Контент удален!

— Что это за мазня?

Президент Тэ Бён Мо, едва переступив порог главного здания Taegang Chemical и направляясь через холл, резко остановился. Его взгляд уперся в гигантскую картину, занимавшую почти всю правую стену вестибюля.

Сквозь сизую дымку пространство резко прорезала багровая линия. То ли трещина, то ли кровеносный сосуд — нечто жуткое, почти гротескное.

— Вы сами распорядились обновить интерьер с учетом маршрута иностранных инвесторов, господин президент.

— Я не об этом. Кто это выбрал?

— Это куратор из галереи, которую нанял отдел кадров совместно с отделом стратегии бренда.

— Безвкусица.

Лица секретарей и руководителей, стоявших за спиной президента Тэ, разом побледнели.

Президент Тэ и без того славился своей дотошностью и холодным нравом. Но когда дело касалось работы, он становился невыносим. А оформление холла для поддержания имиджа компании, несомненно, относилось к работе.

Тем более что он отдал этот приказ лично, готовясь к визиту важных покупателей в головной офис.

В головах ответственных лиц уже лихорадочно крутились шестеренки. Снять картину, найти другую галерею, согласовать новое полотно, провести совещание, утвердить...

И тут, словно озвучив их худшие страхи, раздался голос:

— Прошу прощения, но это не безвкусица.

Взгляды президента Тэ, его секретарей и топ-менеджеров разом обратились назад.

Там стояла молодая женщина в строгом черном костюме. Одета предельно скромно, на лице — ни грамма макияжа, но её черты были настолько яркими и выразительными, что она мгновенно приковывала к себе взгляд.

— Э-э, вы что себе позволяете, здесь вам не...

Начальник отдела кадров узнал её. Это была та самая сотрудница галереи, которая с самого рассвета возилась с установкой картины в холле.

Президент Тэ жестом остановил начальника отдела и шагнул к женщине. Несмотря на то что на неё неумолимо надвигался статный, властный мужчина ростом за метр восемьдесят, она даже глазом не моргнула.

— И вы считаете, что это соответствует имиджу Taegang Chemical?

— Да.

Услышав этот твердый, лишенный колебаний ответ, президент Тэ криво усмехнулся. Потеряв жену незадолго до своего сорокалетия, в последние месяцы он был особенно раздражителен и резок.

— Для холла компании это выглядит слишком мрачно.

Секретари зажмурились от ужаса. Они понимали, что всё это не закончится простым выговором для девчонки из галереи. Вина неминуемо ляжет на отдел кадров и отдел стратегии, а в конечном итоге — и на секретариат.

Но женщина, вместо того чтобы стушеваться, лишь подлила масла в огонь их паники.

— Разве Taegang Chemical — это компания, которая должна продавать «дружелюбие»?

— Что?..

— Химическая корпорация должна продавать доверие. Технологии, стабильность и будущее. Если бы вам нужен был просто теплый пейзажик, вряд ли потребовалось бы столько долгих согласований.

— Ха. И эта мазня кажется вам похожей на будущее?

Люди вокруг умирали от страха, но женщина была отчаянна. Отчаянна, но при этом говорила абсолютно уверенно. На её лице читалась готовность сделать что угодно, лишь бы обосновать свой выбор и переубедить собеседника.

— Это не мазня, это структура. Синий фон — это стабильная база, а красная ось — это расширение и рост. Если Taegang Chemical планирует выйти за рамки отечественного производства и шагнуть в сферу тонкой химии, холл должен отражать это направление уже сейчас.

В вестибюле повисла тяжелая тишина. В этой тишине смешались шок и сковывающий ужас.

Слова женщины звучали логично, но согласится ли с ними президент Тэ — вот в чем был вопрос.

Ответ прозвучал на удивление просто.

— Имя?

— Меня зовут Чан Со Хи. Господин президент.

— Куратор?

— Координатор галереи. Отвечаю за корпоративные коллекции. Если вам категорически не нравится, я сниму её прямо сейчас.

— Снимешь?

Женщина по имени Чан Со Хи смотрела на президента Тэ прямо и открыто. Лицо, которое с плотным макияжем выглядело бы совершенно иначе. Сейчас же оно было чистым, как нетронутый холст.

— И в кратчайшие сроки найду другую картину, которая будет отвечать вашим требованиям.

Губы президента Тэ, которые, казалось, вот-вот искривятся в издевательской усмешке, внезапно расслабились. Только что так бойко отстаивала свое мнение, а теперь заявляешь, что готова подстроиться под любой мой каприз.

Эта двойственность — независимость в сочетании с абсолютной покорностью — была весьма... притягательна.

Президент Тэ оставил картину висеть. И этот выбор привел к следующему:

— Я возлагаю большие надежды на будущее Taegang Chemical. Картина в вашем холле действительно впечатляет. Я слышал, она отражает видение самого президента, и, глядя на это произведение, я с нетерпением жду нашего сотрудничества.

