Контент удален!

На южной окраине округа Цзяннань лежал уезд Даюй, прямо к югу от коего высился один из Пяти хребтов — одноимённый хребет Даюйлин. Для каждого, кто держал путь на север по почтовому тракту Мэйгуань, эти места были неизбежным перепутьем. Меж уездных земель громоздились крутые горы: отвесные скальные стены наглухо запирали проход с трёх сторон, оставляя лишь узкую, вытянутую озёрную низину, уходившую на восток к самому Цяньчжоу.

Купцы и караваны, сновавшие туда и обратно, вынуждены были продвигаться по самому дну горной теснины вдоль кромки воды. Почтовый тракт здесь делался узким, а угрюмые, поросшие дремучим лесом кручи с обеих сторон склонялись друг к другу столь близко, будто вознамерились в любую секунду обрушиться наземь, заслоняя собой добрую половину ясного неба. И лишь когда путник одолевал долгие тридцать ли и подбирался к местечку Наньань, взор его наконец обретал долгожданный простор, точно солнце, проглянувшее сквозь тучи после затяжного ливня. Оттого этот отрезок пути странствующие торговцы и иноземные купцы испокон веков именовали Дорогой Разверзнутых Небес.

Ли Шаньдэ вместе с конным отрядом летел вперёд без единой остановки. Они вихрем миновали Шаочжоу, промчались через заставу Мэйгуань и теперь во весь опор неслись по Дороге Разверзнутых Небес к городку Наньань. Там их загодя дожидалась вторая смена свежих скакунов, дабы после подмены, не теряя ни мгновения, ринуться дальше.

В окрестностях Дороги Разверзнутых Небес великое множество здешних мест несло в своём имени слово «кэн»[129] — провал. Были тут и Провал Жёлтой Горы, и Провал Дэн, и Провалы Хэлянь и Хуа. Объяснялось это ухабистым укладом здешней земли: то, что вздымалось ввысь, именовалось холмами, а то, что проваливалось — кэнами. Как бы ни понукала гонцов лютая спешка, на этом отрезке пути приходилось волей-неволей сбавлять шаг. Малейшая неосторожность, случайное падение коня или увечье — и вся их смертельная логистическая партия была бы проиграна в один миг.

В эту минуту отряд как раз пробирался сквозь теснину, именовавшуюся Провалом Тело, и всадники дружно осадили скакунов. Ли Шаньдэ в седле держался из рук вон плохо, а почтенный возраст лишь усугублял беду. После столь бешеной, изнурительной скачки наравне с бывалыми гонцами его чресла и оба бедра налились невыносимой, свинцовой болью. Однако, раз уж он давеча самолично произнес столь веские, гордые слова на прощание, ему оставалось лишь до крови кусать губы и терпеть, силясь отвлечь разум от страданий скрупулёзным подсчётом пройденных ли.

Занимаясь этой привычной математикой, Ли Шаньдэ внезапно услышал в вышине пронзительный свист, разительно походивший на крик горной обезьяны. В здешних дремучих чащобах порой водились дикие приматы, и в самом факте их присутствия не крылось ничего диковинного. Однако, стоило им продвинуться чуть дальше, как этот свист показался Шаньдэ смутно знакомым…

Точно такой же безумный, упоительный звук издал линьиский раб той хмельной ночью, когда они до дна осушили чаши с туземным вином. Да вот беда: отправляясь в путь из Гуанчжоу, он напрочь отказался брать линьисца с собой и оставил его на станции.

Ли Шаньдэ ещё не успел осознать эту нестыковку, как со стороны кручи донёсся оглушительный, яростный рёв, от коего, казалось, содрогнулась вся горная теснина.

Великий червь?![130]

Лица всадников мгновенно побелели. Танский люд, дабы благоговейно избегать упоминания личного имени Ли Юаня — деда нынешнего Государя, чьё имя содержало иероглиф «Ху»[131] — испокон веков именовал сего полосатого хищника не иначе как Великим червём. В дремучих лесах Пяти хребтов встретить Великого червя было делом обычным, однако чтобы свирепый зверь осмелился подобраться к самому казенному почтовому тракту — такое случалось на редкость редко.

Ли Шаньдэ от ужаса затрясся всем телом, поджилки у него заходили ходуном, но, к вящему счастью, сопровождавшие его гонцы оказались тёртыми, бывалыми купцами. Половина из них мгновенно выхватила из-за спин тяжёлые луки-мабэйгун[132] и принялась быстро натягивать тетиву. Остальные же лихорадочно защелкали огнивами и кремнями, извлекая из дорожных мешков сушёный верблюжий навоз, дабы запалить его. Великий червь отродясь не ведал верблюжьего племени и, почуяв столь диковинный, резкий и невиданный смрад, хищник, как правило, впадал в глубокое сомнение и предпочитал благоразумно отступить назад.

В ущелье на протяжении некоторого времени царила тишина, как вдруг из чащи стрелой метнулась тёмная тень, в несколько кувырков скатилась по склону и замерла у самого подножия. Следом за ней из дремучего леса, взрывая лапами сухую хвою, вырвался огромный полосатый хищник.

Ли Шаньдэ вгляделся в беглеца и потрясённо вскрикнул: этой тенью и впрямь оказался его линьиский раб! Куда только девалась его придурковатость да неуклюжесть — раб двигался с феноменальной, невероятной лёгкостью, словно ловкий горный гиббон.

Вот только Ли Шаньдэ никак не мог взять в толк, отчего линьисец вместо того, чтобы петлять среди вековых стволов, упрямо рвался на самое дно голого ущелья. Здесь не было высоких деревьев, на которые можно было бы взлететь одним махом, не росло и густого кустарника, способного укрыть беглеца. Зато «Великий червь» на этой ровной полосе земли мог вовсю распустить свои четыре когтистые лапы и нестись во весь опор. Зря всадники Ли Шаньдэ запалили навоз — раб шёл наперерез.

Видя, что линьисец вот-вот сгинет в зубах хищника, Ли Шаньдэ отчаянно закричал гонцам:

— Уважаемые, умоляю, спасите его! С меня каждому по одному гуаню на вино!

По всем канонам, вступать в смертельную схватку с Великим червем было делом безумным: отряд терял драгоценное время, да и риск был велик. Если кони испугаются хищника, понесут и опрокинут драгоценные чаны со стволами личи, вся их экспедиция полетит к чёрту. Но Ли Шаньдэ не мог бросить человека на растерзание. Обречённо вздохнув, он решил раскошелиться из собственного кармана, рассудив, что в крайнем случае старый Су Лян запишет эти несколько гуаней в его бесконечный долговой список.

Услышав о щедрой награде, всадники быстро спешились и, сжимая в руках луки-мабэйгун, короткие ножи и дымящийся верблюжий навоз, двинулись наперерез зверю. Они загодя приготовились к кровавой драке, однако здешний южно-китайский тигр отродясь не ведал верблюжьего племени. Едва до его ноздрей долетел невиданный, удушливый смрад, полосатый хищник без лишних раздумий круто развернулся и со всех ног припустил обратно в джунгли.

Ли Шаньдэ спустился с кобылы и поспешил к рабу. Тот пластом лежал на земле — всё его тело сотрясала крупная, бурная дрожь, а из уголков рта непрерывно хлестала тёмная кровь. Чиновник решил, что несчастного потрепал тигр, и поспешно приподнял его, собираясь кликнуть людей со снадобьями, как вдруг линьисец хрипло выдохнул:

— Не надо… Бегите… Уходите отсюда скорее, сзади погоня!

На сей раз его ханьское наречие звучало безупречно и чисто.

— Погоня?

Ли Шаньдэ окончательно растерялся. Он всего лишь везёт проклятые личи, откуда здесь взяться погоне?

Раб тяжело, прерывисто дышал, и лишь с большим трудом, захлебываясь словами, сумел разложить перед ним зловещий чиновничий умысел Чжао Синьнина. Только в это мгновение Ли Шаньдэ со всей отчётливостью осознал, что вся его логистическая суета в Линнане обернулась для него смертным приговором.

Ли Шаньдэ в ярости разразился площадной руганью:

— Да этот Хэ Люйгуан — целый военный наместник пяти провинций! И надо же — опустился до расправы над мелким чинушей девятого ранга! Да у него благородства и великодушия меньше, чем у меня в прыще на заднице!

Поглядев на раба, он, к собственному удивлению, не ощутил к нему слепого гнева за шпионаж. Тот изначально был казённой вещью секретаря Чжао, шпионил по приказу и лишь исполнял свой рабский долг. А вот то, что сам Шаньдэ шёл по дорогам без единой оглядки, уповая на людскую добродетель — это было его собственной, непростительной глупостью.

Вот только… Коли этот линьисец честно исполнил свой долг и выдал тайну управе, с какой стати он теперь примчался сюда, рискуя жизнью?

Линьиский раб с трудом сглотнул кровь и горько усмехнулся:

— Выдать твой сговор с купцом секретарю — то был мой долг перед старым хозяином. Но прибежать сюда сквозь чащу и предупредить тебя — это мой долг чести, дабы отплатить господину за его великую милость.

— За милость?

Ли Шаньдэ захлопал глазами. Он хоть и не лютовал с рабом, но и никакой особой благосклонности к нему отродясь не проявлял.

— В ту ночь вы поднесли мне чашу вина…

Линьисец глухо покашлял, и эта судорога, видать, окончательно задела лёгкие — взор его начал затуманиваться и гаснуть.

— Кабы господин посланник знал… В детстве я бродяжничал и побирался в Линьи, отродясь не ведая отца с матерью. Потом меня выкрали, привезли в Гуанчжоу и продали в управу казенным рабом — приглядывать за павлинами. С тех пор как я себя помню, хозяева меня только безжалостно били, лаяли да мешали с грязью. Все они держали меня за говорящую бесправную скотину, и со временем… со временем я и сам поверил, что я тварь безродная… кхе-кхе.

Ли Шаньдэ видел, как лицо раба стремительно сереет, наливаясь смертной бледностью, и торопливо взмолился, дабы тот умолк. Однако линьисец, превозмогая угасающие силы, упрямо цеплялся за жизнь, и голос его зазвучал даже чуточку громче:

— Но та чаша вина, которым вы меня угостили… Господин Ли, то был первый раз во всей моей жизни, когда кто-то поднёс мне чашу уважения. И первый раз, когда меня сочли за человека! О, как же сладко оно пилось…

Он облизал пересохшие, потрескавшиеся губы, и на измождённом лице на миг проступило подобие блаженно-тихой улыбки.

— Я крепко запомнил ваши слова: «Какая между нами разница? Мы все здесь добрые друзья». И коли мы друзья… я обязан был исполнить свой долг чести пред другом…

Ли Шаньдэ безмолвно застыл, не в силах вымолвить ни слова. Лишь теперь в его памяти со всей отчётливостью воскрес тот миг, когда раб, осушив пиалу, издал пронзительный, дикий свист к небесам. Тогда Шаньдэ ещё втайне посмеивался над туземцем, дивясь: неужто настойка А-Тун и впрямь столь хороша? Оказалось, за тем свистом крылась совсем иная, сокрушительная бездна.

