Дверь самолёта открыли только через два часа после посадки. Услышав, что разрешение на въезд получено, Чжу Сынён двинулся с места.
С ними прибыли двое сотрудников МИДа, двое из разведки и трое телохранителей — по виду, профессионалы.
Аэропорт имени Даниэля К. Иноуэ оказался не таким уж большим.
Наоборот, от него ощутимо веяло старостью и обветшалостью, никакой загадочной атмосферы, как в фильмах или дорамах, вовсе не ощущалось.
Наверное, просто потому, что это аэропорт. На самом деле Чэа была настолько вымотана, что легко могла поверить: всё это время она просто снова летела в Инчхон.
— Дай руку. Боюсь, потеряешься.
Чжу Сынён встал перед ней и протянул руку. Несмотря на долгий перелёт, от него исходила лёгкая, непринуждённая аура отпускника.
Чэа сверкнула глазами из-под очков и отшвырнула его руку.
— Я не ребёнок. Не потеряюсь.
— Правда? Даже шанса не дашь?
— Мы летели восемь с половиной часов, потом ждали ещё два. Уже десятый час пошёл, и ты ещё спрашиваешь, почему я не хочу с тобой разговаривать?
Чэа была вся на взводе, и в голосе это чувствовалось. Сынён усмехнулся. Глаз за тёмными стёклами не было видно, но губы явно улыбались.
Как же жарко. В коридоре между взлётной полосой и пограничным контролем не работал кондиционер. Воздух стоял душный, вязкий.
На Чэа была кофта с длинными рукавами, а Сынён шёл рядом в светлых джинсах и рубашке с коротким рукавом, будто ему совершенно не было жарко.
От этого возникало странное чувство, словно они встретились, перепрыгнув через время года. Всё казалось каким-то нереальным.
— Я хочу поскорее увидеть Ёну.
Чэа нарочно холодно отстранилась и пошла вперёд. Похоже, удар, который она пережила, когда он оставил её одну в отеле, оказался куда сильнее, чем она ожидала.
— Идём вместе.
Даже после такой жёсткой отповеди Чжу Сынён не растерялся и спокойно пошёл за ней.
Он выхватил у неё пальто, будто это была вещь, которую он имел право забрать, и закинул его себе на плечо. Чэа, махнув на него рукой, всё же пошла с ним в ногу.
Чувствовалось, что они за границей. Даже воздух здесь пах иначе.
Когда они вышли из здания аэропорта через так называемый «чёрный вход» для VIP-персон, на стоянке их уже ждали три внедорожника среднего размера.
В небе не было ни пылинки — только чистота, которую медленно поглощал закат. Пока Сынён разговаривал с представителями спецслужбы, Чэа ждала в машине.
Рядом с ней устроился Квон Хидже и громко зевнул. Чэа видела, что он нарочно старался держаться непринуждённо, но на его лице, устремлённом в окно, было слишком много невыразимой горечи.
— Мы же идём к Ёну. Разве вам не радостно?
Квон Хидже тихо усмехнулся и кивнул:
— Мне страшно. Всё ещё не понимаю, правильно ли мы поступаем.
— Мне тоже. Даже не верится, если честно...
— Ты ведь не злишься, что мы втянули тебя во всё это?
— Я сама пришла. Пусть сначала меня и втянули, но в конце концов это было моё решение.
Квон Хидже здесь, за границей, казался совсем другим. Не было ни следа той холодной ироничности, что обычно была с ним. Будто всё это время он только притворялся.
Оба молчали, каждый в своих мыслях, пока ждали Чжу Сынёна.
Минут через пять тот открыл дверь, окинул взглядом Чэа и Квона Хидже, сидящих рядом, и молча сел за руль. Он снял солнцезащитные очки и завёл двигатель.
Только когда машина тронулась с места, Чэа смогла разглядеть пейзаж за окном. Кроваво-красное небо, тёплый, но не липкий ветер и чуть выцветшие цвета городской застройки — всё это говорило об одном: они больше не в Корее.