Слова восхищения от иностранного инвестора — а именно это было для Taegang Chemical важнее всего — стали лучшим доказательством её правоты.

После этого случая Чан Со Хи стала личным арт-координатором президента Тэ Бён Мо. Она закрепила свои позиции: подбирала и устанавливала картины не только для офисов Taegang Chemical, но и для его личной резиденции, регулярно обновляла экспозиции и попутно зарабатывала весьма солидные суммы.

А заодно всколыхнула сердце мужчины, чья жизнь после смерти жены окрасилась в серые тона.

— Тебе не кажется, что эта картина слишком проста?

Президент Тэ вызвал Чан Со Хи на виллу, куда обычно приезжал отдыхать один, на выходных. Поначалу он действительно хотел лишь найти утешение в искусстве. На эту виллу он никогда не привозил даже свою покойную жену. И не то чтобы он специально её не звал... просто она была ему совершенно не интересна.

— Вы ведь не сможете... заполнить пустоту сложными и пестрыми картинами, господин президент.

Но вскоре он всё понял.

Президенту Тэ нужен был не арт-консультант Чан Со Хи, предлагающая и защищающая концепции картин, а женщина Чан Со Хи.

— Тогда чем мне её заполнить?

— Сердцем. Теплом.

— Сердцем? Теплом? А что скажешь ты, директор Чан? У тебя есть для меня это сердце и тепло?

— Разумеется. Если вы этого желаете, господин президент...

— И на такое ты тоже согласна? На такое сердце и тепло? На вот это?

Как так вышло? Даже с учетом того, что он был мужчиной в самом расцвете сил, а одиночество и чувство утраты после смерти жены обострились, президент Тэ был не из тех, кто ищет утешения, затаскивая женщин в постель.

Но он сделал первый шаг. Чан Со Хи, если судить объективно, была далека от образа соблазнительницы: она всегда носила строгие костюмы, не красилась и казалась совершенно неинтересной.

— П-президент...

— О, так бывают моменты, когда и директор Чан теряется?

— Я, я...

Как и отметил президент Тэ, у смущенной и растерянной Чан Со Хи был свой, особый шарм.

Шарм именно женщины.

Она явно растерялась, но в ней чувствовалась какая-то зрелость, которой не было у обычных девушек её возраста.

В тот день на вилле президент Тэ и Чан Со Хи переплелись телами. Это был исступленный секс. Президент Тэ, который за всю жизнь спал с женой от силы раза три, словно мальчишка, лишающийся девственности, одержимо исследовал тело Чан Со Хи.

Брак по расчету. Абсолютное равнодушие. Исполнение супружеского долга. За восемь лет, прошедших после рождения единственного сына, они с женой жили, почти не видя друг друга.

А потом она умерла.

Вот и всё, что связывало его с женой.

С независимой, но при этом предельно покорной женой. Холодной и равнодушной.

Чан Со Хи тоже была независимой. Но в решающие моменты она безоговорочно подчинялась президенту. После пары ситуаций, оставивших легкий осадок, президент Тэ стал полностью доверять её предложениям и выбору.

И с Чан Со Хи тоже всё ограничилось только этим. Чан Со Хи, которая всю ночь стонала под ним, принимая в себя его плоть, с наступлением рассвета покинула виллу одна, оставив спящего президента Тэ.

А потом Чан Со Хи забеременела. Она даже не сообщила об этом президенту Тэ. Тот узнал, что она посещает гинеколога, из отчета приставленных к ней людей, и сам призвал её к ответу.

— Это мой ребенок, и ответственность за него несу я. Господин президент. Я не хочу, чтобы из-за меня о вас ходили лишние сплетни.

Он на мгновение задумался. Вероятно, он узнал всё в тот же день, когда получил отчет о её визитах к врачу.

Возможно, теперь она покажет свое истинное лицо. Потребует, чтобы я взял за неё ответственность, или посягнет на место хозяйки Taegang.

Но всё ограничилось только этим. И это были не пустые слова.

Она родила в одиночестве. Записала новорожденного сына на своё имя. И ни разу даже не упомянула о нем в присутствии президента Тэ.

Словно ничего и не было, она вела себя как обычная сотрудница, которая переспала с другим мужчиной, родила, прошла послеродовое восстановление и вернулась на работу.

Истинное лицо Чан Со Хи проявилось вовсе не в стремлении занять место рядом с президентом Тэ Бён Мо и стать хозяйкой Taegang Chemical.

— Японские партнеры предпочитают минималистичную восточную эстетику. Мы свели количество картин к минимуму и изменили расстановку мебели, чтобы сделать пространство более уютным.

Её истинным лицом было умение анализировать вкусы VIP-клиентов.

— Что скажешь, Чан Со Хи? Тот начальник отдела, который был здесь.