— Да ведь то были обыкновенные пьяные речи, а ты поверил…

— Пущай пьяные речи, пущай… Зато в этой ничтожной жизни хоть одна живая душа сподобилась сказать мне этакие слова… — пробормотал линьисец. — Сперва я честно донёс хозяину о твоём сговоре с купцом, но затем втайне подслушал, как они сговариваются выслать верных гвардейцев, чтобы пустить тебе кровь в пути. Оттого я и рванул со всех ног из города, дыбы успеть предупредить тебя о беде.

— И ты… ты весь этот путь проделал на своих двоих?!

Ли Шаньдэ отказывался верить собственным ушам. Этот человек бежал босиком сквозь глухую чащу, и скорость его на кручах Пяти хребтов превзошла бег летящих почтовых коней!

— Пробираться сквозь кручи да лесные теснины для линьисца — дело привычное, — выдохнул раб. — Вот только не ожидал, что по мою душу явится Великий червь. И уж совсем не думал, господин… что ты прикажешь отряду осадить коней и бросишься вызволять меня из зубов хищника…

На этих словах его грудь вновь содрогнулась от удушливого кашля, и с посиневших губ густо повалила багровая кровавая пена. Один из бывалых конников поспешно подошёл, осмотрел раненого и угрюмо покачал головой: беглец попросту вдребезги разорвал и сжёг свои лёгкие в этой бешеной скачке. Фитиль его жизни догорел до самого конца, и спасения тут не было. Ли Шаньдэ в отчаянии терзал ладони, не зная, как облегчить его муки.

Линьиский раб вытаращил гаснущие глаза:

— В этом рождении судьба уготовила мне долю бесправной скотины, и лишь благодаря вашей милости меня единожды уважили как человека. Надеюсь, что твое благословение поможет мне в грядущем круге сансары возродиться подлинным человеком… Это стоило каждой капли крови, стоило…

Вдруг он из последних сил приподнял голову и, прильнув к самому уху Ли Шаньдэ, торопливо выдохнул несколько коротких фраз.

Ли Шаньдэ потрясённо вскинулся, испуганно замахав руками:

— Да как же так?! Как можно идти на подобное?! Это невозможно!

Но когда он вновь склонился над рабом, тот уже затих навсегда. На его покрытом каплями пота, смертельно усталом лице всё ещё покоилась едва заметная, безмятежная улыбка.

                                                                                                                * * *

Начальник охраны наместника Хэ сделал едва уловимый знак рукой девяти своим бойцам. Лихо отстегнув тяжелые деревянные ножны, он бесшумно опустил их на землю, оставив в кулаке лишь обнажённый короткий железный палаш. Медные кольца на портупее и ножнах при малейшем движении могли звякнуть и выдать их приближение спящему лагерю.

В пятидесяти шагах впереди, укрытый редким молодым кустарником, тускло мерцал небольшой костёр, чей огонёк в кромешной ночной тьме казался вызывающе ярким. От кострища не доносилось ни единого звука — должно быть, казенные гонцы после долгих дней непрерывной скачки выбились из сил и спали мертвецким сном.

Впрочем, для гвардейцев это не имело ровным счётом никакого значения — подноготную своей добычи они выведали досконально. С самого мгновения, как караван снялся с места в Цунхуа, они неотступно следовали за конным отрядом с личи, держась на почтительном расстоянии в двадцать ли. Повинуясь воле секретаря Чжао, они начали мало-помалу пришпоривать коней лишь после того, как вошли в Дорогу Разверзнутых Небес на землях округа Цзяннань. И вот в сумерках они наконец нагнали цель, едва та достигла Провала Тело.

Начальник охраны не принадлежал к числу опрометчивых храбрецов. Дабы замысел его увенчался полным, безупречным успехом, он умышленно выждал, пока беглецы устроится на ночлег, и лишь тогда повёл людей на штурм — из такой западни живым не уходил никто.

Едва между ними и лагерем осталось жалких пятнадцать шагов, из уст начальника вырвался короткий, резкий свист. В лесной чаще с треском ломаемых сучьев отозвались девять его отборных бойцов, разом ворвавшись в очерченный пламенем круг.

Однако к их величайшему изумлению у кострища не оказалось ни единой души. Точнее сказать, там всё же был один человек. Смуглый, чернокожий туземец — тот самый линьиский раб, что полулежал, привалившись спиной к древесному стволу. Он был мёртв.

Облик покойника внушал противоестественный ужас. На запястьях обеих рук и на лодыжках ног коротким лезвием были аккуратно вспороты вены — четыре струйки густой, тёмной крови непрерывно сочились наружу, дочерна пропитав землю под его телом. Судя по тому, как кровь уже успела подёрнуться коркой, раб испустил дух приличный срок назад, и в ночном воздухе доселе витал едва уловимый, солоноватый дух свежей плоти.

«Да ведь это же казенный раб из усадьбы нашего главнокомандующего Хэ! С какой стати он очутился в этой теснине? Зачем его зарезали? И куда подевались остальные?» — в голове у начальника охраны один за другим вспыхивали зловещие вопросы.

Он ещё раз окинул взором пустую стоянку, но, не приметив более ничего подозрительного, властно взмахнул рукой, веля бойцам возвращаться к коням и продолжать погоню. Уклад земли на Дороге Разверзнутых Небес был таков, что иного пути из теснины попросту не существовало. Даже если этот Ли Шаньдэ умышленно бросил здесь мертвеца, дабы запутать след, а сам бросился наутёк — поимка его оставалась лишь вопросом времени.

Однако меж густого запаха крови в воздухе плавал ещё один, до боли знакомый аромат. Начальник охраны, хмурясь, уже шагал прочь от костра, как вдруг разум его пронзила страшная догадка: да ведь это же удушливый смрад верблюжьего навоза, коим отгоняют Великих червей!

В ту же секунду волосы на его затылке испуганно встали дыбом, а сердце сковал животный ужас. Начальник охраны лихорадочно крутанул головой и в пляшущих отсветах пламени уставился прямо на покрытую полосатым узором звериную морду с чётким клеймом иероглифа «Ван»[133] на лбу. Исполинская тварь как раз раскрывала свою кровавую, усеянную клыками пасть…

                                                                                                                    * * *

…Там, далеко вверху, на вершине крутого холма, Ли Шаньдэ сквозь ночную темень наблюдал, как у брошенного лагеря мечутся испуганные тени, а до ушей его донеслись едва различимые, полные муки предсмертные вопли. Он поспешно сложил ладони в молитвенном жесте, торопливо прошептал несколько коротких славословий Будде Амитабхе и лишь после этого повел своих всадников дальше в ночную глушь.

Линьиский раб перед самым исходом своей жизни успел умолить Ли Шаньдэ дотащить его хладное тело до лесной опушки, запалить яркий костёр и, пока кровь в жилах ещё не остыла и сохраняла тепло, вскрыть ему вены на руках и ногах. Тигр — хищник злопамятный и свирепый. Тот Великий червь, что средь бела дня совершил налёт на их караван, всенепременно должен был красться следом по их пятам, выжидая добычу. Почуяв густой и тёплый дух свежей крови, зверь ни за что бы не прошёл мимо.

Сперва Ли Шаньдэ приказал обсыпать весь лагерь плотным кольцом верблюжьего навоза, а едва его математический ум подсказал, что убийцы из управы подобрались вплотную, велел споро собрать остатки сухого помёта в мешки и без оглядки покинуть стоянку.

Лишившись сдерживающего, пугающего смрада, свирепая лесная тварь мгновенно ринулась на свет костра, вознамерившись наконец сожрать ту самую ускользнувшую от неё днем добычу.

Что же до того, кто выйдет победителем в яростной схватке между десятком гвардейцев-ябин и матерым Великим червем, — до этого вопроса Ли Шаньдэ не было ровным счётом никакого дела. Он лишь молча запечатлел в памяти то место, где оставил линьисца, надеясь в будущем вернуться в сии ущелья и разыскать хотя бы прах да уцелевшие кости, после чего пониже пригнулся к луке седла и уверенно двинулся дальше.

Оставив это кровавое приключение позади, конный отряд вновь поймал свой бешеный, летящий ритм, и кони исступленно понеслись по почтовому тракту. Ли Шаньдэ, однако, к исходу третьего дня отстал от группы. Его старое, изнурённое канцелярией тело попросту не могло выносить столь нещадных истязаний. Скачи он так и дальше — и сам бы замертво свалился на дорогу куда раньше проклятых личи.

К великому счастью, все дороги и очерёдность подмен на сей раз были выверены досконально, а всадники снабжены подробными и точными наставлениями. Ли Шаньдэ мог теперь не спеша продвигаться следом, проверяя путевые ведомости и отметки, что оставляли гонцы на почтовых станциях.

Готовя это третье испытание, Ли Шаньдэ, опираясь на горький опыт первых двух заездов, внёс тонкие, математические правки в сам маршрут. Из начальной точки отряд, как и прежде, шёл через горный перевал Мэйгуань, однако по достижении округа Цзичжоу всадники более не устремлялись на север к Фучжоу и Хунчжоу, а резко забирали к северо-западу, пробиваясь прямиком к Таньчжоу, чтобы там переключиться на тракт Сицзин. Подобный маневр позволял не только обойти коварные, иссечённые речными протоками топи между Таньчжоу и Хэнчжоу, но и выгадать по сравнению с прежней дорогой добрых четыре-пять сотен ли пути.

Отряд должен был вихрем пролететь сквозь уезд Чанцзян к северо-западу от Таньчжоу, там спешиться, пересесть на речные суда и по руслу реки Милуоцзян ворваться в великое озеро Дунтин, чтобы с ходу переправиться через саму Янцзы. Одолев водную преграду, лодки устремлялись по течению рек Ханьшуй, Сянхэ и Даньхэ, пробиваясь к самому Шанчжоу. На всём этом протяжённом пути не встречалось ни коварных порогов, ни зловещих узких ущелий. Имей ты в распоряжении достаточно сильных гребцов — и суда могли лететь вперёд день и ночь напролёт до самой финальной пристани в Шанчжоу. Там гонцы вновь прыгали в седла и по тракту Шанчжоу единым духом влетали в столичный округ Гуаньчжун. А стоило миновать Ланьтянь — и священный мост Бацяо у ворот Чанъаня вставал прямо перед глазами.

Этот сухопутный и водный путь в общей сложности насчитывал 4 600 ли; он искусно обходил бездонные топи, встречные течения, гибельные рифы, теснины и глухие горные кручи, вобрав в себя, можно сказать, сокровенную суть всех прежних четырех маршрутов. Ли Шаньдэ, пока вычислял эту математическую траекторию, едва дочиста не лишился зрения над свитками. Но ныне он свято верил: если только не владеть искусством полёта по облакам, более скорой и надёжной дороги во всей Поднебесной сыскать было невозможно.

