!

Четверо всадников круто развернули коней и с быстротой атакующей конницы вихрем помчались на север. В мгновение ока поднялись столбы пыли, оглашая округу дробным стуком копыт. Когда же дорожная пыль вновь осела на землю, отряд превратился в четыре едва различимые черные точки вдали. Спустя еще мгновение тени разделились, устремляясь в разные стороны.

Ли Шаньдэ провожал исчезающих всадников взглядом, в котором читался азарт вконец разорившегося игрока, неотрывно следящего за высоко подброшенной костью, которой еще только предстоит упасть на стол.

«Цзымэй, я внял твоему зову и здесь, на краю земли, совершаю свой смертоносный бросок вперед», — беззвучно прошептал он.

За все пятьдесят с лишним лет своей жизни Ли Шаньдэ привык иметь дело исключительно с числами. Высшие государственные экзамены он сдавал по отделению точных наук, а вступив на стезю службы, ежедневно корпел над приходно-расходными книгами, амбарными реестрами, годовыми отчетами и подворными реестрами. Он не смыслил в искусстве придворного лавирования, не ведал толку в изящной словесности. За всю жизнь он изучил лишь магию цифр и доверял только им. А потому, когда над головой его сгустились тучи, единственным, на что он мог опереться, вновь оказались расчеты.

На протяжении всего изнурительного пути из столицы в Линнань Ли Шаньдэ, помимо скрупулезного измерения верст, неустанно размышлял над одной математической задачей: «Где пролегает крайний предел возможности транспортировки личи?»

Будь то начальник Лю, Хань Четырнадцатый или сам Ду Фу — абсолютно все в один голос твердили, что свежие личи слишком быстро портятся, и доставить их в Чанъань невозможно. Вывод сей был верен, но слишком расплывчат: никто не мог дать на этот вопрос детальный, математически обоснованный ответ. На деле же, когда Ли Шаньдэ со всей серьезностью углубился в эту проблему, он обнаружил, что она невероятно сложна.

Какой сорт личи лучше переносит дорогу? Когда их лучше собирать? Какова минимально необходимая скорость для конных гонцов? Как вес груза влияет на сохранность? Каких лошадей использовать: более выносливых сычуаньских и юньнаньских или быстрых юньчжунских и хэтаоских? Какой путь выбрать: через перевал Мэйгуань в Цзянси или по древнему тракту Сицзин в Хунань? Плыть ли вверх по реке до Эчжоу или сразу на Бяньчжоу? Как скомбинировать водный и сухопутный пути, чтобы выжать максимум из транспорта? Как далеко можно успеть довезти плоды, прежде чем они начнут гнить?

От сорта личи до способа хранения, от выбора транспорта до прокладки маршрута, от климатических условий до графика работы почтовых станций — бесчисленные переменные переплетались, порождая бесконечное множество комбинаций. Еще в дороге Ли Шаньдэ понял: на бумаге это не решить. Чтобы прояснить ситуацию, необходим реальный эксперимент.

С точки зрения теории эксперимента всё выглядело не слишком запутанно.

Доставить свежие личи в Чанъань можно было лишь двумя путями: либо замедлив процесс гниения ягод, либо максимально увеличив скорость транспортировки.

Что касалось первого пункта, здесь у Ли Шаньдэ было не так много козырей.

Секреты аборигенов-дун оказались не слишком надежными, и единственной его находкой стали двухстенные кувшины, обнаруженные на кораблях иноземных купцов. Изначально эти сосуды предназначались для морских перевозок благовоний, дабы предотвратить выветривание аромата, но Ли Шаньдэ рассудил, что для личи они придутся в самый раз. Сначала плоды промывали в соленой воде, укладывали во внутреннюю камеру и наглухо запечатывали горловину; затем во внешнюю камеру заливали холодную воду, которую следовало менять каждые полдня — это позволяло поддерживать внутри сосуда умеренную температуру.

На данный момент это был предел того, что он мог предпринять.

А вот второй пункт сулил куда более серьезные хлопоты.

С помощью Су Ляна он закупил без малого сотню лошадей, нанял несколько десятков всадников и арендовал несколько плоскодонных быстроходных лодок, разделив всех на четыре отряда. Снабженные двухстенными кувшинами с личи, они должны были одновременно выдвинуться по четырем разным маршрутам.