— Откуда мне знать, господин президент. Однако...

— Однако?

— Мне показалось, что того начальника больше интересовала ваша реакция, чем сам контракт.

— В смысле?

— Люди, чья цель — не заработать деньги, а обвести собеседника вокруг пальца, обычно ведут себя именно так. Разумеется, это лишь мое субъективное мнение.

Её истинным лицом была способность безошибочно читать людей, оставаясь в тени.

— Если вы подарите это инвестору, с которым встречаетесь завтра, это поможет с контрактом. Поэтому я принесла её.

— Картину?

— Я узнала через галерею, которую часто посещает жена инвестора. Это работа художника, который ей особенно нравится. Это его раннее творчество, так что у неё её наверняка нет.

Её истинным лицом было умение запоминать, сопоставлять факты и действовать.

Иными словами, родив сына от президента Тэ Бён Мо и оставаясь его незаменимым тайным бизнес-партнером, Чан Со Хи всегда знала свое место.

Она ничего не просила и довольствовалась тем, что ей давали.

За всё это время Чан Со Хи лишь трижды приняла то, что предлагал ей президент Тэ, без всяких оговорок.

— Назови её Mohen. Коллекцию.

— Вы... делаете меня директором?

— Мне будет проще поручать тебе дела, если ты будешь действовать как самостоятельная единица.

Первый раз это случилось, когда президент Тэ — в тот период, когда Taegang Chemical переросла в конгломерат Taegang Group — открыл для неё офис арт-консультанта.

— Впиши его в мой реестр семьи.

Второй раз — когда она согласилась на его предложение перед тем, как сын пошел в начальную школу.

— Перебирайся в Пэксонвон. Если сама не хочешь, отправь хотя бы ребенка. Этот мальчик... кровь семьи Тэ.

И третий раз — когда она согласилась отправить сына жить в Пэксонвон перед его поступлением в старшую школу.

Но даже после этого Чан Со Хи оставалась на своем месте. Не имея законного статуса жены председателя Тэ Бён Мо, она просто с головой ушла в работу своей галереи. Став при этом руками и ногами председателя Тэ.

Словно послушный язык в его собственном рту.

Те, кто смел распускать слухи о ребенке и Чан Со Хи, исчезали один за другим. Вскоре не осталось никого, кто осмелился бы связывать их имена с председателем Тэ Бён Мо.

Никто из тех, кто знал об этом тайном мире, не смел открывать рот.

Чан Со Хи была лишь человеком, помогающим председателю. А председатель — человеком, который внезапно привел в дом сына от неизвестно кого. Сын же стал членом семьи Тэ на правах ребенка, у которого официально нет матери.

Вот и всё.

После того как мальчик пошел в старшую школу, даже случайно сталкиваясь в Пэксонвоне, они лишь обменивались короткими приветствиями и расходились не оглядываясь, так что говорить было не о чем.

Целью Чан Со Хи был её собственный успех. Даже родив сына, она не пыталась использовать это, чтобы привязать к себе его отца.

Она отдала ребенка ради его же блага, но ни разу не попыталась извлечь из этого выгоду или докопаться до чего-то большего.

Именно поэтому председатель Тэ позволил Чан Со Хи пустить корни в своем мире. Она этого не признавала и держалась в тени, но, если присмотреться, она полностью завладела территорией председателя Тэ — парадоксальная и пугающая ситуация.

Некоторые шептались, что так она по кусочкам проглотит всю семью Тэ. Однако именно Чан Со Хи рекомендовала законного сына председателя Тэ, Тэ И Джэ, на должность вице-президента.

С безупречной логикой, которую никто не мог оспорить.

И сейчас человеком, который действовал активнее и отчаяннее всех ради ослепшего наследника, запершегося на вилле, тоже была Чан Со Хи.

Теперь это было очевидно всем.

Она делала это не ради сына председателя Тэ, а ради Taegang Group. Поэтому её мотивы были чисты и понятны.

Но, как ни крути, она была матерью. Даже живя так, словно они были чужими людьми, она ни на секунду не выкидывала сына из сердца.

Всегда тревожась, всегда как на иголках.

После того как он пошел в старшую школу, она не могла тепло обнять его, заглянуть в глаза и спросить, как дела, не могла сунуть ему в руку вкусную еду или просто улыбнуться. Как она могла не скучать по нему?

Поэтому...

— ...Мама.

Поздняя ночь. Должно быть, он заскочил к ней по пути в Пэксонвон после занятий в библиотеке.

Директор Чан не смогла прогнать сына, пришедшего в её холостяцкую квартиру. Прошла ровно неделя с тех пор, как они сухо, словно чужие люди, поздоровались в холле Пэксонвона.

— Джон До.

Директор Чан, читавшая книгу в кабинете, тут же выбежала навстречу. От её холодной отстраненности, казавшейся абсолютно естественной еще неделю назад, не осталось и следа.