Двадцать первого числа четвертого лунного месяца Ли Шаньдэ в одиночку, ведя коня под уздцы, добрался до уезда Чжанмэнь округа Цзичжоу. Там, под убогой кровлей глухой почтовой станции, его наконец настигли вести с передовой его логистического фронта.

Срубленные ветви личи во всех пяти земляных чанах, начиная с четвертого дня пути, принялись один за другим увядать; дольше всех — целых семь суток — продержался лишь один, самый крепкий ствол. Однако гонцы строго следовали загодя расписанному плану: едва заметив, что древесина усыхает, они немедля срезали плоды с побегов и переключались на прежний метод — обмывали ягоды в соленой воде да укладывали в двойные кувшины, упрямо несясь дальше.

Прежние испытания со всей математической точностью доказали: сорванный плод личи может протянуть от силы пять дней, но если говорить о подлинной свежести — и вовсе четыре дня. Стало быть, соединив воедино «метод живых ветвей в земляных чанах» и «способ соленого омывания с изоляцией от влаги», они выгадали для своей партии колоссальные одиннадцать суток времени!

Исход великого эксперимента с пугающей, сверхъестественной точностью совпал с этими чиновничьими расчетами. Самый летящий, самый стремительный конный отряд на одиннадцатый день после старта ворвался в устье Даньцзян, и лишь на подступах к тракту Шанчжоу гонцы с горьким вздохом обнаружили, что личи окончательно изменили вкус.

Получив эту путевую ведомость, Ли Шаньдэ не только не впал в уныние, но, напротив, преисполнился великой радости. То, что при нынешних силах плодам ни за что не добраться до ворот Чанъаня в первозданной свежести, загодя входило в его строгие математические расчеты.

Одинокий, забитый мелкими ведомствами посланник по определению скован в средствах. На всём протяжении своего протяжённого пути он умудрился учредить лишь около пятнадцати подменных пунктов. Выходило, что всадники и речные суда меняли коней и гребцов в среднем лишь раз в триста ли. Если судить по законам конного транзита, доброму скакуну через каждые тридцать ли надобно дать испить воды, через каждые шестьдесят ли — поднести корму, а стало быть, на отрезке в триста ли гонцам приходилось делать не менее десяти вынужденных остановок. Всякая такая заминка сжирала без малого по два кэ.[134]

Иными словами, на каждые триста ли пути добрых два с половиной шичэня[135] тратились исключительно на роздых и казенную суету. И это без учёта того, что едва конь одолевал первую сотню ли, скорость его бега начинала стремительно, неудержимо угасать.

К тому же, все его всадники были обыкновенными простолюдинами. И пусть в руках они сжимали проездные грамоты за подписью уполномоченного посланника, при прохождении досмотра на заставах и речных переправах стражники всё равно мурыжили их изрядно, тратя драгоценное время.

Все эти роковые, связывающие скорость путы Ли Шаньдэ изменить был не в силах.

Но императорский двор мог.

Если бы к делу подключилось само Управление Верховного Канцлера,[136] оно одним махом привело бы в движение скрытую, грозную мощь всех казенных почтовых станций империи вдоль тракта. Достаточно было увеличить частоту подмен, чтобы каждый конь летел исключительно на пределе сил, выдавая полную скорость. Более того, транзит личи не затрагивал казенных тайн, и не было никакой нужды, чтобы один гонец волочился от начала до самого конца. Гонцы могли сменять друг друга на перегонах, точно в эстафете! Имея на руках высочайшие подорожные грамоты, отряд, в теории, мог нестись день и ночь напролёт без единого продыху.

Той же ночью Ли Шаньдэ с головой ушёл в скрупулёзные логистические вычисления. Коли простые купеческие гонцы умудрились на одиннадцатый день ворваться в устье Даньцзян, то при почти безграничной мобилизационной мощи государства, соединённой с его «методом живых стволов» и выверенным маршрутом, скорость пересылки неизбежно совершит скачок на добрые три трети. На одиннадцатые сутки отряд доставки всенепременно встанет у ворот Чанъаня! И в то мгновение плоды личи как раз замрут на тонкой, зыбкой грани между утратой аромата и порчей вкуса.

Нет, всё не так! Сию схему можно отполировать ещё тоньше!

Доселе он краем уха слышал от бывалых людей, что личи можно укутывать в сухую бамбуковую шелуху — и этот способ давал недурные результаты. Если едва живая ветвь начнёт усыхать, надобно немедля срезать плоды, уложить их внутрь полых коленцев бамбука, а уж затем прятать в двойные кувшины — так свежесть сохранится куда лучше.

Обожди, есть ещё один козырь в рукаве!

Он долгие годы прослужил чиновником в Отделе Высочайших рощ, и в его ведении находился казенный ледник. Каждую зиму Ли Шаньдэ сгонял батраков на реку Вэйхэ колоть лёд. Всякая глыба составляла в ширину ровные три чи, а в толщину — один чи и пять цуней; всего заготовляли ровно тысячу таких ледяных брусков, наглухо запирая их в глубоких подземных погребах. А едва наступал летний зной, этот лёд извлекали для нужд Внутреннего Двора и высших столичных приказов.

И подобный уклад существовал не в одном лишь Чанъане. По всей Великой Тан каждый уезд и округ, где в зимние поры реки сковывали заморозки, располагал собственными казенными запасами льда.

Всей Поднебесной ведомо: самый верный, безупречный способ сберечь свежесть плода — обложить его чистым льдом. Увы, тропический Линнань исходил удушливой жарой, и льда там отродясь не видели, отчего Ли Шаньдэ и приходилось изощряться, заливая прохладную ключевую воду в наружные чаны. Да и приграничные уезды по пути ни за что бы не открыли ворота своих казенных ледников ради прихоти безродного писаря.

Но стоило Императорскому Двору официально взять государственную перевозку под своё крыло, как обстановка менялась разительно. Местным наместникам оставалось лишь безропотно склонить голову перед высочайшим указом. Едва отряд перемахнёт через Янцзы, гонцы смогут беспрепятственно потрошить глубокие ледники округа Цзянлин, обкладывая кувшины настоящим льдом!

При таком безумном, грандиозном раскладе личи ворвутся в Чанъань, замерев на самой первой стадии — между изменением цвета кожицы и порчей аромата. Плоды останутся подлинно, безупречно свежими!

Вот только одних пылких мыслей да догадок для такого дела было мало. Если спускаться к земному исполнению, эта логистика связывала воедино короткие перегоны и снабжение более чем двадцати округов и уездов. Откуда брать лёд? Кто станет встречать отряд? Как уберечь ледяные глыбы на станциях от преждевременного таяния и совпадёт ли скорость их иссушения со скоростью бешеного бега коней? Если не выверить все эти математические тонкости загодя — в решающий миг они сокрушительно опоздают…

Потоки вдохновения хлынули неудержимой волной, и волосяная кисть без устали выводила знак за знаком. Ли Шаньдэ погрузился в то дивное, сакральное состояние, которое даосы именуют «вхождением в пустоту и покой», когда весь его прежний чиновничий опыт и многолетние знания слились воедино, превратившись в полноводную, ревущую и сокрушающую любые преграды реку. В эту секунду он более не был одиноким безродным писарем. Казалось, великие математики древности — Чэнь-цзы, Лю Хуэй, Цзу Чунчжи и Цзу Гэн[137] — в это самое мгновение вселились своими душами в его бренную плоть.

Глаза Ли Шаньдэ налились густой сетью кровавых прожилок, однако он не ощущал ни ничтожной крохи изнурения. Чиновник готов был едва ли не расколоть собственный череп, дабы единым махом выплеснуть весь свой кипящий разум и отпечатать его живыми мыслями прямо на свитках пергамента.

Когда Ли Шаньдэ вывел последнюю строчку сухих цифр, ночную тишь уже сковал час Третьей стражи — полуночный час Двойной Крысы. Фитиль у свечи приходилось подрезать вновь и вновь. Весь свиток был плотно, без единого просвета усыпан рядами безупречного, мелкого как мушиное крыло каллиграфического письма, от которого у любого непосвящённого человека мгновенно пошла бы кругом голова. Он бережно подул на сочные, едва подсохшие чернила и, пробежав глазами весь грандиозный труд от начала до самого конца, ощутил, как в груди его бурно и торжествующе заклокотало сердце.

Разработанный им метод государственной перевозки свежих личи связывал воедино природные пути, почтовую эстафету, снабжение округов и, что самое главное, — казенные деньги и амбарные ведомости. Внутренние тонкости и хитросплетения этого плана были густы, точно шерсть на хребтебыка, и ни один столичный невежда-чинуша не смог бы даже вообразить себе весь масштаб этой логистической махины.

Здесь было учтено всё: от посекундного расписания казенных станций и оснащения подвод до строгого перерасчёта веса груза к пройденным ли и, наконец, — до вычисления путевых расходов на каждую отдельную ягоду, летящую к воротам Чанъаня. Буквально всякое звено в этой цепи должно было быть выверено с пугающей, безупречной дотошностью. Вся схема напоминала зыбкую паутину: потяни за одну ниточку — и нарушится всё, а малейший просчёт в расчётах неминуемо обернулся бы тем, что плоды сгнили бы на дорогах, так и не добравшись до столицы.

Сжимая в руках эту бесценную, исписанную убористым почерком тетрадь, Ли Шаньдэ невольно перенёсся мыслями в былые годы, вспомнив монументальный триумф Пэй Яоцина, сотворившего великое чудо у речного устья.

В двадцать второй год под девизом Кайюань[138] Пэй Яоцин, облечённый званием Верховного посланника по перевозкам земель Цзянхуай и Хэнань, прибыл к устью реки. Первым делом он приказал прорубить восемнадцать ли судоходного канала, дабы раз и навсегда обойти зловещие Трехгорные пороги. Вслед за тем у самого речного русла он заложил великие государственные амбары — Хэинь, Бая, Цзицзинь и Яньтань, связав их в единую неразрывную цепь с исполинскими столичными хранилищами Ханьцзя и Тайюань. Это деяние положило начало великому «методу поэтапной перевозки». За три неполных года Пэй Яоцин сумел беспрепятственно переправить в Чанъань семь миллионов ху[139] зерна, выгадав для казны баснословные триста тысяч гуаней путевых расходов! С тех самых пор закрома столицы ломились от изобилия, и Сыну Неба более не приходилось вместе со всем двором то и дело сниматься с места и унизительно кочевать[140] в Восточную столицу Лоян ради прокорма.