Первая группа следовала по тракту Мэйгуань через Цяньчжоу, Эчжоу и Суйчжоу — тем же путем, которым приехал сам Ли Шаньдэ.

Вторая группа выбрала путь Сицзин — древнюю дорогу, проложенную еще во времена Восточной Хань, которая шла от Жуюаня через Чэньчжоу, Хэнчжоу и Таньчжоу до Цзянлина; это был кратчайший путь по прямой.

Третья группа также шла через Мэйгуань, но после переправы через реку направлялась прямо на север к Сучжоу, чтобы влиться в систему великих каналов и следовать по рекам Бяньхэ, Хуанхэ и Лошуй до самой столицы.

Четвертая группа сразу садилась на лодки: из Жемчужной реки они входили в притоки Чжэньшуй и Чжэньшуй, пересекали перевал Мэйгуань, выходили в реку Ганьцзян, поднимались по Янцзы до реки Ханьшуй и Сянчжоу, а затем перегружались на лошадей и следовали по тракту Шанчжоу.

У каждого из этих маршрутов были свои плюсы и минусы. Ли Шаньдэ не рассчитывал, что все они окажутся удачными — он лишь хотел выяснить, как далеко можно довезти свежие личи.

Всадники, которых сегодня видела А-Тун, были лишь первыми в цепочке. Остальные лошади, люди и лодки уже были заблаговременно распределены по узловым точкам смены на каждом из маршрутов. Ли Шаньдэ поставил жесткое условие: не жалеть конских сил и гнать во весь опор до тех пор, пока плоды в кувшинах окончательно не сгниют. Дабы подстегнуть курьеров, он даже установил систему щедрых наград за каждый пройденный участок.

Таким образом ему удалось, пусть и с натяжкой, смоделировать скорость высочайшего разряда имперской почтовой службы.

Даже при самой тщательной экономии Ли Шаньдэ, расходы оказались пугающими.

Хорошая северная лошадь в Гуанчжоу стоила около тринадцати связок монет, а опытный всадник за один рейс требовал не менее пяти связок. Если прибавить к этому расходы на корм, сбрую, провизию, дрова, взятки на почтовых станциях и заставах, а также все затраты на речные перевозки, итоговая сумма выходила просто астрономической.

И это были расходы только на одну поездку. Если же повторить эксперимент несколько раз, затраты возросли бы многократно. Именно поэтому изначально Ли Шаньдэ и рассчитывал получить поддержку от канцелярии военного наместника Линнани. К несчастью, цзедуши Хэ Люйгуан предпочел остаться в стороне, умыв руки, и счетоводу ничего не оставалось, кроме как пойти на риск и заключить сделку с иноземным купцом.

На деле же Ли Шаньдэ переоценил свои силы, чересчур оптимистично глядя на то, с какой скоростью его план будет пожирать золото. Средства, вырученные от продажи пропускной грамоты, иссякли мгновенно. В конце концов Су Лян предложил выход: он ссудит Ли Шаньдэ еще 2 500 гуаней, но взамен тот должен будет снова явиться в резиденцию наместника и выправить еще четыре чистых бланка пропускных грамот.

Ли Шаньдэ согласился, не раздумывая. Он подписал долговое обязательство, чувствуя, что его душа уже онемела. Прежние 996 связок монет казались ему сущим пустяком, а те 200 связок, потраченные на подношения в храме Чжаофусы, — и вовсе незначительной неприятностью.

Решив вопрос с деньгами, Ли Шаньдэ с головой ушел в планирование и организацию. Семь дней напролет он трудился, не смыкая глаз, доведя себя до полного истощения. И лишь теперь, когда отряды официально скрылись из виду, Ли Шаньдэ позволил себе немного расслабиться. Всё, что было в человеческих силах, он исполнил — оставалось лишь безмолвно ждать воли Небес.

Он принял из рук А-Тун пеструю кошку и принялся легонько чесать её под горлышком, чувствуя, как некая мимолетная отрада вливается в его измученное тело.

— Госпожа А-Тун, я искренне благодарен тебе. Кабы ты не поведала мне о сорте «Мартовский багрянец» и искусстве ускоренного созревания, боюсь, мне бы уже пришел конец.