Теперь она окончательно поняла — они действительно сбежали.
Место, окружённое пальмами, чьи листья поднимались выше забора, находилось далеко от моря. У азиатских богачей, как правило, дома всегда стояли у побережья, но, как ни странно, именно на Гавайях дороже всего стоили особняки, стоящие как можно дальше от воды — в горах. Говорили, это из-за вулканов. На случай морских катастроф такие дома были безопаснее.
Вилла Квона Хидже тоже располагалась довольно высоко, добираться до неё пришлось долго. И даже когда они заехали за ворота, проехали ещё немало, прежде чем наконец показался дом.
Машина остановилась у невысокой лестницы, ведущей к типичному американскому особняку кремового цвета. На газоне играл Ёну с двумя собаками. Заметив Квона Хидже, он замер.
Поначалу мальчик не поверил, что отец действительно вышел из машины, и просто смотрел на него, будто в забытьи. И только когда одна из собак залаяла, Ёну расплакался.
— Папа! Папа-а-а!
Не обращая внимания на рассыпавшиеся кубики, из которых он что-то строил, Ёну бросился к нему. Квон Хидже, с красными от слёз глазами, подхватил ребёнка на руки. Трость выскользнула и глухо ударилась о землю, он немного пошатнулся, но не упал.
— Как ты, мой Ёну? Всё хорошо?
Мальчик не отвечал. Он только уткнулся ему в плечо и судорожно обнял за шею, уронив ещё пару крупных слёз.
Если бы он хотя бы закричал, разрыдался навзрыд — было бы легче. Но видеть, как Ёну беззвучно всхлипывает, не отпуская отца ни на миг… У Чэа тоже защипало в глазах.
— Давай не будем им мешать. Пойдём, — Сынён взял Чэа за руку.
И правда, сейчас между отцом и сыном не было места для посторонних.
Квон Хидже, спрятав лицо в волосах ребёнка, не отпускал его из объятий. Ёну, прижавшись к нему, перестал замечать всё остальное. Он то смеялся, то снова начинал плакать, сидя прямо на траве.
— Господи, директор! И... мисс Хан?
Заведующая Кан выбежала из дома и, увидев троих, закрыла лицо ладонями, не в силах сдержать эмоций. На ней было написано всё: облегчение, радость, неверие.
Чжу Сынён просто махнул ей рукой в знак приветствия.
Они шли по тропинке, обсаженной пальмами и низкими тропическими кустарниками, мимо здания из кремового мрамора. Сколько времени прошло — Чэа не заметила.
За домом, по другую сторону бассейна, показалась небольшая пристройка. Чжу Сынён уверенно обогнул бассейн по кромке и вошёл внутрь, как будто бывал здесь не раз.
Узкая терраса, навес, дверь, которая открывается только ключом — всё это пронеслось мимо взгляда Чэа. Но чем дальше они заходили, тем отчётливее её охватывало беспокойство.
Сынён говорил про десять часов, и они уже прошли. Но это совсем не значило, что он не исчезнет снова. И он всё ещё не дал ни одного внятного ответа.
— Ты отпустишь меня уже?
Когда дверь в пристройку закрылась, Чэа резко остановилась и сказала это с вызовом.
Сынён обернулся, снял с плеча её пальто и сумку и положил на стул. Затем он снял очки.
Шторы были задвинуты на всех окнах. Внутри царила тишина, только едва слышно гудел кондиционер.
Сынён присел на край столика у изголовья кровати, не отпуская её руки, а потом потянул к себе, обнял за талию и прижал лицо к её груди.
— Прости меня.
Чэа отпрянула, упёрлась руками в его плечи.
— За что?
— За то, что оставил тебя одну.
— Из-за одного «оставил одну» люди так себя не ведут.
— Значит… я заставил тебя бояться?
— Лучше бы… Лучше бы я вообще не поддалась, когда ты начал меня добиваться.
Она закусила губу, сдерживая злость. Сынён провёл большим пальцем по её губам, высвобождая их, и просунул руку под её свитшот.