В те далёкие годы молодой Ли Шаньдэ тоже был призван под знамена Пэй Яоцина: он сидел в его походном штабе, изнывая над скрупулёзным перерасчётом ведомостей, и своими глазами видел суровое, величественное изящество, с каким Верховный посланник управлял всей этой логистической стихией. Ли Шаньдэ до самой глубины души был убеждён, что в сравнении с пустомелями-стихоплетами, которых было без счета при дворе, именно такие мужи, наделённые точным математическим умом, и являются подлинными столпами государства. И пусть доставка проклятых ягод личи — занятие мелкое, ничтожное по сравнению с великой перевозкой казенного хлеба Поднебесной, однако то, что он ныне сумел ухватиться за след великих предков и хоть краем глаза прикоснуться к их гению, преисполняло его седое сердце чистой, гордой чиновничьей ухмылкой.

Едва эта мысль оформилась в его разуме, Ли Шаньдэ резко поднялся и настежь распахнул деревянные створки окна. Свежий ночной ветер хлынул в комнату, в один миг выметая из убогой коморки удушливый, чадный смрад масляных светильников. Узел отчаяния у него в груди окончательно растаял, и чиновник, задрав голову, разразился громогласным, безудержным хохотом.

Прямо под окном его покоев на почтовой станции раскинулся тихий пруд. Здешние лягушки, внезапно перепугавшись этого дикого стариковского ликования, дружно и оглушительно заквакали на всю округу. Переполох поднялся знатный: перепуганный смотритель станции и проезжие купцы в панике повскакали со своих кушеток, решив, будто на округ обрушилось великое землетрясение, и ещё долго с криками метались по двору, наводя сущую суматоху.

Ныне на его математической карте более не оставалось ни единой инженерной преграды. Единственным грозным врагом, что упрямо высился впереди, оставалось Время.

Празднество в честь дня рождения Благородной супруги Ян было назначено строго на первое число шестого лунного месяца. Путь личи от Линнаня до Чанъаня по его новой схеме занимал ровно одиннадцать суток. Стало быть, самый крайний срок, когда отряд обязан был сняться с места в Цунхуа и лететь на север, выпадал на девятнадцатое число пятого лунного месяца. Это был крайний срок, нарушить который не имел права никто в Поднебесной.

Сегодня же на календаре шло лишь двадцать первое число четвертого лунного месяца. Выходило, что на всё про всё — дабы пробиться к столичным министерствам, убедить высокомерных сановников двора и намертво связать воедино логистику двадцати округов — у Ли Шаньдэ оставалось ничтожно мало времени. Меньше тридцати стремительно угасающих дней!

Едва эта цифра вспыхнула в его разуме, Ли Шаньдэ более не мог усидеть на месте ни единой минуты. Кровь в его жилах бурлила от запредельного возбуждения, а сон напрочь покинул его седую голову. Недолго думая, он зычно кликнул хмурого, сонного и злого смотрителя станции, приказал немедля оседлать лучшего скакуна и под покровом глубокой ночи торопливо рванул по почтовому тракту прямиком на Чанъань!

В этот раз он уже не заботился ни о своих ногах, ни о заднице: хлестнув коня, он помчался во весь опор. Его старые кости неслись так быстро, словно он сам был тем самым грузом личи, и казалось, он вознамерился без остатка сжечь сам фитиль своей жизни.

К исходу двадцать второго дня четвёртого лунного месяца, в зыбкий предрассветный час, Ли Шаньдэ, окончательно выбившись из сил, уже безвольно обнимал шею коня и дремал в седле, как вдруг резкий порыв свежего ветра коснулся его лица.

Этот ветер был свежим и мягким, в нем чувствовался аромат ивовых листьев, запах влажной земли после дождя и едва уловимая аппетитная и слегка отдающая бараньим жиром струйка свежевыпеченного мучного теста — этот запах мгновенно привел Ли Шаньдэ в чувство. В Линнане было всё, кроме пшеничной муки, и за время пребывания там он не раз со слезами на глазах грезил во сне, как набивает рот хрустящими лепешками, сладкими витыми хлебцами, паровыми булочками и сочной лапшой…

Ли Шаньдэ медленно разлепил веки и застыл в оцепенении. Там, в туманной дали, величественной громадой проступили очертания древней, зеленовато-жёлтой глинобитной стены.

Омытая первыми лучами утренней зари, верхняя кромка великого города вспыхнула тонкой, искрящейся золотой каймой, будто невидимый небесный литейщик щедрой рукой проливал на зубцы стен потоки кипящего золота. Время шло, и сусальный блеск мало-помалу окутывал всю исполинскую кладку, чётко прорисовывая величественный силуэт крепостных башен. Вся великая столица в эту секунду обратилась в монументальный, изящно сработанный золотой сосуд, засиявший вечным, нетленным величием империи.

Покрытый дорожной пылью, едва держась в седле, он наконец вернулся в свой город.

Под звуки утренних барабанов с грохотом распахнулись восточные ворота Чуньмин, словно ленивый просыпающийся великан, шумно раскрывший рот в зевке. Сжимая в кулаке высочайший указ, Ли Шаньдэ без церемоний растолкал толпившийся у заставы простонародный люд и одним махом влетел на коне прямо в узкую щель между тяжело расходящимися створками ворот.

Каждую улицу и переулок столицы он знал как свои пять пальцев, а потому погнал скакуна прямиком к родному порогу. Та усадьба в квартале Гуйи, ради которой он влез в долги, стояла пустой — супруга с дочуркой пока ещё не успели перевезти пожитки и временно ютились в арендованном доме в квартале Чаншоу.

Едва он переступил порог дома, как взору его предстал родной очаг: жена хлопотала у жаровни, готовя утреннюю снедь, а дочурка лежала на земляном полу, увлечённо забавляясь деревянной игрушкой-ветряком. Увидев, как Ли Шаньдэ внезапно вырос на пороге, обе они застыли в немом изумлении, который вмиг сменилось бурной, искренней радостью. Малышка повисла у него на шее, без умолку выкрикивая: «Папа! Папа!».

Понежившись немного с дочерью, Ли Шаньдэ без сил опустился на скамью прямо у дымящейся печи и, напрочь позабыв о приличиях и не боясь обжечь пальцы, запустил руку в котел. Схватив пышущую жаром лепёшку, он жадно швырнул её в рот.

Его супруга владела одним тайным, изысканным кулинарным секретом: в сочный бараний фарш для начинки она всегда щедрой рукой подмешивала рубленый сельдерей с имбирной кашицей и сдабривала всё это доброй ложкой гвоздичного порошка, отчего вкус у столичного пирога выходил непередаваемо свежим и хлёстким.

Ли Шаньдэ ел с неистовством изголодавшегося зверя, в один присест умяв шесть штук подряд, и лишь тогда ощутил, как его растрясённые и едва не растерзанные в бешеной скачке три души и семь душ-по[141] наконец-то в полном составе вернулись на свои законные места.

Жена негромко поведала, что за время его отсутствия в дом дважды заявлялись бритоголовые монахи из обители Чжаофусы. Они воровато озирались по сторонам да со всеми ухищрениями выпытывали у домочадцев, куда именно запропастился посланник.

Ли Шаньдэ лишь презрительно хмыкнул под нос. Должно быть, до ушей монастырских ростовщиков тоже долетели казенные слухи, и те, решив, будто мелкий чинуша неизбежно сложит голову на этой смертельной каторге, вознамерились загодя прибрать к рукам залог, дабы уберечь свой «священный» кредит из амбаров Сянцзи от сокрушительных убытков.

Да вот беда — платить Ли Шаньдэ сейчас было по-прежнему нечем. Все баснословные вливания и инвестиции Су Ляна до последней монеты ушли на обустройство подменных станций проведение транспортных испытаний. Сам Ли Шаньдэ не оставил себе ни единого вэня, а те ничтожные крохи излишков, что ему удалось сэкономить, он до последнего гроша раздал в награду тем самым отважным гонцам, которые в Провале Тело вырвали из зубов Великого червя его линьиского раба.

Впрочем, ныне всё это не имело ровным счётом никакого значения. После сегодняшнего дня всё должно измениться.

Покончив с утренней трапезой, Ли Шаньдэ облачился в чистый, парадный чиновничий халат для явки ко двору, аккуратно свернул свиток с выверенным «Методом государственной перевозки свежих личи» в докладную записку и, высоко задрав голову, чеканя размашистый шаг, вышел за ворота, держа путь прямиком к монументальным стенам Императорского города.

Хань Чэн к этому раннему часу ещё не успел явиться на службу в Управление судами, что же до Ду Фу — то его чин офицера при штабе кавалерии был чистейшим синекурой, номинальным званием ради казенного пайка, так что застать поэта на рабочем месте в приказах было делом умозрительным. Ли Шаньдэ оставалось лишь набросать для Хань Чэна короткую записку-уведомление, после чего он, глубоко вдохнув, решительно направил свои стоптанные чиновничьи сапоги в палаты Ведомства финансов.

Он разработал невероятно быстрый способ транспортировки, единственным недостатком которого была баснословная стоимость. Доставка двух кувшинов личи из Линнаня в Чанъань обходилась примерно в семьсот связок вэней. И это была лишь минимальная ставка: неважно, везешь ты одну ягоду или два кувшина, цена оставалась неизменной. В двух кувшинах помещалось около сорока плодов, так что в среднем один личи стоил семнадцать с половиной тысяч вэней. Для сравнения: на Западном рынке трехлетнего породистого персидского верблюда можно было купить дешевле, чем за пятнадцать тысяч!

Хуже того, эти расходы невозможно было распределить. Когда Пэй Яоцин в былые годы возводил амбары у речного устья и прорубал обводной канал, затраты тоже потрясали воображение, однако после завершения строек эти вложения окупались и приносили доход из года в год. Здесь же все расходы — на лошадей, лед, людей, снаряжение и организацию — каждый раз требовали новых вложений.

Будь на его месте иной чрезвычайный посланник, он бы просто перешагнул через любые казенные препоны и выгреб нужную сумму золотом и зерном прямиком из казначейства. Но транспортировка личи требовала слаженной работы множества ведомств, а потому Ли Шаньдэ обязан был во что бы то ни стало протащить свой подряд через жернова официального казенного делопроизводства.

— Так это ты и есть тот самый «посланник личи»?

Седобородый старый чиновник, лениво покручивая в пальцах поданную докладную записку, смерил стоявшего внизу Ли Шаньдэ пренебрежительным, косым взглядом. Ли Шаньдэ почтительно склонился в поклоне. Было очевидно, что слухи о диковинном и нелепом поручении с доставкой свежих ягод уже вовсю гуляли по судебным палатам и приказам.

Он знал, что в Ведомстве финансов недолюбливают любых чрезвычайных посланников из Внутреннего Двора, но всеми богатствами, налогами и казенными запасами Поднебесной заправляло именно подведомственное Главное управление по расходам. Это ведомство было самым верным и законным местом, чтобы закрепить и списать путевые издержки на личи, а потому Ли Шаньдэ оставалось лишь наступить на горло собственной гордости и ринуться на штурм.

Увы, ни к начальнику управления, ни к его заместителю безродного писаря девятого ранга никто бы и близко не подпустил, а потому ему пришлось пробиваться через этого скромного столоначальника, ведавшего казенными расходами и выдачей монет.