То не были пустые слова вежливости. Главным врагом Ли Шаньдэ оставалось время.

Для этого испытания было необходимо везти живые плоды, дабы в любой миг иметь возможность проверить их состояние. Коли он стал бы дожидаться конца апреля, когда созреют лучшие сорта, у него не осталось бы ни единого шанса успеть к дню рождения Ян-гуйфэй первого числа шестого месяца. Два совета А-Тун помогли ему выгадать целый месяц бесценного времени.

А-Тун гордо вскинула голову, с готовностью ожидая продолжения похвал. Однако спустя мгновение в тишине рощи она так ничего и не услышала. В гневе девушка перевела взгляд на счетовода и увидела, что рука Ли Шаньдэ, поглаживавшая кошку, мелко и сильно дрожит.

— Что с тобой? Ты болен?

Ли Шаньдэ выдавил из себя подобие улыбки:

— Нет. Просто мне страшно. Никогда еще в жизни я не тратил столь безумных денег на дело, в успехе которого нет ни малейшей уверенности.

— Коли нет уверенности, зачем же тогда взялся?

А-Тун сочла, что этот городской окончательно лишился рассудка.

Ли Шаньдэ долго и тяжело выдыхал, словно стремясь исторгнуть из груди весь накопившийся там груз горестей. В его облике, изможденном до крайности, вдруг проступила стальная решимость.

— Даже если я потерплю неудачу, я хочу знать, на каком именно расстоянии от цели я пал.

[1] Традиция ломать иву при расставании (кит. упр. 折柳送别, пиньинь zhéliǔ sòngbié) — знаменитый чанъаньский обычай. Иероглиф «ива» (柳 — liǔ) звучит абсолютно точно так же, как иероглиф «удерживать / остаться» (留 — liú). Ломая ветку у моста Бацяо и вручая её уезжающему другу, человек без слов молил его: «Пожалуйста, останься, не покидай меня». К 755 году (эпоха Тяньбао) эта трогательная древняя традиция превратилась в банальный прибыльный бизнес для местных мальчишек, которые торгуют ветками за три медных гроша.

[2] Строка из древнейшего памятника китайской литературы, легендарной «Книги песен» («Ши цзин»), составление которой традиционно приписывают самому Конфуцию. Конкретно это знаменитое четверостишие взято из оды «Сбор полыни» из раздела «Малые оды». Она написана от лица простого солдата, который долгие годы нес изнурительную пограничную службу, а теперь возвращается в родную деревню. В отечественном академическом китаеведении существует великий канонический перевод этих строк, выполненный выдающимся советским востоковедом Алексеем Альбертовичем Ахматовым (опубликован в издании «Шицзин. Книга песен и гимнов», 1957 г.):

Вспомню, как раньше, уйдя на войну,

Ивы поникшей я ветку сломал…

Ныне обратно я путь свой держу —

Снег хлопьями падает, ветер увял.

[3] Управление верительных знаков и печатей (кит. упр. 符宝司, пиньинь fú bǎo sī) — управление, выдававшее верительные знаки (включая военные пайцзы, пропуска и дорожные знаки-пропуска) и «бао» (宝) — императорские сокровища и государственные печати. Входило в состав Императорской канцелярии указов; Мэнься-шэн (кит. упр. 門下省, пиньинь ménxiàshěng),

[4] 30 ли — 16 км. 1 дорожный танский ли = ровно 533 метрам (или 0,533 км).

[5] 49,170 ли — 26,207 км.

[6] 5447 ли — 2903 км.

[7] 150 ли в день (скорость Ли Шаньдэ в начале пути на элитном коне) — 80 км в сутки.

[8] 40 ли (скорость Ли Шаньдэ, когда он пересел на упрямого мула из Хуайси) — 21 км в сутки.

[9] 800 ли в сутки — 426,4 км в день. Курьеры мчались день и ночь, загоняя насмерть коней на каждой станции, чтобы выдать такую скорость.