— Ты поел?

При виде матери Тэ Джон До всегда испытывал смятение, но в то же время — щемящую нежность. Он не мог её понять, но ему казалось, что он всё понимает.

— Еще не ел. Я... хочу кимчи-чжигэ, которое вы готовите, мама.

— Какой еще кимчи-чжигэ для молодого господина Тэган?

Директор Чан с улыбкой направилась на кухню. Джон До пошел следом. Кто знает, когда ему снова выпадет шанс увидеть в ней просто «маму».

— Иногда... я скучаю. По тем временам, когда мы жили вдвоем.

— Я тоже, Джон До. Но... как бы сильно я тебя ни опекала и ни заботилась о тебе, это не сравнится с жизнью молодого господина Тэган. Ты ведь это понимаешь?

— Да. И поэтому вы отправили меня туда, я тоже понимаю. Но...

Двадцатишестилетний взрослый мужчина, оставаясь с ней наедине как сын с матерью, вел себя как подросток-школьник, каким он был, когда они в последний раз жили вместе.

Чан Со Хи поставила на индукционную плиту кастрюлю с уже сваренным супом — словно чудом. А может, она заранее знала, что именно сегодня сын придет к ней просить кимчи-чжигэ. Она крепко обняла Джон До. Точнее, сама оказалась в объятиях до неузнаваемости повзрослевшего сына.

— Всегда следи за своими манерами.

— Да.

— В последнее время председатель плохо себя чувствует и не в духе, так что старайся не попадаться ему под горячую руку.

— ...Да.

— Но перед теми, кто смотрит на тебя как на бастарда, держись гордо.

— ...Да.

— Однако не переходи черту.

— ...

И как прикажете это понимать? Джон До по-прежнему с трудом постигал мысли и намерения матери.

— Для мамы всё хорошо, лишь бы у моего Джон До всё было хорошо.

Но Джон До не было хорошо. Жить в золотой клетке статуса «молодого господина Тэган», постоянно тушуясь и оставаясь в тени, на самом деле было невыносимо тяжело.

Председатель относился к нему как к сыну, но редкие встречи с единокровным братом Тэ И Джэ пробирали до костей, заставляя цепенеть от ужаса. Это было сродни врожденному инстинкту подчинения. Перед братом Джон До всегда чувствовал себя ущербным калекой.

Но мир вокруг не смел относиться к нему с пренебрежением. Как и говорила мать — потому что он был сыном председателя Taegang Group, а не просто сыном успешной владелицы коллекции. Пользуясь всеми этими благами, Джон До чувствовал себя униженным, но сквозь это унижение сохранял гордость.

В последнее время его сердце совсем размякло.

— Так ни разу и не навестил брата.

Речь шла о Тэ И Джэ, который совершенно исчез и из компании, и из Пэксонвона. Ледяной замок. Высокие стены и удушающее давление. Джон До был готов благодарить небеса за освобождение от всего этого, даже если оно продлится всего год или два.

Конечно, если бы это продлилось дольше... Нет, нет. Этого нельзя допустить. Так не пойдет. Не должно так быть. Именно поэтому его мать, директор Чан, сейчас так хлопочет.

— Если брат позволит, я съезжу.

Директор Чан удовлетворенно улыбнулась. Верно. Только так, не переходя черту, можно было сохранить здоровье и жизнь.

— Иди вымой руки и садись, Джон До. Чжигэ готов.

Джон До, одурманенный запахом пряного, насыщенного супа, просто послушно выполнил то, что велела мать. Поздний ужин матери и сына состоял лишь из кимчи-чжигэ. И хотя холодильник матери ломился от дорогих и редких деликатесов, на столе стоял только этот суп.

Всё это было только ради сына.

Несомненно.

Но то, знал об этом сын или нет, не имело значения.

И это тоже было несомненно.

***

— Что вас беспокоит?

Джин Со не стала просить у директора Ёна надбавку за ночные часы. Ну как она могла заявить: «Я всю ночь пролежала в обнимку с вице-президентом Тэ И Джэ, и мы оба были насквозь мокрыми от пота»? А уж сказать «рука вице-президента Тэ И Джэ трогала мою голую кожу» — тем более язык не повернется.

В итоге она осталась ни с чем. Хотя, честно говоря, она и сама не знала, стоит ли расстраиваться из-за этих денег.

— Ложись.

У Джин Со сейчас просто не было сил спорить с наглостью И Джэ.

— Я сделаю так, что ты просто не сможешь не потребовать эту надбавку за ночь.

Время едва перевалило за полночь, когда И Джэ вызвал Джин Со. Она примчалась в панике, боясь, что у него снова начался приступ из-за травмы, но его слова ввели её в ступор.

Два дня назад была экстренная ситуация, это еще можно понять. Но сейчас всё выглядело весьма двусмысленно. Весь персонал виллы уже ушел в административный корпус, в этом огромном доме они остались на ночь совершенно одни. И пациент, который выглядит вполне сносно, с ходу заявляет: «Ложись».