Старый столоначальник потряс свитком:

— Что за грязная мазня вместо каллиграфии? Как тебя с таким почерком вообще сподобились пропустить на государственных экзаменах в Ведомстве чинов?

Ли Шаньдэ заискивающе улыбнулся:

— Вести были столь спешными, почтенный, что у вашего покорного слуги не нашлось и свободной минуты, дабы набело переписать ведомость. Уповаю на ваше снисхождение.

Старик недовольно вскинул седые брови. При отборе мужей на государственную службу Ведомство чинов всегда судило по четырём незыблемым критериям: «Облик, Речь, Письмо и Рассуждение». Стоявший же пред ним чинуша выглядел иссушённым, точно вяленая рыба, голос его от дорожной пыли сделался сиплым и сухим, а иероглифы на бумаге плясали, точно безумные мухи. Стало быть, по части Облика, Речи и Письма этот Ли Шаньдэ был полным ничтожеством. Что же до Рассуждения… Старик с грохотом припечатал свиток ладонью к столу и принялся отчитывать гостя:

— Изволь выслушать меня, простофиля! Когда из провинции Хэнань в столицу под конвоем доставляют казенный поземельный налог, подушную подать да отработки, то по официальному казенному табелю путевые расходы составляют сто вэней за каждые сто ли с одной вьючной сотни цзиней груза! На горных же кручах ведомство доплачивает лишь по сто двадцать вэней! А ты за доставку какой-то ничтожной южной дряни требуешь выписать из казны целых семьсот гуаней?! Ты что, держишь меня за слепого глупца?!

— Сие есть доставка свежего груза для Его Величества, и ровнять её с обычным казенным налогом в корне неверно! Все до единой путевые издержки расписаны в ведомости со всей математической точностью. Ваш покорный слуга ручается головой: в этих цифрах нет ни единого лишнего вэня, нажитого лихоимством или приписками!

— В округе Лучжоу тоже растут личи! Отчего бы тебе не возить их оттуда, коли они втрое ближе к столице? Или у тебя в Линнане объявилась богатая родня, коей ты вознамерился подсобить за казенный счёт?

— Приказ везти плоды именно из Линнаня исходил из уст самого Сына Неба, и я лишь рабски исполняю священную волю трона!

Ли Шаньдэ вскинул голову и с глухим стуком ударил себя кулаком в грудь.

— К тому же, крупный линнаньский купец уже выказал благородную готовность полностью взять все расходы на себя в счёт будущих податей, так что казна не потратит на сию суету ни единой монеты!

— Хм, на словах вы бережёте казенное золото, а на деле — освобождаете иноземных торгашей от налогов! В конечном счёте купцы набьют карманы баснословными барышами, а всё неподъёмное налоговое ярмо вновь ляжет на плечи государства!

Старый столоначальник презрительно покачал головой и с глубоким отвращением швырнул докладную записку прямо на пол, к ногам Ли Шаньдэ.

Глядя на то, как плод его нечеловеческих математических трудов и ночных озарений, ради которого линьиский раб отдал свою жизнь, бесцеремонно валяется в грязи, Ли Шаньдэ ощутил, как в груди его закипает бешеная злость. Он сделал стремительный шаг вперёд и, низко надвинувшись на стол, зловеще процедил:

— Сие поручение было возложено на мои плечи лично Сыном Неба. Неужто ты, мелкий приказной червь, вознамерился выказать непокорство и осмелишься отказать в приёме высочайшего государева указа?!

Эта уловка прежде всегда била без промаха — пред ней пасовал даже всесильный Линнаньский военный наместник. Однако столоначальник был прожжённым, закоснелым в казенных делах чиновником, который за долгие годы службы навидался таких чрезвычайных посланников без счёта. Он лениво повёл сухим пальцем из стороны в сторону:

— Кабы господин посланник знал… Наше Ведомство финансов хоть и заправляет казной, но лишь покорно исполняет волю и предписания высших сановников империи. Ежели вы явитесь в аптекарскую лавку за снадобьем, лекарю сперва надобно выписать свиток с лечебным рецептом, и лишь тогда лавочник за стойкой соизволит отмерить вам сушёные травы, не так ли? Вот пущай в Государственном совете[142] наложат на сию записку свою священную печать с подписью, и тогда ваш покорный слуга исполнит всё в лучшем виде и без малейшей заминки.

Скрытый смысл его слов был ядовит и прост: «Я лишь мелкая сошка на побегушках, и ежели у тебя достанет дерзости — ступай в Правительственную палату да лайся там с самими первыми министрами Поднебесной».

Ли Шаньдэ прекрасно понимал, что старик попросту выставил перед ним казенный заслон из пустых отговорок, но ему не оставалось ничего иного, как покорно подобрать с пола свой замаранный свиток и с обидой ретироваться из палаты.

Покинув крытые галереи Ведомства финансов, он круто повернул вправо и направился прямиком к задворкам Ведомства высших министров. Здесь ровным строем высились пять приземистых зданий[143] из серого камня: Палата чинов, Палата стратегических дел, Палата военных дел, Палата финансов и Палата обрядов и наказаний. Своим унылым, тесным и придавленным к земле видом эти палаты разительно походили на пятерых безродных писарей, безмолвно замерших на коленях перед величием власти.

Впрочем, старый столоначальник в одном был кругом прав. Все шесть министерств Исполнительного департамента являлись лишь руками, покорно исполнявшими чужую волю, тогда как подлинные государственные решения рождались исключительно в умах нескольких первых министров в Государственном совете. И если Ли Шаньдэ умудрится пропихнуть свой свиток хотя бы в Финансовую палату при канцелярии совета, у него появится шаткий шанс привлечь к проблеме с личи взор великих людей империи.

— О, сие… Сие дело, пожалуй, весьма затруднительно.

Ведавший приёмом бумаг стряпчий Финансовой палаты расплылся в сладкоречивой улыбке, и на его лоснящихся щеках точь-в-точь в нужное мгновение проступила изящная сеточка притворной чиновничьей заботы.

Ли Шаньдэ на секунду опешил, а затем сурово осадил собеседника:

— Я являюсь официально назначенным указом посланником по личи! Неужто у меня нет законного права подать официальное прошение в Управление Восточного двора?!

Стряпчий Финансовой палаты не стал вступать в пустые споры. Напротив, он с притворной теплотой увлёк Ли Шаньдэ за локоть на крыльцо и примиряюще указал пальцем на пять стоящих в один ряд серых зданий:

— Господин посланник, ведомо ли вам, отчего при Государственном совете учреждены сии пять палат?

— Э-э…

— Посудите сами: дел в Поднебесной великое множество, как же первым министрам уследить за всякой суетой в одиночку? Оттого любые докладные, которые подданные силятся подать в Ведомство указов, сперва обязаны пройти через горнило досмотра в шести министерствах Исполнительного департамента. Мелкие вопросы те ведомства разрешают сами, а по делам великим — выносят своё казенное заключение и лишь тогда пересылают свитки в наши пять палат при министрах. И только после этого мы имеем право положить бумаги на стол высокочтимым мужам для обсуждения.

— И к чему вы клоните?

— К тому, что вы не имеете права тащить свою записку прямиком в эти стены. Сперва подайте её в Ведомство финансов, пущай они дотошно изучат ведомость, скрепят казенной печатью и перенаправят в нашу Финансовую палату. Вот сие и будет самый верный, законный и нерушимый порядок движения бумаг.

У Ли Шаньдэ в глазах потемнело от этого ответа. Да ведь это же зловещий, непреодолимый замкнутый круг! Из Ведомства финансов его шлют к министрам, а от министров — гонят обратно в Ведомство финансов!

Стряпчий палаты с благодушной ухмылкой продолжал стоять на месте — вид у него был самым кротким и вежливым, но непреклонным, словно крепостная стена.

Ли Шаньдэ до крови закусил губы. Пошарив в широком рукаве халата, он бережно извлёк оттуда небольшую подвеску из чистейшего зелёного нефрита, сработанную в далеком государстве Пью,[144] — то был подарок старого хуского купца Су Ляна, который Ли Шаньдэ втайне вознамерился преподнести любимой супруге.

Повелительно взмахнув широким обшлагом рукава, дабы заслонить руки от чужих взоров, он мягко впихнул драгоценный камень в ладонь стряпчему.

Тот, не дрогнув ни единым мускулом на лице, ловко принял подношение. Скрытно взвесив подвеску на ладони, он, видать, остался не шибко доволен её весом, а потому обронил небрежным тоном:

— Порядок в нашей палате суров и незыблем, пропихнуть твою записку в обход ведомств у меня никак не выйдет. Однако есть одна потайная, малая тропка, коей господин посланник при желании может попытать счастья.

Ли Шаньдэ мгновенно вытянул шею и обратился в слух. Стряпчий понизил голос до едва различимого шёпота:

— Вся дань и редкие диковины, что доставляются в столицу из дальних провинций Поднебесной, по закону сдаются на казенное хранение в Ведомство императорского имущества. Коли твое дело связано с личи — ступай прямиком к ним, тут ты точно не прогадаешь.

Иного спасения у Ли Шаньдэ всё равно не оставалось, а потому он хмуро поблагодарил пройдоху за наводку и поспешил на другой конец Императорского города, к воротам Ведомства императорского имущества.

Однако там, едва он переступил порог Управления правых кладовых, ему с порога отрезали: «Мы заправляем исключительно хранением государственной казны, а заморские сокровища и редкие дары, привозимые со всех четырех сторон света, извольте сдавать в Управление левых кладовых».

Налоговый инспектор бросился в Левые кладовые, но тамошние писари лишь пренебрежительно замахали руками: «Наш удел — покорно принимать привозимую дань на баланс, а вопросами государственного доставки мы отродясь не ведали. Ступайте-ка вы, господин посланник, в Военное ведомство — к начальнику Управления казенного транспорта и почтовых станций».

Ли Шаньдэ сломя голову помчался в Военное ведомство, но в этот раз казенная машина Танской империи приложила его наотмашь — его не пустили даже на порог.

Палаты Военного приказа являлись оплотом высших тайн и стратегических военных секретов Поднебесной; всякого, кто совался туда, не имея на руках специального военного пропуска, стража без лишних разговоров и церемоний с позором вышвыривала вон за ворота.

Целый день напролёт Ли Шаньдэ, точно мяч для игры в поло, носился из угла в угол по всему Императорскому городу. Он изнывал от бешеной беготни, в горле у него пересохло, а губы покрылись коркой, тогда как свиток с выверенным «Методом государственной перевозки свежих личи» от бесконечного разворачивания да сворачивания уже начал обтрёпываться и рваться по краям.

Лишь в сию минуту он со всей отчётливостью осознал, что за те двадцать с лишним лет, что он прослужил смотрителем в Отделе Высочайших рощ, ему довелось узреть лишь крохотный, ничтожный уголок поднебесного государственного аппарата.