[10] Ван Чжунсы (кит. упр. 王忠嗣, пиньинь wáng zhōng sì) личное имя — Ван Сюнь, (704? –748?) — китайский военачальник и политик эпохи династии Тан. Ван Чжунсы сочетал в себе блестящее знание военной стратегии с личным мужеством. На пике своей карьеры он совершил уникальный для Танской империи чиновничий и военный подвиг: он одновременно занял пост цзедуши (генерал-губернатора / командующего) четырех ключевых пограничных округов (Хэси, Лунъю, Шоуфан и Хэдун). Под его началом оказалась почти половина всей действующей армии империи Тан (около 270 тысяч элитных солдат и конников).

[11] Племя хи — древний кочевой монголоязычный (по другой версии — протомонгольский или сяньбийский) народ. Они были ближайшими соседями, союзниками, а иногда и соперниками других знаменитых кочевников — киданей. Отношения между Тан и степью были крайне сложными: племена хи то признавали себя вассалами Сына Неба, платили дань и получали в жены танских принцесс для скрепления союзов, то внезапно поднимали кровавые восстания и устраивали опустошительные набеги на приграничные китайские округа.

[12] 2400 ли — 1279 км за 3 дня.

[13] Цзяннаньсидао (кит. упр. 江南西道, пиньинь Jiāngnánxīdào) — административный округ эпохи Тан («Западный округ Цзяннани»). В 733 году обширную область Цзяннань разделили на два округа: восточный (Цзяннаньдундао) и западный (Цзяннаньсидао). Столицей Цзяннаньсидао был Хунчжоу — нынешний Наньчан, столица провинции Цзянси. Именно из названия округа Цзяннаньсидао впоследствии и произошло современное название провинции Цзянси: «запад реки».

[14] Чжан Цзюли́н (кит. упр. 张九龄, пиньинь Zhāng Jiǔlíng; 673–740 гг.) — государственный деятель, канцлер (первый министр) империи Тан и один из величайших поэтов своей эпохи. Он прославился как кристально честный, неподкупный и прямой министр.

[15] Чжуцзян (кит. 珠江, пиньинь Zhū Jiāng), также известная как Жемчужная река — одна из крупнейших рек Китая, третья по протяжённости после Янцзы и Хуанхэ, и вторая по полноводности. Расположена на юге страны, образует крупнейшую в Китае дельту, в которой находится одна из самых густонаселённых и экономически развитых агломераций мира.

[16] Молочное дерево (кит. упр. 奶汁树, пиньинь nǎizhī shù) — древнее китайское название для фикуса лировидного (лат. Ficus pandurata).

[17] Хлопковое дерево (кит. упр. 木棉花, пиньинь Mùmiánhuā) — традиционное китайское название для Капокового дерева (лат. Ceiba pentandra).

[18] Пурпурный хворост или Орхидейное дерево (кит. упр. 紫荆, пиньинь zǐjīng) — древнее китайское название для род Багрянника китайского (лат. Cercis chinensis).

[19] Горная камелия (кит. упр. 茶梅, пиньинь Cháméi) — традиционное название для камелии Сасанква (лат. Camellia sasanqua).

[20] Военный наместник пяти округов Линнаня (кит. упр. 岭南五府经略使, пиньинь Lǐngnán wǔ fǔ jīnglüèshǐ) — крупная военно-административная должность пограничного командования в структуре Танского Китая. Этот военачальник (часто совмещавший пост цзедуши) обладал всей полнотой исполнительной, судебной и военной власти на южных рубежах империи, контролируя Гуанчжоу и подведомственные округа.

[21] Казенная залоговая лавка (кит. упр. 质铺, пиньинь Zhípù) — исторические финансовые учреждения в империи Тан (часто содержавшиеся при буддийских монастырях или богатых купеческих домах), где под залог ценных вещей, оружия или шелка чиновники и простолюдины могли экстренно получить наличные медные монеты или ходовые товары.

[22] Шоусин (кит. упр. 壽星, пиньинь shòuxing, или кит. упр. 南极老人 nánjílǎorén — «Нань-цзи лао-жэнь» — Старец Южного полюса) — божество долголетия в китайской мифологии, также даосское олицетворение звезды Канопус, самой яркой в созвездии Киля («Нань-доу» — Южный ковш).

[23] Цюнчжоу (кит. упр. 琼州, пиньинь qióngzhōu) — остров Хайнань. В танскую эпоху остров был административно связан с регионом Линнань.