— В таком случае, я бы не остановился и добивался тебя до конца.
Его синие глаза плавно сощурились в ленивом движении.
Она знала. Знала, почему Чжу Сынён тогда её оставил. Знала, почему он вышел из гостиничного номера и не вернулся.
Для него Хан Чэа была чужаком. Той, кто вмешалась в его расчёты, спутала все возможные варианты, разрушила план. Он мог в любой момент от неё отказаться, просто вычеркнуть.
И именно потому, что понимала это, она выстояла.
Она никогда раньше не испытывала к кому-то таких чувств. Никогда не любила настолько, чтобы это ощущалось раскалённым куском металла внутри. Именно поэтому она так боялась выдать себя и показать, что он ей по-настоящему дорог.
Но даже когда она думала, что дошла до предела, чувства продолжали разгораться. И теперь она уже не могла их спрятать.
— У меня всё кипит…
И от этого мужчину, который вёл себя так беззаботно, так спокойно, ей хотелось сжечь.
— Чэа…
Сынён целовал её ладони и обнимал, будто ничего не случилось. И от этого ей хотелось его ударить.
— Не плачь. Я виноват.
Он стянул с неё свитшот и стал осыпать поцелуями подбородок, ловя и слизывая скопившиеся там слёзы. Капли из её глаз стекали к уголкам губ и исчезали под его поцелуями.
— Я больше никогда не уйду, ни слова не сказав. Обещаю тебе, Чэа.
— Тогда зачем… зачем ты солгал про эти десять часов? Почему сказал, что просто пришёл меня проводить, если не собирался уходить?!
— Потому что у меня всё горело внутри.
Его большая, горячая ладонь скользнула по её спине и залезла под пояс. Сынён поднял голову, слегка прикусил ей подбородок, потом наклонился к шее, медленно касаясь губами кожи.
— Я увидел, как ты держишь Хидже за руку… и мне просто сорвало крышу.
Ха! Чэа аж передёрнуло одновременно от злости и от абсурдности происходящего. Она резко дёрнула его за щёку. Он покорно дал себя оттянуть и моргнул наивно, как щенок.
— Ты просто… конченый подлец.
— Знаю. Я пёс и мразь.
Он не отрывал от неё взгляда, одновременно спуская штаны до середины ягодиц.
— И этот пёс сейчас пиздецки возбуждён… не чувствуешь?
— Ха…
Чэа с трудом сглотнула и вцепилась ему в запястье. Она сделала шаг назад. Сынён последовал за ней.
С ухмылкой, как ребёнок, которому позволили шалость, он вошёл за ней в спальню. Его взгляд зацепился за лежащие на полу гавайские бусы из живых цветов.
И только тогда, увидев цветы, Чэа по-настоящему осознала, где они находятся. Сжав плечи Сынёна, она толкнула его на кровать. Он сел с тихим шорохом, в его глазах вспыхнуло ожидание.
Этот взгляд, в котором одновременно читались облегчение и безумная искренность, не дал ей ни заплакать, ни рассмеяться.
— Обними меня, Чэа.
Он рухнул на спину и раскинул руки. Она стояла, обнимая себя за одно плечо и колебалась. Потом Чэа залезла на него сверху. На самом деле, ей давно хотелось это сделать: обнять его до боли крепко.
Не только Сынён сдерживал себя от Инчхона до этих дверей.
Его ладонь медленно скользнула вверх по её бедру, подтянувшись к колену.
Она взяла цветочные бусы и, цветок за цветком, принялась срывать лепестки и бросала их ему на грудь.
— Обещай мне. Я постараюсь понять, какой ты человек… Но ты должен возвращаться. Всегда. Я дождусь тебя, только не обмани.
— Обещаю. А если не веришь, можешь привязать меня. Заковать, чтоб я никуда не делся. Пока твоё сердце не простит меня.
Чжу Сынён потянул за нитку, распустив бусы, и положил ей на ладонь красную ленточку. А потом он раскинул руки, весь в лепестках.
— Свяжи меня.