Сей исполинский Императорский город, вобравший в себя палаты бесчисленных ведомств и судов, таил в себе куда более зловещие и запутанные лабиринты, нежели глухие дебри хребта Циньлин, а законы его негласного движения были неизмеримо мудрёнее даосских канонов. Невежда, посмевший без оглядки ринуться в эти стены, неизбежно уподоблялся щепке, угодившей в бешеный, ревущий водоворот у водопада Хукоу, — его лишь сокрушительно било о скалы, разбивая голову в кровь.

Ли Шаньдэ никак не мог взять это в толк. Было понятно, почему раньше ведомства сторонились этого поручения — ведь доставить свежие плоды личи в Чанъань казалось невозможным. Но теперь, когда проблема перевозки была решена, а выполнение задачи могло бы по-настоящему порадовать сердце правителя, отчего же эти приказные черви по-прежнему отлынивали от службы, мурыжили его пустыми отговорками да спихивали вину друг на друга?

Обойдя всё вокруг, он, наконец, встретил перед медным ларцом для прошений[145] у ворот Гуаншунь уполномоченного посланника из Управления Императорских закупок,[146] и эта встреча подарила ему хоть какой-то проблеск надежды на решение проблемы.

Строго говоря, человек, с которым столкнулся Ли Шаньдэ, являлся лишь помощником уполномоченного по закупкам. Настоящим же главой управления являлся Ян Гочжун, правый канцлер, чье положение было столь высоким, что удостоиться его лицезрения он даже во снах не чаял.

Этому помощнику уполномоченного на вид было едва за тридцать. Облачён он был в роскошный зелёный халат из сычуаньской парчи, голову его венчал черный головной убор, инкрустированный позолоченными узорами. У него были тонкие, правильные черты лица, и во всем его облике читалась юношеская чистота, мгновенно располагавшая к себе. Он представился как Юй Чаоэнь[147] — младший евнух из Приказа Внутреннего двора.

Ли Шаньдэ вкратце поведал ему о своих злоключениях. Юй Чаоэнь усмехнулся:

— Не только вы, даже сам император порой сталкивается с тем, что мелкие чиновники начинают чинить препятствия. Завалят бумагами, запутают в бюрократии — голова пойдет кругом, уж поверьте.

— Именно так! — закивал Ли Шаньдэ, вспоминая сегодняшний день.

— А почему, вы думаете, государь ввел особые должности вне привычной иерархии? Да только ради того, чтобы его воля исполнялась без проволочек. Эх, обидно видеть, как наш великий император вынужден терпеть такие препоны. Мы, рабы и слуги Внутренних покоев, взирая на сие, исходим чистой душевной болью!

Юй Чаоэнь тяжело вздохнул и смахнул воображаемую слезу белой метелкой из конского волоса.

Ли Шаньдэ поспешил его утешить, и евнух тут же приободрился:

— Мой удел на месте заместителя уполномоченного — как раз и заправлять всеми казенными закупками для Внутреннего Двора. Раз уж императору понадобились свежие личи из Линнаня, то теперь забота о них отныне становится моим прямым и священным долгом. Не волнуйтесь, я доведу это дело до конца.

Ли Шаньдэ был вне себя от радости. Пробегав весь день, он обнаружил, что высокопоставленным придворным чиновникам недостает того чувства ответственности, которое проявил простой евнух. Покосившись на багровое солнце, что уже стремительно угасало на западной стороне от бронзовых ларей, Шаньдэ с горячностью выпалил:

— Время поджимает! Во что бы то ни стало нам надобно первым делом разрешить вопрос с деньгами, и лишь тогда мы сможем двинуть дело дальше!

Юй Чаоэнь бросил пренебрежительный взгляд в сторону здания Государственного совета и произнес:

— Если перепоручить сию заботу Восточному двору, они будут обсуждать его не меньше месяца. Поступим иначе: во дворце Синцин по воле Его величества учреждена личная казна.[148] Средства оттуда можно тратить, не дожидаясь одобрения крючкотворов. Расходы на транспортировку личи спишем оттуда, это проще простого.

Ли Шаньдэ был так взволнован, что едва не прослезился. Предложение Юй Чаоэня прозвучало как спасение, разом решив все его тревоги.

— И всё же… — протянул евнух. — Довелось мне как-то слышать от командующего Гао, будто личи по истечении трёх дней бесповоротно теряют и цвет, и аромат, и вкус. Неужто свежие плоды и впрямь возможно привезти живыми?

В таком сомнении со стороны Юй Чаоэня не крылось ничего диковинного. Ли Шаньдэ торопливо извлёк свою докладную и, разбрызгивая слюну от запредельного возбуждения, принялся взахлёб расписывать всю математику своего метода.

Евнух внимательно выслушал доклад от начала до самого конца, после чего не сдержал искреннего восхищения:

— Воистину, сие есть божественное искусство! Надобно же до такого додуматься!

Он бережно принял свиток, сплошь усыпанный цифрами да сетками ведомостей пробега, вознамерившись дотошно изучить его, как вдруг издалека донеслись первые мерные раскаты вечернего барабанного боя.

Юй Чаоэнь с явным сожалением провёл ладонью по пергаменту:

— Пора мне возвращаться во Внутренние покои. Схема ваша на редкость искусна… Позволит ли господин посланник забрать свиток с собой, дабы я мог вникнуть во все тонкости? Если наткнусь на неясное место — завтра поутру вновь явлюсь сюда просить ваших наставлений.

— Конечно, конечно, — Ли Шаньдэ, обрадованный тем, что нашел понимающего человека, услужливо свернул свиток для него.

Они попрощались у ящика для жалоб, договорившись встретиться здесь же завтра утром, ровно в час Сдвоенной Змеи, после чего разошлись в разные стороны.

Вернувшись домой, Ли Шаньдэ почувствовал огромное облегчение — камень, давивший на сердце несколько месяцев, наконец упал. Он долго и упоенно резался с дочуркой в кости-шуанлу,[149] а затем задекламировал ей несколько дивных строф Ло Биньвана,[150] покуда малышка сладко не заснула. Вслед за тем он увлёк любимую супругу за полог бамбукового шатра, принявшись за подсчет запасов зерна, которые уже едва помещались в амбарах.

Этот старый чиновник, привыкший к проверкам, работал с невероятной тщательностью: добираясь до сути, он перепроверял каждую цифру. И лишь после нескольких бурных перебранок, взаимозачётов да взаимных уступок все запасы были единым махом и без остатка переданы на баланс, отчего в его личном хранилище воцарилась кристальная, блаженная чистота.

На следующее утро Ли Шаньдэ, бодрый и полный сил, покинул дом и загодя явился во двор Императорского города. Однако он прождал на часах от часа Сдвоенной Змеи до самого полуденного часа Двойной Лошади, но пред его очи не явилось ни единой живой души. Вместо обходительного евнуха он неожиданно наткнулся на Хань Чэна, который торопливо шагал мимо, прижимая к груди охапку казенных свитков.

Увидев Ли Шаньдэ, Хань Чэн сначала обрадовался, но, узнав, что тот ждет Юй Чаоэня, изменился в лице. Оглядевшись по сторонам, он отвел Ли Шаньдэ за медный ящик и понизил голос:

— Ах, глупец! Ну отчего же ты сперва не соизволил потолковать со мной?! Сей Юй Чаоэнь — безжалостный и хищный евнух, чья звезда ныне стремительно восходит во Внутренних покоях! Он на редкость коварен и превыше всего на свете горазд красть чужие казенные заслуги! В судебных палатах его иносказательно именуют не иначе как «хищной черепахой»!

— Что это означает?

— Сие означает, что ухватом своего ума он подобен речной черепахе: коли вцепился в добычу зубами — вовек не разомкнёт челюстей!

— Но отчего же его зовут именно «черепахой»?

— Да оттого, что он кастрат, — Хань Чэн сотворил весьма срамной, нечестивый жест пальцами. — Он может ухватить добычу лишь «сверху», а уж «снизу» схватить природа ему не позволит!

От этих едких чиновничьих кличек и площадных метафор лицо Ли Шаньдэ мгновенно оцепенело, и он виновато пробормотал:

— Но он сказал, что хочет изучить метод, и обещал прийти сегодня…

Хань Чэн в ярости воскликнул:

— И где же он сейчас?!

Ли Шаньдэ не нашелся что ответить. Хань Чэну хотелось постучать по его голове, чтобы хоть немного расшевелить там мозги.

— Даже если ты с ним связался, нужно было подстраховаться! Теперь он забрал твой метод транспортировки личи — что мешает ему самому отправиться в Линнань и привезти свежие плоды? Вся слава достанется заместителю управляющего дворцовыми закупками, а тебе не перепадет ни капли!

Услышав эти слова, Ли Шаньдэ окончательно растерял весь свой утренний пыл и испуганно затрепетал:

— Но вчера я первым делом показал записи в Ведомство финансов, в Палате финансов, в ведомстве по делам императорского двора и в Военном ведомстве! Они могут подтвердить, что это моя работа!

Хань Чэн беспомощно похлопал его по плечу:

— Брат Лянъюань… По части сухих математических исчислений ты, без сомнения, являешься первым мастером в Поднебесной. Однако в законах казенного выживания и чиновничьего уклада ты смыслишь меньше, нежели несмышлёный младенец, едва переступивший порог школы! Изволь, я спрошу тебя прямо: уразумел ли ты теперь своим лапшичным умом, с какой стати цзедуши Линнани выслал по твою душу отряд убийц по пути?!

— А-а… э-э… — Ли Шаньдэ тужился-тужился, да так и выдавил после долгого молчания единственный ответ: — Из зависти к моим талантам?

— Пф! С чего бы человеку в столь высоком чине, как управитель пяти округов Линнаня, завидовать тебе? Наместник Хэ опасается, что у государя возникнут подозрения: почему Ли Шаньдэ смог доставить свежие личи, а он — нет? Не смог или не захотел? Линнань далеко, горы там непроходимые, можно ли после такого доверять ему знамя и полномочия управителя?

Едва Хань Чэн вскрыл эту роковую изнанку, как на лице Ли Шаньдэ наконец проступило полное ошеломление. На всём пути к столице он не раз силился уразуметь, за какие грехи по его душу выслали убийц, да только мысль его постоянно заходила в тупик, и он просто отмахивался от этих дум.

Хань Чэн лишь сокрушённо покачал головой, до глубины души досадуя на непроходимое простодушие друга:

— Ты доставил свежие личи в столицу, но понимаешь ли, скольких людей, помимо Хэ Люгуана, ты этим задел? Другие ведомства думают так же, как и наместник Хэ. Раз ты справился с задачей, в глазах императора это означает, что они работают спустя рукава. Твой метод транспортировки — это пощечина им всем, с чего бы им помогать тебе и подтверждать твои заслуги?