[24] Лао, народность (кит. упр. 獠, пиньинь lǎo) —устаревшее, дискриминационное название длядревнего этнического конгломерата некитайских племен, населявший труднодоступные тропические джунгли, горы Линнаня и остров Хайнань (префектуру Цюнчжоу).

[25] Ма Юань (кит. упр. 馬援; пиньинь mǎ yuán; 14 г. до н. э. — 49 г. н. э.) — китайский генерал эпохи династии Восточная Хань (правил 25–220 гг. н. э.). Родился в 14 г. до н. э. в Маолине (современный Синпин, провинция Шэньси). Происходил из знатного рода: его предком был генерал эпохи Воюющих царств Чжао Шэ из государства Чжао. Сыграл ключевую роль в объединении империи. В некоторых регионах (например, в Гуанси) после смерти его стали почитать как божество, связанное с усмирением волн.

[26] Даньфэнмэнь (кит. упр. 丹凤门, пиньинь Dānfèngmén) или Ворота Киноварного Феникса — главные, самые священные и монументальные парадные ворота императорского дворцового комплекса Дамин в столице Танской империи Чанъане. Подле ворот Даньфэнмэнь круглосуточно дежурили императорские курьеры и чиновники высших канцелярий. Именно здесь вывешивались для всеобщего обозрения копии высочайших манифестов. Из-за этого ушлые столичные писари и мошенники часто промышляли на площади перед воротами, торгуя фальшивыми бланками, подорожными грамотами и поддельными казенными печатями.

[27] Главный секретарь; чжаншуцзи (кит. упр. 掌书记, пиньинь zhǎngshūjì) — официальное название звания и должности в административно-военном аппарате пограничных провинций империи Тан. В российской академической синологии этот термин переводится как главный секретарь, начальник личной канцелярии или правитель дел при военном наместнике. Однако, согласно Танскому табелю о рангах, эта должность относилась к категории зависимого восьмого ранга низшего класса. Формально это было невысокое чиновничье звание (всего на одну ступень выше, чем у самого Ли Шаньдэ). Но, по сути, несмотря на скромный официальный ранг, на практике чжаншуцзи обладал колоссальным весом в провинциях. Он являлся главой личного секретариата и ближайшим доверенным лицом военного наместника (цзедуши).

[28] Даши (кит. упр. 大使, пиньинь dàshǐ) — дословно: уполномоченный посол, посланник. В китайской официальной традиции обращение к чиновникам исключало обращение по полному имени. Необходимо было обращаться строго по фамилии и званию (Ли-даши — уполномоченный посланник Ли).

[29] От переводчика: в оригинале Ма Боюн использует современный кантонский мем из гонконгских сериалов и фильмов — «Главное в жизни — не унывать» (кит. упр. 做人最重要的就是开心, пиньинь Zuò rén zuì zhòngyào de jiùshì kāixīn). В гонконгском кинематографе персонажи неизменно произносят её на кантонском (гуандунском) диалекте в любой драматической или стрессовой ситуации (например, когда у героя крадут деньги, рушится бизнес или случается трагедия), чтобы хоть как-то утешить собеседника. Автор умышленно заставляет танского чиновника выдать эту «чисто гуандунскую» фразу, подчеркивая местный колорит и южное происхождение секретаря, и вершину чиновничьего цинизма.

[30] Четырнадцатый год правления Кайюань — 726 г.

[31] Цинъюаньская курица (кит. упр. 清远鸡, пиньинь Qīngyuǎnjī) — знаменитая порода домашних кур из региона Линнань (уезд Цинъюань), отличающаяся мелким костяком, сочным мясом и чрезвычайной пугливостью и глупостью. В южном чиновничьем жаргоне Танской эпохи это выражение использовалось как презрительное ругательство в адрес трусливых, недалеких и не умеющих постоять за себя людей.

[32] Тайсуй или Великий предел/Звезда года (кит. упр. 太岁, пиньинь tàisuì) — грозное божество-планета (в европейской астр. традиции — Юпитер), которое определяет удачу или невзгоды человека в текущем году. «Тайсуй преградил путь» — устойчивое выражение, означающее период катастрофического невезения.

