Одна из служанок закатала рукава и яростно уставилась на неё:
— Ха! Посмотрите на эту девку! В таком жалком виде, а ещё смеет умничать? «Убирайтесь», говоришь? Где это видано, чтобы рабыня тут приказы раздавала!
Остальные девицы тут же принялись поддакивать:
— Сразу видно: валялась где-то в грязи на поле боя, пока ей чисто случайно не повезло попасться на глаза Чона. Но строить из себя невесть что после этого — просто смехотворно.
— Велели раздеваться — значит, раздевайся! К чему столько слов? От тебя разит за версту, так что живо сбрасывай тряпьё!
— То, что я была на поле боя и попала на глаза государю, — чистая правда. Вот только вы прекрасно знаете, кому именно я попалась, и то, как беспардонно вы себя ведёте, явно противоречит всякому здравому смыслу, — Соин прекрасно поняла их презрительный намёк, но не стала снисходить до объяснений, кем именно она была на той войне.
— О-омо! Какая наглость! Сама же признаёт, что валялась в грязи, и без тени стыда болтает об этом!
— И не говори. Я-то думала, эта спесивая девка и впрямь была кем-то важным в своей стране, и хотела лишь немного проучить её, чтобы сбить спесь. А она оказалась обычной грязной девкой, которой вообще не место во дворце!
Судя по их словам, они должны были содрогаться от ярости, однако на их лицах играли издевательские ухмылки. Они ни капли не испугались, когда она упомянула правителя. Это означало лишь одно — у них за спиной стоял могущественный покровитель.
— Похоже, моя спесь уже давно осталась в прошлом. Разве я не проявила похвальное смирение, подобающее пленнице, когда отказалась обременять вас и решила помыться сама?
— Что ты несёшь? Посмотрите, как она заговорила. Ты что, принцесса какая-то, что ли?
— Да она просто до сих пор не поняла, в каком положении оказалась. С чего это ты сама собралась исправлять свой характер? Нет уж, мы тебе поможем!
Соин видела их насквозь: эти девицы твёрдо вознамерились поиздеваться над ней и откровенно наслаждались моментом. Раз они ждали её здесь, значит, получили известие заранее. Скорее всего, им не сообщили ничего, кроме того, что везут «пленницу», а поскольку Виён выделил ей отдельный благоустроенный павильон, они решили, будто эта никчёмная девка удостоилась высочайшей милости и разделила с ним ложе.
Их можно было понять: прислуживать чужеземной пленнице, которая, по их мнению, стояла ниже их по статусу, знатно ущемляло их гордость. Однако то, что обычная прислуга позволяет себе так обходиться с женщиной, которой сам монарх пожаловал покои, доказывало наличие очень крепкого тыла.
«И кто же их покровитель?» — подумала Соин.
Она всю жизнь провела во дворце Даньягука, будучи бесправной принцессой, и знала законы выживания в гареме как никто другой.
«Похоже, в главном дворце есть какая-то высокопоставленная особа, которой моё появление здесь очень не по душе».
Пусть Виён и был молод, от него веяло зрелой, сильной чувственностью. Было бы странно, не будь у него женщин, и вполне логично, что эти женщины поспешили насторожиться из-за появления незнакомки из вражеского государства.
— Вот как? И как же вы собираетесь меня учить? Мне даже любопытно взглянуть, — Соин не хотела тратить время на пустые препирательства. Если они собирались что-то сделать, пусть переходят сразу к делу. И она прекрасно знала, что такая холодная дерзость взбесит их ещё сильнее.
— Вы только послушайте её! Ну всё, с меня хватит. Я хотела по-хорошему растолковать ей правила, но, похоже, пока она не получит сполна, в себя не придёт! Девочки, за дело!
По призыву зачинщицы две служанки с яростными криками бросились на Соин. Однако в глазах опытного воина их неуклюжие, размашистые движения выглядели до смешного дилетантскими.