Ли Шаньдэ в полном бессилии опустился прямо на каменные ступени. Весь его разум до краёв занимали лишь тонкости перевозки, часы подмен да кувшины со льдом — откуда у него могли взяться силы, чтобы распутывать эти зловещие придворные интриги?

Хань Чэн со вздохом продолжил:

— Если бы, подавая отчет о методе транспортировки, ты приложил благодарственное письмо, где указал бы, что дело продвигалось благодаря усилиям наместника Линнаня, поддержке чиновников из ведомства по распределению средств, а также помощи Ведомству Внутреннего двора, Земледельческого приказа и Управления императорской кухни, как думаешь, посмел бы Юй Чаоэнь присвоить твои заслуги? Брат Лянъюань, чиновничья мудрость держится на трех правилах: будь как все, делись выгодой и не забывай, что носилки несут сообща. Тот, кто пытается съесть всё в одиночку, долго не протянет.

— Но… теперь уже поздно, что же делать? — Ли Шаньдэ почувствовал, как у него похолодели руки и ноги. Столько месяцев тяжелого труда, он был так близок к тому, чтобы преодолеть горный перевал, и вот, оступившись, снова летит в бездну.

Хань Чэн был лишь мелким чиновником при Управлении судами. Он видел ситуацию ясно, но сделать почти ничего не мог. Долго размышляя, он так и не нашел выхода и лишь тяжело вздохнул:

— Может, тебе лучше поскорее вернуться домой и развестись с женой?

Ли Шаньдэ едва не вырвало кровью. Пройдя такой долгий путь, он снова вернулся к исходной точке. Глаза его защипало, и по щекам покатились слезы обиды. Неужели это судьба? Рок, от которого не уйти, как ни бейся? Брат Цзымэй, лучше бы я тогда просто лег и ждал смерти, чем слушал твои советы бороться до конца.

В этот момент вдалеке показалась фигура, неспешно приближавшаяся к ящику для жалоб. Ли Шаньдэ оживился: неужели Юй Чаоэнь сдержал слово? Присмотревшись, он понял, что это действительно евнух, но совсем юный, судя по одежде — из самых низших слуг, занимающихся уборкой.

Мальчик подошел к ящику, огляделся и спросил:

— Ли-даши, вы здесь?

Ли Шаньдэ вышел из тени и вяло отозвался. Евнух не стал тратить слов, сказал лишь:

— Меня просили передать вам это.

Мальчик вынул из-за пазухи бамбуковую визитную карточку, вручил её и добавил:

— Храм Чжаофусы, время между часом Обезьяны и часом Петуха.

Ли Шаньдэ взял карточку. На ней было написано только «Фэн Юаньи» — ни места происхождения, ни должности, ни титула. Он хотел расспросить подробнее, но мальчик уже развернулся и ушел.

Ли Шаньдэ стоял в недоумении. Неужели Юй Чаоэнь не смог прийти и прислал слугу назначить новую встречу? Но зачем устраивать из этого загадку? И почему именно храм Чжаофусы? В голове промелькнула нелепая мысль: «Не сговорился ли Юй Чаоэнь с монахами, чтобы заставить его продать новый дом и погасить долг?»

Хань Чэн долго вертел карточку в руках, но так и не понял, кто такой этот Фэн Юаньи. Личность была крайне загадочной. Он отговаривал Ли Шаньдэ идти: если всё покрыто тайной, жди беды, зачем рисковать? Но Ли Шаньдэ, поразмыслив, решил пойти. Он и так в тупике, куда уж хуже?

Хань Чэну не оставалось ничего иного, как смириться. Он лишь строго-настрого наказал другу: если на той сходке перед ним выкатят какое-нибудь казенное кабальное соглашение, ни в коем случае не скреплять его подписью на месте, а загодя переждать ночь и на следующий день во всех деталях обмозговать умысел вместе с ним.

Обитель Чжаофусы почиталась одним из самых грандиозных, монументальных буддийских монастырей во всей столице. Располагалась она в северо-западном углу квартала Чунъи, всего в двух широких улицах от неприступных стен Императорского города. Ворота монастыря высились к самым небесам, великие залы поражали суровым величием, однако истинную, непревзойдённую славу сей обители приносила высившаяся позади главного храма семиярусная восьмиугольная пагода, облицованная драгоценной цветной глазурью. По всему её монументальному телу снизу до самого верха свивался в кольца исполинский дракон: чешуя его была вырезана столь отчётливо, а усы и когти проработаны с такой ювелирной точностью, что в погожие предзакатные часы, когда путник взирал на башню снизу вверх, вечерняя заря окутывала глазурь фантастическим маревом, и в этих переливах багрового света дракон казался подлинно живой, взмывающей к небесам тварью.

По вышеозначенной причине высшие столичные сановники и богачи империи частенько любили нарочито съезжаться под монастырскую кровлю на исходе дня, дабы всласть налюбоваться дивным зрелищем, поэтично окрестив эту забаву «Созерцанием дракона в лучах заката».

Ли Шаньдэ опустил бамбуковую визитную карточку и вскинул взор к недалёкой вершине великой пагоды.

Гордо вознесённая к облакам драконья голова в эту секунду ярко и торжественно полыхала чистым золотом в лучах заходящего солнца. Погода нынче выдалась на редкость ясной, багряное марево заката разливалось по небу невиданной красотой, а стало быть, едва последние набожные паломники покинут монастырский двор и тяжелые деревянные ворота захлопнутся наглухо, под священную кровлю в уединении всенепременно пожалует какой-нибудь великий и знатный господин Поднебесной.

И надо сказать, для настоятелей обители Чжаофусы это «Созерцание дракона» испокон веков служило самым верным, изящным и безотказным орудием, дабы плести интриги и намертво привязывать к себе сердца высших сановников чанъаньского двора.

Говорят, эта пагода была построена в начале правления Чжэньгуань.[151] Когда мастера начали рыть котлован под фундамент, они никак не могли углубиться, а из-под земли доносились странные звуки. Один высокопоставленный монах из храма Чжаофусы сказал, что внизу спит земляной дракон, и основание пагоды как раз пришлось на его голову, поэтому копать и не выходит. Он высчитал, когда дракон должен был перевернуться, и велел рабочим воспользоваться моментом. Действительно, после этого удалось без труда построить подземный дворец. К несчастью, за разглашение небесной тайны монах вскоре скончался. Чтобы избежать новых бед, в храме Чжаофусы решили пристроить к внешней стороне пагоды изваяние извивающегося дракона.

Ли Шаньдэ знал, что это лишь байки. Он просматривал строительные записи Ведомства общественных работ: пагода действительно была возведена в эпоху Чжэньгуань, но дракона добавили только в первый год правления Шэньлун. В то время император Чжун-цзун Ли Сянь объединился с пятью князьями, чтобы вынудить императрицу У Цзэтянь вернуть трон. С тех пор династия Чжоу сменилась династией Тан, и это событие в народе назвали «Революцией Шэньлун». Настоятель храма Чжаофусы, желая угодить императору, и затеял этот льстивый проект. Конечно, благочестивые жители Чанъаня не стали бы проверять архивы ведомства, поэтому храм всегда процветал, а поток паломников не иссякал.

«Эх, до чего докатился, а всё еще думаю о чужих делах!» — подумал Ли Шаньдэ и с силой хлопнул себя по щекам.

Он опустил голову и быстро, в несколько приемов, доел холодную лапшу с листьями софоры. Прохладная лапша скользнула в желудок, и тревога на душе немного улеглась.

Тот мелкий чиновник велел явиться в храм Чжаофусы в час Обезьяны или Петуха. В это время в городе уже действовал комендантский час, ходить по улицам было запрещено, разрешалось передвигаться только внутри квартала. Ли Шаньдэ пришлось заранее приехать в квартал Чунъи и остановиться в постоялом дворе. Жилье здесь оказалось очень дорогим: он потратил почти пол-гуаня, чтобы получить крошечную каморку рядом с отхожим местом.

Видя, что время приближается, он отправился к храму Чжаофусы, заказал миску холодной лапши и стал ждать. Но стоило Ли Шаньдэ взглянуть на вывеску с надписью «Храм Чжаофусы» над воротами, как он тут же вспоминал о своем «благословенном» займе и снова начал подсчитывать долги.

Наконец, дождавшись назначенного часа, Ли Шаньдэ подошел к боковой калитке и постучал в дверное кольцо. Вскоре дверь открыл маленький послушник и спросил, что ему нужно. Ли Шаньдэ, дрожа от волнения, протянул визитную карточку Фэн Юаньи, не зная, что сказать.

Послушник взял карточку и посмотрел на нее с недоумением. К счастью, перед уходом Хань Чэн предупредил Ли Шаньдэ, что в случае необходимости стоит напустить на себя таинственности.

Собравшись с духом, он холодно произнес:

— Просто передай эту карточку высокопоставленному лицу, которое здесь находится. Больше ничего не спрашивай!

Послушника испугал такой тон. Он молча взял карточку и, что-то бормоча, закрыл дверь. Вскоре калитка со скрипом отворилась, и, увидев друг друга, оба замерли. Человеком, открывшим дверь, оказался старый знакомый — тот самый распорядитель храма Чжаофусы, у которого Ли Шаньдэ брал займ.

— Господин смотритель, вы вернулись? А я думал, вы уже уехали в Линнань.

Выражение лица распорядителя было весьма примечательным.

— Ваш храм славится великими заслугами и неисчислимыми благословениями. Мне нечем отплатить, и если я не уеду в Линнань, боюсь, мне придется пожертвовать свой дом, чтобы содержать Будду, — с легкой иронией ответил Ли Шаньдэ.

Распорядитель смутился:

— Кхм, оставим это. Так это вы передали карточку для важного господина?

Ли Шаньдэ безмолвно кивнул.

Казначей монастыря более не проронил ни слова и, сделав знак следовать за собой, развернулся и поспешно зашагал в глубь обители.

Они долго петляли, то и дело сворачивая в узкие галереи, и на всём пути их не менее четырёх-пяти раз дотошно допрашивали стражники. Охрана здесь была выставлена на редкость суровая, и лишь с большим трудом они наконец выбрались на просторную площадь подле восьмиугольной пагоды.

В эту пору багрянец вечерней зари полыхал невиданным великолепием, а прощальные лучи солнца сияли столь ослепительно, что весь небесный купол казался объятым яростным, торжествующим пожаром.

Прямо подле башни, заложив руки за спину, величественно застыл рослый мужчина в роскошном узорном халате из парчи. Задрав голову, он неотрывно созерцал дивное зрелище укутанного облаками дракона, будто до самой глубины души погрузившись в священный трепет от сего зрелища. Подле него, почтительно сложив ладони, замер старый монах в расшитой золотыми нитями рясе.

С виду старик пребывал в глубоком отрешённом созерцании, однако на деле не смел издать даже ничтожного вздоха, и грудь его вздымалась столь натужно, что удерживать дыхание перед лицом гостя ему стоило нечеловеческих мук.