[33] 766 гуаней = 766 000 медных монет. Если переводить это в физический вес (одна танская монета весила около 4 граммов), то Ли Шаньдэ затребовал у купца примерно 3 тонны меди. Ли Шаньдэ, будучи чиновником 9-го ранга, получал «чистыми» около 10–12 гуаней в месяц. Сумма сделки — это его зарплата за 5–6 лет службы. Тот самый домик в Чанъани, который Ли Шаньдэ купил в ипотеку в первой главе, стоил 300 гуаней. То есть на затребованную сумму он мог бы купить две таких усадьбы. Хороший дорожный скакун стоил от 15 до 30 гуаней. На эти деньги Ли Шаньдэ мог снарядить целый отряд из 30–40 всадников.

[34] Денежный голод или дефицит наличных денег (кит. упр. 钱荒, пиньинь qiánhuāng) — хронический дефицит медной монеты в империи Тан в середине VIII века, вызванный сокращением добычи меди и массовым сокрытием наличности богатыми кланами. Из-за этого при крупных сделках расчеты часто производились «легкими товарами» — шелком, серебром или золотом.

[35] Цунхуа (кит. упр. 从化, пиньинь Cónghuà) — название уезда (ныне район города Гуанчжоу). В буквальном переводе означает «Следование преображению / цивилизации», что отражало политику Тан по ассимиляции южных племен.

[36] Горные племена (кит. упр. 峒獠, пиньинь dònglǎo) — исторический термин для некитайского населения труднодоступных горных районов Южного Китая. Иероглиф «дун» (峒) означал горную долину или пещеру, где проживали общины.

[37] Дун (кит. упр. 峒, пиньинь Dòng) — одно из этнических меньшинств Линнаня. В танских хрониках их часто описывали как искусных охотников и земледельцев, живших в труднодоступных горных долинах.

[38] Му (кит. упр. 亩, пиньинь mǔ) — традиционная единица измерения площади земли. В эпоху Тан 1 му составлял примерно 0,06 гектара (614 кв. метров). Таким образом, надел А-Тун в 30 му равнялся примерно 1,8 гектара.

[39] Владычица Шибэй (кит. упр. 石背娘娘, пиньинь Shíbèi Niángniáng) — божество-покровительница местности, почитание которой было широко распространено среди народов шэ и дун. Её имя буквально означает «Госпожа с каменной спиной». Она считалась хранительницей лесов, горных троп и, что особенно важно для сюжета, плодовых рощ. Крестьяне верили, что, если богиня разгневается, она может наслать на деревья вредителей, засуху или «украсть» вкус у плодов, сделав их кислыми.

[40] Чжуюй (кит. упр. 茱萸, пиньинь zhūyú) — в тексте Ма Боюн указывает семена кизила лекарственного (cornus officinalis) как острую приправу. В танскую эпоху это растение считалось мощным оберегом и лекарственным средством, однако в кулинарии для придания остроты чаще использовался его близкий родственник — сычуаньский перец (кит. упр. 花椒, пиньинь huājiāo). Вероятно, здесь имеет место литературное обобщение автора.

[41] Народы Байюэ (кит. упр. 百越, пиньинь bǎiyuè — «Сто Юэ») — собирательное название многочисленных некитайских племен, населявших южные территории империи Тан (Линнань). Считались северянами «варварами», обладающими странными кулинарными привычками и диким нравом.

[42] Мартовский багрянец (кит. упр. 三月红, пиньинь sānyuèhóng) — реальный раннеспелый сорт личи, выращиваемый в провинции Гуандун. Его плоды созревают в конце марта — начале апреля по лунному календарю. Обладают характерной кислинкой и крупной косточкой, из-за чего ценятся ниже поздних сортов.

[43] Искусство брачного покоя (кит. упр. 圆房之术, пиньинь yuánfáng zhīshù) — ироничный народный термин для процесса искусственного дозаривания фруктов. Бананы выделяют этилен, который ускоряет созревание находящихся рядом плодов. Ма Боюн использует этот термин, чтобы подчеркнуть культурную пропасть между прямолинейными аборигенами и чопорным столичным чиновником.

[44] Гуань и вэнь — денежные единицы империи Тан. 1 вэнь — это одна медная монета с квадратным отверстием. 1 гуань — это связка из 1000 таких монет.