Джин Со не знала, как расценивать его слова — как нечто позитивное или как сексуальное домогательство на рабочем месте.

Да и судить тут было не о чем.

— Школьница уже набила брюхо? Ты же говорила, что тебе нужны деньги. Не воспринимай эту кровать как место рядом со мной — просто считай это поводом получить дополнительные выплаты, вот и всё. Госпожа Ю Джин Со.

— Эм, но...

— Тем утром я выспался. А вчера — нет. Так что всё предельно просто. Я хочу спать. Крепко, как в ту ночь.

Джин Со так и не решилась сказать, что это было действие лекарств. Ей вспомнилась мужская рука, гладившая её влажную спину. Невероятно горячая и слишком мягкая. Или, скорее, слишком большая.

Немного поколебавшись, Джин Со неуверенно забралась на кровать И Джэ. На этот раз она сняла тапочки. Всё-таки она прекрасно знала свое место. Хотя, почему именно это место должно было стать «её», оставалось загадкой.

Ей просто казалось, что она знает.

— Мне нужно хоть что-то, за что можно зацепиться. И я просто хочу, чтобы это был тот самый запах мыла школьницы, вот и всё. Не ищи в этом скрытых смыслов. Я просто хочу спать.

Хоть что-то, что могло принести покой в безнадежной тьме. Что-то вроде странного уюта. При желании можно было найти множество причин.

Ю Джин Со прямо раскритиковала страхи И Джэ, но при этом завуалированно утешила его в моменты беспомощности.

На самом деле, не нужно было ничего придумывать. И Джэ просто нравился запах Джин Со. Настолько, что впервые после потери зрения ему стало любопытно. Как выглядит лицо Ю Джин Со, от которой исходит этот аромат? Каково тело женщины ростом едва за метр шестьдесят и весом меньше пятидесяти килограммов?

Насколько лучше стала жизнь той школьницы сейчас, а насколько осталась прежней?

К счастью, у И Джэ хоть и не было глаз, зато были деньги. Ю Джин Со могла видеть, и ей нужны были деньги. И Джэ решил для себя, что это просто вопрос взаимной выгоды. И он надеялся, что эта женщина с ним согласится.

Судя по тому, что она без лишних слов забралась на кровать — точнее, судя по тому, что он почувствовал — она вроде бы согласилась. Но когда он ощутил не её грудь, а спину, закрались сомнения.

Так или иначе, Джин Со легла, и И Джэ обнял её со спины. Запах мыла Джин Со мгновенно навеял на И Джэ дремоту. И теперь он был абсолютно уверен: это не просто запах мыла, это естественный аромат тела самой Ю Джин Со.

— Обезболивающее.

Джин Со, лежа спиной к нему в его объятиях, заговорила:

— Когда я работала в доме престарелых. Один дедушка умер ночью, но никто из родных так и не приехал. И я в последний раз омывала его тело. Я старалась заботиться о нем как могла, но он был таким худым, что я тогда долго плакала.

— Видимо, у старика был хороший обмен веществ.

Это было весьма душевное утешение: мол, дело вовсе не в том, что ты плохо о нем заботилась.

— К старикам в таких заведениях персонал часто относится с пренебрежением. Однажды я увидела, как у дедушки с тяжелой деменцией пытались снять штаны и поменять памперс прямо на глазах у всех остальных... Я так разозлилась, что...

— Ты доложила руководству? Эту сиделку уволили?

— Ах, точно, можно было сделать и так.

— В смысле?

— Я просто... с разбегу боднула её головой в грудь. И уволили меня.

Губы И Джэ дрогнули. Скорее всего, он сдерживал смех. Ему стало еще любопытнее. Какое лицо было у Ю Джин Со, когда она бодала человека в грудь? С каким выражением лица она сейчас в этом признается?

— Не находите, что это обезболивающее какое-то слишком садистское?

— Для кого?

— И для того, кто говорит, и для того, кто слушает.

— Тогда найди другое обезболивающее. Я хочу спать.

— Если нужно другое обезболивающее, мне придется позвонить лечащему врачу...

— А как же та школьница? Она общается с отцом?

Странный мужчина. Какое ему вообще дело? Просто использует её рассказ как замену таблеткам.

Конечно, нужда диктует свои правила. Поэтому, даже оказавшись в объятиях взрослого мужчины, Джин Со могла лишь покорно лежать.

— Они вообще не общаются.

— А её мать?

— Из-за бесконечных долгов, которые отец постоянно... плодил... она не могла отдохнуть ни секунды...

Голос Джин Со постепенно стих. Кажется, она выбрала не самую удачную позу. Тот самый зазор шириной в ладонь, который мужчина оставил между ними пару дней назад.

— Пожалуй, такое обезболивающее будет лучше.