В тот самый миг, когда их грубые пальцы потянулись, чтобы вцепиться ей в волосы, Соин непринуждённо сделала шаг назад. Одним точным движением ноги она подсекла колено одной служанки, а второй рукой мёртвой хваткой вцепилась в волосы другой.
Бам.
— А-а-ах!
— Ай!
Служанка, получившая удар под колено, с глухим стуком рухнула на пол, больно ударившись чашечками. Вторая же, чьи волосы оказались в капкане чужих пальцев, невольно согнулась пополам в неестественно покорном поклоне, истошно завыв от боли.
— А-а-а! Отпусти! Живо отпусти меня!
— У-убери свою ногу!
Соин с силой наступила на голень распростёртой на полу девицы, одновременно ещё ниже притягивая к полу голову второй служанки за волосы.
— Ах ты, паршивая тварь! Думаешь, тебе сойдёт это с рук?! Немедленно прекрати! — зачинщица, увидев, как её подруги корчатся в муках, в панике закричала на всю комнату.
— И это всё, на что вы способны? Вы ведь собирались преподать мне урок, я заинтригована. Надеюсь, у вас припасено что-то ещё?
— Ч-что?!
Лицо стоявшей в стороне служанки налилось пунцовой краской от бессильной ярости — ей просто нечего было ответить. Тем временем две девицы, оказавшиеся в ловушке, отчаянно и жалко извивались, безуспешно пытаясь вырваться.
— С-сука… Моё колено!..
— Больно! Отпусти! Если не хочешь, чтобы тебе отрубили руки, немедленно отпусти меня!
Говоря их же словами, Соин, «валявшаяся на поле боя», в совершенстве знала, как причинять людям невыносимую боль. Со стороны казалось, что она лишь слегка прижимает девицу ногой, но та испытывала такое ощущение, будто её сустав выворачивают наизнанку. Волосы, которые принцесса, казалось, держала без особых усилий, на самом деле были заломлены под таким углом, что служанке казалось, будто с неё заживо сдирают скальп.
Соин не собиралась сочувствовать им или просить прощения. На самом деле внутри неё бушевала такая глухая, тёмная агрессия, что она была готова убить любого, кто посмеет встать у неё на пути. Месячный путь в клетке истощил её тело, а известие о предательстве родины камнем легло на душу.
«Военачальник, которого я считала обычным генералом, оказался самим Императором».
Её раздражал не столько сам этот факт, сколько собственная глупость и недогадливость. К тому же гордость Соин была жестоко уязвлена: она ведь, ничего не подозревая, выспрашивала у него о вкусах императора, подставившись под его затаённую насмешку. Удивительно. Она ведь твёрдо решила выжить любой ценой и похоронить гордость, но почему-то мысль о том, что он так легко обвёл её вокруг пальца, ранила сильнее всего.
Что сделает император, если она покалечит этих девиц? Стоит ли ей лезть вон из кожи ради правителя, который выделил ей этот роскошный павильон, прислал прислугу и велел ждать его «во всей красе»?
— Что ж, остаться без рук было бы весьма некстати. Чтобы я оставалась в целости, вам тоже лучше вести себя смирно — ради вашего же блага, — Соин подавила искушение вышвырнуть их за дверь со сломанными костями и просто разжала пальцы.
— Хык…
— Ха-а-а!..
Едва обретя свободу, обе девицы чуть ли не на четвереньках бросились прочь от Соин. Для изнеженной дворцовой прислуги принцесса, привыкшая насмерть рубиться с вооружёнными мужчинами, была воплощением первобытного ужаса. Осознав, что эта пленница им явно не по зубам, они, словно напуганные крольчата, сгрудились вместе и, поддерживая друг друга, поспешили убраться вон.
Конечно, у самого выхода зачинщица не удержалась от банальной, жалкой угрозы:
— Ты скоро узнаешь, на кого посмела поднять руку!