— Вэй-гогун?![152]

У Ли Шаньдэ в один миг подкосились обе коленки, и ноги его ослабли столь сокрушительно, что он едва не повалился пластом прямо на каменные плиты площади.

[129] Провалы-кэны (кит. упр. 坑, пиньинь Kēng) — топонимическая особенность южного Китая. Из-за сильно изрезанного, карстового рельефа Пяти хребтов дороги часто петляли по дну глубоких провалов и ущелий, которые местные жители именовали «кэнами».

[130] Великий червь (кит. трад. 大蟲, пиньинь Dàchóng) — в древнем Китае действовал строжайший закон государственного табу на имена правителей (хуэй). Основателя династии Тан Ли Юаня звали так же, как его деда — Ли Ху (李虎). Поскольку иероглиф 虎(ху — тигр) стал священным табу, подданным Тан под страхом сурового наказания (вплоть до каторги) запрещалось произносить и писать это слово. Из-за этого тигров в танских хрониках и быту стали иносказательно именовать Большим/Великим червём (в древнекитайской классификации червями именовали вообще всех земных тварей, а тигр считался «главой волосатых червей»).

[131] Ху; тигр (кит. упр. 虎, пиньинь hǔ) — см. примечание 130.

[132] Лук-мабэйгун; «лук, усиленный пенькой» (кит. упр. 麻背弓, пиньинь mábèigōng) — особое, высокотехнологичное для эпохи Тан оружие, которое идеально подходило для климата Южного Китая. В те времена лучшим оружием Срединной равнины считался традиционный композитный (составной) лук. Его делали из дерева, роговых пластин и сухожилий животных. Всё это скреплялось специальным органическим клеем, сваренным из плавательных пузырей рыб или шкур. У такого лука был один огромный недостаток: он панически боялся влаги. Чтобы решить эту проблему, китайские оружейники изобрели «гидроизолированный» лук. Вместо сухожилий животных, которые мгновенно впитывали влагу из воздуха, внешнюю сторону деревянной основы лука (его «спинку», которая работает на растяжение) начали укреплять волокнами конопляного луба (пеньки).

[133] Иероглиф «Ван» на лбу тигра (кит. упр. 王, пиньинь wáng; ван, князь, царь) — полоски на лбу южно-китайского тигра по своему узору разительно напоминают иероглиф «王». Из-за этого в китайском фольклоре и геральдике тигр всегда почитался как неоспоримый «Царь всех зверей», а встреча с хищником, на чьем челе начертан сей священный знак власти, внушала суеверный ужас даже бывалым воинам.

[134] Кэ (кит. упр. 刻, пиньинь kè) — традиционная китайская мера времени. В эпоху Тан одни сутки делились на 100 кэ (один кэ составлял примерно 14 минут и 24 секунды). Таким образом, «два кэ» — это около получаса.

[135] Шичэнь (кит. упр. 時辰, пиньинь Shíchén) — традиционная мера времени, равная двум современным часам. «Два с половиной шичэня» — пять часов вынужденного простоя конного отряда на каждые триста ли.

[136] Управление Верховного Канцлера; Шаншушэн (кит. упр. 尚書省, пиньинь Shàngshū shěng); Императорский Секретариат, Департамент Государственных Дел — высший исполнительный орган Танской империи, обладавший абсолютной властью над всеми министерствами, ведомствами и провинциями. Только его печать могла заставить губернаторов открыть секретные ледники.

[137] Чэнь-цзы (陳子), Лю Хуэй (劉徽), Цзу Чунчжи (祖沖之), Цзу Гэн (祖暅) — величайшие титаны китайской математической мысли. Чэнь-цзы (VI в. до н. э.) — полулегендарный автор древнейшего трактата «Чжоу би суань цзин». Лю Хуэй (III в. н. э.) — гений, вычисливший число Пи с точностью до пяти знаков. Цзу Чунчжи (V в.) и его сын Цзу Гэн — учёные, доведшие вычисление Пи до семи знаков и открывшие способ вычисления объёма шара (аналог интегрального исчисления на 1000 лет раньше Кавальери в Европе).

[138] Период девиза Кайюань (кит. упр. 開元, пиньинь kāiyuán) — эпоха «Расцвета Тан» под девизом правления императора Сюань-цзуна (713–741 гг.). Двадцать второй год Кайюань соответствует 734 году н. э. Именно тогда Пэй Яоцин реформировал всю транспортную систему империи, решив проблему голода в столице.

[139] Ху (кит. упр. 斛, пиньинь hú) — древняя китайская мера объёма сыпучих тел, применявшаяся в основном для казенного зерна и риса. В эпоху Тан один ху составлял примерно 60 литров. Семь миллионов ху — колоссальный объём хлеба, спасший Чанъань от продовольственного кризиса.

[140] Понятие «Кочевого императора» (кит. упр. 就食, пиньинь jiùshí) — уникальная историческая реалия Раннего и Расцвета Тан. До реформ Пэй Яоцина логистика империи была столь слаба, что доставить в огромный Чанъань достаточно еды через горные хребты было невозможно. Когда в Гуаньчжуне случался неурожай, император Сюань-цзун вместе со всем своим гигантским двором, гвардией и чиновниками вынужден был буквально сниматься с места и месяцами жить в Лояне, так как Лоян стоял на Великом канале и снабжался легко. Реформа Пэй Яоцина избавила Сына Неба от этой позорной необходимости.

[141] Три души и семь духов-по (кит. упр. 三魂七魄, пиньинь sānhúnqīpò) — фундаментальный концепт китайской традиционной медицины и даосизма. Считалось, что структура человеческого духа состоит из трёх высших, небесных душ (хунь) и семи низших, земных духов (по). При сильном испуге, бешеной тряске или изнурении эти духи могли «растеряться» и покинуть тело, отчего человек заболевал или сходил с ума, а сытная жирная еда и покой помогали вернуть их обратно в контур.

[142] Государственный совет; Чжуншумэнься (кит. упр. 中書門下, пиньинь Zhōngshū ménxià) — объединённый высший орган исполнительной и законодательной власти в Танской империи (Совмин и Сенат в одном флаконе), где сидели великие министры (相公 — сяньгуны) и принимались все судьбоносные указы.

[143]  «Пять палат позади зала» (кит. упр. 堂後五房, пиньинь Táng hòu wǔ fáng) — специфический орган контроля в системе Тан. Эти пять аналитических и секретных палат стояли физически «позади главного зала министров» (тан-хоу) и служили фильтром: они перерабатывали гигантский ворох документов из шести министерств, отсеивая чушь, и готовили для канцлеров краткие аналитические записки с готовыми вариантами решений.

[144] Государство Пью (кит. упр. 骠国, пиньинь piàoguó) — древнее государство на территории современной Мьянмы (Бирмы). Оно славилось своими месторождениями высококачественного нефрита и жадеита яркого зелёного цвета, который ценился на вес золота и привозился в Китай через Линнань и Юньнань, выступая идеальной валютой для купеческих взяток.

[145] Бронзовые ящики для прошений; Тунгуй (кит. упр. 銅匦, пиньинь tóngguǐ) — уникальный исторический объект перед воротами дворца в Чанъане. Эта государственная система приёма жалоб и секретных донесений от населения была учреждена ещё императрицей У Цзэтянь. Четыре огромных бронзовых ящика (шкатулки), ориентированных по четырём сторонам света, служили для сбора писем о казенных злоупотреблениях, военных стратегиях или личных прошениях подданных на имя императора.

[146] Управление Императорских закупок; Гунши (кит. упр. 宫市, пиньинь gōngshì) — система принудительных закупок, при которой императоры династии Тан отправляли евнухов на рынки скупать товары у торговцев по заниженным ценам (а порой и просто отбирать их). Эта практика стала особенно тревожной во время правления императора Дэ-цзуна (779–805 гг.), главным образом в эпоху Чжэньюань (785–805 гг.).

[147] Юй Чаоэнь (кит. упр. 魚朝恩, пиньинь yú cháoēn; 722–10 апреля 770 года) — китайский евнух, военный генерал и политик эпохи династии Тан. Формально носил титул герцога Хань. Он приобрёл огромное влияние при дворе в начале правления императора Дайцзуна (правил в 762–779 гг.). Был тайно казнен по навету сановников в присутствии императора. Его смерть объявили самоубийством.

От переводчика: в реальности Юй Чаоэнь никогда не служил в Гунши. Вот должности, которые он фактически занимал:

·         Евнух при экзаменационном бюро (門下省, Мэнся Шэн) — в конце эпохи Тяньбао

·         Глава бюро евнухов (內侍省, Нэйши Шэн)

·         Главный военный наблюдатель империи (天下觀軍容宣慰處置使)

·         Ректор императорского университета (國子監, Гоцзицзянь) — с 765 по 768 гг.

·         Министр церемониального двора (鴻臚卿, Хунлу цин)

·         Командующий армией Шэньцэ (神策軍)

[148] Личная казна Императора; Даинку, «Казна Высочайших доходов» (кит. упр. 大盈庫, пиньинь dàyíng kù) — император Сюань-цзун учредил это личное тайное хранилище (внутреннюю казну) прямо внутри дворца Синцин. Туда стекались монопольные доходы, взятки, откупы и дань, минуя официальное Ведомство финансов (Хубу). Наличие Даинку позволяло императору и евнухам финансировать любые личные прихоти и чрезвычайные экспедиции без долгих отчётов перед канцлерами, что подрывало экономику страны, но давало евнухам колоссальную внесистемную власть.

[149] Шашки-шуанлу; «Двойная шестерка» или «Двенадцать» (кит. упр. 双陆, пиньинь shuānglù) — древняя игра, которая возникла в результате смешения древней китайской игры в шашки с выбросом счётной бирки (любо) и индийской игры болосай, которая проникла в Китай. Игра была популярна в эпоху Южных и Северных династий и просуществовала до конца эпохи Цин. В распоряжении каждого игрока были комплект из двух костей, шашки и расчерченная игральная доска. Игроки по очереди бросали кости и передвигали шашки на доске согласно выпавшему числу. Победителем становился тот, кто первым переместил все свои шашки на последнюю линию.

[150] Ло Биньван (кит. упр. 骆宾王, пиньинь Luò Bīnwáng) — китайский поэт времён империи Тан. Вместе с Лу Чжаолинем, Ван Бо и Ян Цзюнем входит в группу «Четыре столпа ранней Тан».

[151] Правление периода Чжэньгуань; «Следование Истине» (кит. упр. 贞观, пиньинь zhēnguān) — девиз правления императора Тай-цзуна (Ли Шиминь) династии Тан, 627—649. Он приходился прапрадедушкой правящему императору Сюань-цзуну (Ли Лунцзи).

[152] Вэй-гогун (кит. упр. 衛國公, пиньинь Wèiguógōng) — высший аристократический титул империи — «Герцог государства Вэй». В сию пору этот титул носил не кто иной, как первый министр (Правый канцлер) Поднебесной Ян Гочжун.