Рука Тэ И Джэ уверенно преодолела это расстояние и скользнула под футболку Джин Со. Его движения были поразительно бесцеремонными. Словно и впрямь это не значило для него ничего большего, чем глоток обезболивающего или успокоительного.

— Так-то лучше. Гораздо лучше.

Произнес он это после того, как его рука уверенно смяла бюстгальтер Джин Со.

— Я... я правда потребую надбавку за это!

— Если я захочу, могу превратить эту надбавку в астрономическую сумму.

— А, нет. Я просто исходила из того, что, если вице-президент сможет хоть как-то отвлечься, это пойдет на пользу его выздоровлению...

— Откуда тебе знать, насколько сильно я могу к этому привязаться.

— Я, я не о том, просто... Ах-х...

Мужская рука, мявшая её грудь прямо через бюстгальтер, сжалась сильнее, и из губ Джин Со вырвался непристойный стон. Сильная ладонь мужчины без труда скользнула под бельё.

— Мне нравится твой запах, Ю Джин Со.

— Э-это просто м-мыло...

— Запах твоей кожи, Ю Джин Со.

И Джэ и сам не понимал, что на него нашло. Оправдывать это тем, что ему просто захотелось чего-то нового, за что можно ухватиться, чтобы хоть как-то забыться и сбежать от реальности — слишком жалкая отговорка. То, как жадно его рука сейчас тянулась к запаху её женского тела, было слишком пошло и грубо.

Рука И Джэ, пышущая этим пошлым и грубым жаром, сжала женскую грудь, которая как раз идеально ложилась в его ладонь. Упругая, как рисовое тесто, но при этом мягкая, как сахарная вата — это ощущение, которое он мог постичь, даже не видя, сводило его с ума.

В это мгновение ему казалось, что на собственные ослепшие глаза ему глубоко плевать.

— Считай, что продаешь свои навыки медсестры, Ю Джин Со. Предоставляешь пациенту то, что ему сейчас необходимо.

— Н-но всё равно... э-это...

— Ты должна издавать звуки, Джин Со. Я ведь не вижу.

Джин Со уже ничего не соображала. Правильно ли это, безумие ли. И всё же в словах И Джэ крылась странная... нет, совершенно явная сила, заставляющая подчиняться. Сила, превращающая любой абсурд в нечто само собой разумеющееся.

— Звук.

Губы И Джэ прихватили ушную раковину Джин Со. От его слов, тихо скользнувших прямо в ухо, она крепко зажмурилась.

Сейчас я буду думать только о маме и о деньгах.

Так было нужно.

Другого выхода у неё не оставалось.

Джин Со твердо в это верила.

— М-м-м...

Не успел её стон раствориться в воздухе, как Джин Со почувствовала тупое давление сзади, упирающееся в её ягодицы. Возможно, это началось уже давно. Она ощутила, как массивная, пульсирующая плоть грубо трется о ложбинку между её ягодицами. Но Джин Со не смела даже пошевелиться.

И дело было не только в том, что её грудь находилась в полном плену его руки. И не в том, что сосок, который он безжалостно растирал между пальцами, немел так, словно его вот-вот оторвут.

Ей казалось, что мужчина в одночасье подчинил себе её кожу, кости, кровеносные сосуды — каждую клеточку её тела. Удушающее чувство собственного бессилия, осознание того, что ей придется стерпеть всё, что бы он ни сделал, застилало ей глаза, как густая пыль.

Крючки бюстгальтера неожиданно расстегнулись. Женская грудь, без сопротивления вывалившаяся в его ладонь, теперь непрерывно и грубо сминалась. Он растирал её, сжимал так, что она, казалось, сейчас лопнет.

Теперь они оба постепенно забывали о своих первоначальных целях.

Желание забыть о слепых глазах, мысли о деньгах — всё это потеряло значение.

Остался лишь жар. И эта слепая жажда.

Это стало освобождением от той невыносимой реальности, в которой оказался каждый из них.

Пусть лишь на мгновение — этого было достаточно. Очевидно, что оба чувствовали именно это.

Руки и плоть, забывшие о том, с чего всё началось, теперь упивались взрывами дофамина. Рука, безжалостно мнущая хрупкую, но упругую плоть, жаждала впиться в неё зубами, а сама эта плоть, впервые столкнувшись с таким напором возбуждения и мучительного удовольствия, раскалилась до немоты.

— Звук.

И даже в этом безумии он требовал от неё звуков. Этих пошлых, первобытных, блядских звуков.

— Ха-а-а...

Плоть в ладони мужчины стала влажной. И от этого пота, проступившего на её груди, грудь и низ живота мужчины промокли не меньше.

И тогда в сознании мужчины естественно всплыл образ другой влаги. Тяга к ней была еще менее обоснованной и куда более бесстыдной, но теперь ему было на это наплевать.