С этими словами служанки выскочили за дверь, едва не сбив с ног слуг-мужчин, вносивших в покои огромную деревянную лохань. Те были изрядно озадачены видом растрёпанных и заплаканных девиц, но, удерживая тяжёлый чан, поспешили пройти внутрь.
— Оставьте её там и уходите, — коротко и властно скомандовала Соин, точно так же, как отдавала приказы своим солдатам.
Несмотря на её измученный, грязный вид, в этом ледяном голосе сквозило такое непоколебимое величие, что слуги не посмели возразить. Переглянувшись и вспомнив побитых служанок, они молча поклонились и поспешно ретировались.
Оставшись в комнате одна, Соин зашла за ширму и начала снимать одежду. Её тело, когда-то в меру округлое и изящное, за время военных походов стало невероятно подтянутым и крепким. Натренированное, сухое и мускулистое, словно у степной кобылицы, оно разительно отличалось от хрупких, качающихся от ветра фигур дворцовых красавиц. Соин гордилась своим телом, столь непохожим на классических изнеженных дев. Она считала себя прекрасной, несмотря на шрамы от клинков и непреходящие синяки.
Однако отражение в воде заставило её нахмуриться. За время долгого пути в клетке она изрядно осунулась и похудела.
Соин уже собиралась перешагнуть через край лохани, как вдруг замерла. От воды не шло ни единого облачка пара — напротив, от неё веяло могильным холодом. На дворе стояла промозглая осень. Её истощённый, ослабленный организм пробирало до костей от одного лишь ночного сквозняка. Должно быть, те девицы решили напоследок напакостить ей и приказали слугам налить ледяную воду.
Коротко вздохнув, Соин решительно опустила ногу в чан.
Томбон.
Стоило ступне коснуться воды, как жуткий холод мгновенно пронзил её до самых костей, едва не остановив сердце. Однако девушка, не колеблясь ни секунды, полностью погрузилась в ледяную глубь и села.
Кровь в жилах словно застыла, а низ живота и поясницу сковало спазмом. Но шло время, и этот леденящий холод будто выжигал из её памяти воспоминания о горячей крови, поте и ужасах проигранной битвы. В воде не было благовонных масел, но Соин с ожесточением смывала с кожи въевшуюся дорожную грязь и липкий запах войны.
Когда она закончила, на душе стало немного легче, а мысли прояснились. Ледяная вода остудила её бушевавший гнев, сменив его на глубокое, опустошающее спокойствие. Теперь ей хотелось лишь одного — закрыть глаза и уснуть.
Выбравшись из лохани, Соин на мгновение растерянно замерла. Нигде в покоях не было ни ткани, чтобы вытереть тело, ни чистой одежды, чтобы переодеться.
— Ха-а-а… — Соин тихо вздохнула. Может, зря она так легко отпустила тех служанок?
Впрочем, раскаяние длилось лишь миг. На войне ей не раз приходилось спать прямо на сырой земле в насквозь промокшем под дождём доспехе. По сравнению с теми днями эта сухая тёплая комната была истинной роскошью.
Кое-как стряхнув с себя капли воды, Соин, будучи совершенно мокрой, легла прямо на постель и укрылась одеялом. Тело тут же налилось свинцовой, ледяной тяжестью. Чувствуя, как сознание медленно погружается в глубокий омут, Соин закрыла глаза.
«Было бы славно больше никогда не просыпаться».
Она искренне боялась будущего, понимая, что этот тихий, пустой миг в тёмной комнате может оказаться самым мирным и безопасным моментом во всей её оставшейся жизни. С этой мыслью сознание принцессы окончательно угасло, погрузившись в беспросветную тьму сна.
Примечания к переводу:
• Чона (전하): Почтительный титул «Ваше Величество», который служанки используют, говоря об императоре Виёне. Соин подмечает, что они называют его именно так, без страха, зная о его статусе.
• Омо (어머 / 어머나): Традиционное корейское восклицание, выражающее удивление, испуг или притворное возмущение («О боже!», «Надо же!»).