Точнее сказать, он уже дошел до той стадии, когда плевать на всё было неизбежно.

— М-м, ах, в-вице-президент...

Ему нужна была более густая, более терпкая влага. Рука мужчины, только что исступленно мявшая женскую грудь, с силой надавила ей на низ живота и скользнула еще ниже.

Живот женщины был настолько впалым и худым, что мужская рука смогла проникнуть туда, даже не расстегивая пуговицу на её джинсах. Рука И Джэ проникла внутрь так естественно, что невозможно было поверить, будто это происходит впервые. На самом деле они были вовсе не в тех отношениях, чтобы сплетаться вот так. Совершенно не в тех.

Видимо, наглость, рожденная слепым опьянением от жара, имела свои пределы, потому что Джин Со с запозданием отпрянула, отодвинув таз назад.

Но в итоге это обернулось еще большей бесстыдностью. Из-за этого движения массивно раздувшийся член мужчины глубоко впечатался в ложбинку между ягодицами Джин Со.

У неё даже не было времени на панику. Рука мужчины, уже забравшаяся под трусики Джин Со, бесцеремонно разминала вход в её пока еще сухое влагалище.

Все ощущения мужчины сконцентрировались на кончиках пальцев. И Джэ казалось, что его пальцы сейчас лопнут от напряжения. Но, несмотря на это, он пульсирующими пальцами всё-таки раздвинул нежные лепестки её плоти.

Черта была пройдена давно. Изначально никто не устанавливал таких границ. Но сейчас рука И Джэ нагло вторгалась в её сокровенное лоно, так яростно, словно именно этого он и добивался с самого начала.

В конце концов, единственной, кто попытался удержать эту границу, оказалась Джин Со.

— А, н-нельзя...

Её рука в панике перехватила запястье И Джэ. От этого усилия её ягодицы напряглись еще сильнее, и его член еще глубже вдавился в её плоть.

Кончики мужских пальцев были в миллиметре от того, чтобы проникнуть в сухое влагалище. Её лобковые волосы уже были безжалостно смяты его ладонью.

— Д-до такого... мы не договаривались. Вице-президент.

Разумеется, физически проникнуть в женщину было бы проще простого. Он мог сделать это без малейшего труда, легко проигнорировав её слабое сопротивление и этот жалкий лепет.

И Джэ на мгновение задумался. Представил.

От желания вот так подмять под себя тело женщины и ворваться в это сухое лоно у него аж десны сводило. У него зудели пятки от дикой жажды со всей силы вколотить свой стоящий до боли член так глубоко, чтобы разорвать её изнутри, заставив это лоно истекать влагой.

Но зачем?

Зацепиться хоть за что-то? Хоть на миг забыть о своем положении?

Но почему именно так?

Эта женщина — медсестра. Наемная работница, которой платят за то, чтобы она следила за моим состоянием и помогала мне восстановиться. Разумеется, нет никаких причин заходить так далеко и спариваться с ней.

Конечно, обнимать меня прошлой ночью, лежать со мной сейчас в одной постели, отдавать мне свою грудь — в её обязанности это тоже не входит.

А если воспринимать это просто как повод для надбавки к зарплате... да, это слишком пошло и развратно.

К тому же, И Джэ был не из таких мужчин. Вернее сказать, ему это было совершенно ни к чему. Ему не нужно было бегать за женщинами, а если они и приходили сами, у него не было нужды вот так первому тянуться к ним, трогать их и что-то проверять.

Если уж искать причину, то это всё тот проклятый запах мыла. Школьница из скорой помощи. Какая-то нелепая жалость, которая на мгновение сдавила ему грудь.

Вся эта сентиментальная дурь.

— Когда усну, поднимешься на второй этаж.

Рука И Джэ выскользнула из трусиков Джин Со. Джин Со поразилась тому, насколько толстым оказалось его запястье, за которое она в панике схватилась, а еще больше тому, что он по собственной воле усмирил эту пробирающую до костей силу и жар. Даже не имея особого опыта с мужчинами, Джин Со прекрасно это понимала.

Рука мужчины вдруг стала настолько деликатной, что казалось, её недавней пошлости и развязности никогда и не было. С расстегнутым бюстгальтером Джин Со уже ничего нельзя было поделать, но теперь он просто обнимал её за спину поверх одежды. И больше не позволял себе никаких вольностей — а это, несомненно, были именно вольности.

Дыхание И Джэ, щекотавшее затылок Джин Со и путавшееся в её волосах, постепенно выровнялось.

Джин Со подумала.

В следующий раз...

В спальни вице-президента Тэ И Джэ было неестественно тихо. Настолько, что можно было легко уловить момент, когда его дыхание перешло в ровный ритм сна.

Любой бы понял, что он уснул. Джин Со осторожно отвела от себя руку И Джэ, обнимавшую её тело.

Ещё более осторожно Джин Со высвободилась и полностью выбралась из его объятий. Стараясь не делать лишних движений, она сползла с кровати. И вздрогнула от неожиданного ощущения свободы, когда расстегнутый бюстгальтер и грудь безвольно обвисли.

Точнее, она вздрогнула не от этого, а от вибрации мобильного телефона. Опасливо покосившись на едва уснувшего И Джэ, Джин Со поспешно приняла вызов.

— [Да, мама...]

Голос Джин Со был настолько тихим, что даже стоящему рядом пришлось бы прислушиваться. И тем не менее, она предусмотрительно скрылась в гардеробной спальни.

Наверное, это было вполне естественно.

— [...Да, у меня всё хорошо. А ты? Что-то... случилось?]

Раздвижная дверь гардеробной, казалось, полностью закрылась, но затем бесшумно приоткрылась снова. Щель была настолько микроскопической, что было неясно, оставил ли её кто-то намеренно.

— [Ч-что? И сколько там? Нет, ты сначала скажи. Угу. Угу... А... Н-нет, ничего. Тебе есть где спрятаться? Ты же там одна, мама, ха-а...]

— ...

Этот тихий, приглушенный голос, который было бы невозможно расслышать, закройся дверь полностью, стелился по полу. Он медленно, почти незаметно, выползал из гардеробной и тянулся к кровати, на которой спал Тэ И Джэ.

Вверх по ножкам кровати, сквозь матрас, прямо в чьи-то уши.

— [Я что-нибудь придумаю. Не переживай так сильно. С тобой всё в порядке? Да. Всё хорошо. Правда, всё хорошо, мама...]

И этот кто-то, лежа с закрытыми глазами — всё равно от них сейчас не было никакого толку, — размышлял. Нет, скорее, задавался вопросом.

Плачет ли сейчас эта женщина? В её голосе скопилось столько влаги.

И это была вовсе не та густая, терпкая влага, которой он жаждал еще совсем недавно. Это была чистая, но мутная, пропитанная горечью и тяжелым трудом влага слез.

Услышав звук широко раздвигаемой двери, этот кто-то постарался выровнять дыхание еще тщательнее.

Выйдя из гардеробной и окинув взглядом этого спящего человека, Джин Со тихо вздохнула.

— ...

Джин Со сняла футболку. Вместе с футболкой снялся и бюстгальтер, который до этого бесполезно болтался под одеждой.

С обнаженной грудью Джин Со посмотрела сверху вниз на спящего Тэ И Джэ. В свете лампы — хотя он всё равно ничего не мог увидеть — она опустила взгляд на свою грудь и заметила, что соски и кожа вокруг местами покраснели. Сила хвата и настойчивость этого мужчины в очередной раз поразили её.

Глядя на свою грудь, Джин Со снова подумала:

В следующий раз...

Джин Со выпутала бюстгальтер из футболки и надела его. Единственное, что радовало в этой ситуации, — он не мог увидеть собственными глазами, насколько старым и заношенным было её бельё.

Аккуратно натянув футболку, Джин Со выключила свет в спальне. Разумеется, для него это тоже не имело никакого значения. Разве что, если уж искать плюсы, это поможет сэкономить на счетах за электричество на вилле.

Хотя, конечно, пара копеек за свет для людей из этого мира не значат ровным счетом ничего.

Джин Со вышла из спальни И Джэ.

Она явно пряталась от него, когда отвечала на звонок, и при этом... совершенно точно приоткрыла раздвижную дверь, разговаривая по телефону.

На другом конце провода была вовсе не её мать, и в порядке Джин Со совершенно не была.

И сделать она тоже ничего не могла.

Именно поэтому Джин Со и оказалась на вилле вице-президента Тэ И Джэ. И именно поэтому у неё не было иного выхода, кроме как отдавать ему свое тело.

И это было причиной, по которой ей приходилось раз за разом твердить себе: «в следующий раз, в следующий раз», приучая себя отказываться от собственного достоинства.

Покинув спальню И Джэ, Джин Со поднялась на второй этаж. Весь второй этаж, который она занимала одна, был похож на отдельный дом. Джин Со в жизни не доводилось жить в таком просторном месте.

Пройдя через гостиную второго этажа в свою спальню, Джин Со открыла шкаф. Несколько ночных сорочек висели там, словно дорогие выходные платья.

Одежда, в которой было невероятно удобно спать.

А еще это была одежда, благодаря которой — стоит только кому-то захотеть — можно было получить солидную надбавку.

Ложась в кровать, Джин Со с отвращением подумала:

С завтрашнего дня перед сном надо будет переодеваться в эту сорочку, а не спать в джинсах и футболке.

Всё равно никто не мог увидеть её в таком виде.

Даже тот абсолютный повелитель, который оставался единственным мужчиной на этой вилле по ночам, был на это не способен.

То, что можно было понять даже не видя, стремительно неслось прямо на неё.