— Странно. Неужели я свернула не туда?
Заблудиться в лесу, где изо дня в день собирала травы и рвала ягоды. Странность, да и только.
— Кажется, я всё кружу и кружу на одном месте…
Чем дальше она шла, тем гуще делалась темнота и тем сильнее тянуло холодом.
Воздух был такой, будто вот-вот что-то покажется, и плечи у Сорэ свело от напряжения.
Шею тронул ветер, и всё тело окаменело.
Чувство, будто здесь есть что-то ещё, кроме неё.
Нет, нельзя даже думать о таком!
Тьфу, тьфу, тьфу.
Трижды сплюнув, Сорэ помотала головой и заторопилась, хотя шаг у неё стал медленнее прежнего. Но выйти из гор почему-то никак не удавалось.
Ей всё казалось, что она кружит по одному и тому же месту; она твердила себе, что этого не может быть, что ей просто мерещится, — но и вид перед глазами, и ветер, задевающий волосы, были в точности как недавно.
Сглотнула.
— С ве-ветром вместе в гору иду, дух-хранитель [1] меня зовёт. Иди сюда. Ступай сюда. Тут для тебя сладкие-пресладкие плоды… пло-плоды…
[1] Дух-хранитель (신령, силлён; 산신, сансин) — горный дух, хозяин и покровитель гор и леса в корейском народном веровании. Ему молились, входя в горы и прося удачи в сборе и на охоте.
Пела она, чтобы стряхнуть страх, но к песне примешался зябкий звук, повеяло жутью — и рот сам собой закрылся.
Тук. Тук-тук.
— Ч-что это?
Принесённый ветром лист опустился Сорэ на голову.
Прошла бы мимо, и дело с концом. А она невольно подняла голову — и прямо перед ней преспокойно стояло дерево, какого она здесь никогда не видела.
Орешник?
Дерево, которого она ни разу не встречала в горах, где играла с самого малолетства. И почему-то её не отпускала мысль, что упавшие орехи надо подобрать.
Пухлые, гладкие — будто их кто-то заботливо выхаживал. Будто орехи её приворожили.
Четыре лесных ореха с большой палец, чистые, без единой отметины.
Отчего же.
В голове мелькнула давняя-предавняя история — и надо же, именно про токкэби [2].
[2] Токкэби — дух корейского фольклора: озорной, вспыльчивый, невероятно сильный, охочий до пари и проделок. Доброму человеку помогает, дурного карает. Не чёрт, не гоблин и не леший — существо особого рода.
«Дедушка, расскажите ту историю ещё раз!»
«Так уж тебе занятно?»
«Да! В нашей деревне ведь только вы одни господина токкэби своими глазами и видели, разве нет?»
«Из живых — пожалуй, что так».
«А это как понимать? Вы же говорили: господин токкэби любит пари, он проказник и характером что дитя, но человека не обидит?»
«Токкэби от века живёт столько, сколько человеку и вообразить страшно, и всё это время не перестаёт любить людей. Да только и во гневе страшнее его никого нет. Оттого доброго он бережёт, а дурному воздаёт сполна».
«Так я же добрая, значит, мне ничего не будет!»
«И всё же нрав у него как был проказливый, так и остался. Доведётся встретить токкэби — первое пари непременно выиграй, а второе ему проиграй. Тогда и станете друзьями».
«Значит, вы с господином токкэби друзья?»
«Если он не забыл давнего уговора — стало быть, друзья. Токкэби первым уговора не забывает: даже когда я его отпущу, даже когда уйду в дальний путь, он всё равно будет звать меня другом. А если решишь, что дело плохо, — непременно разгрызи лесной орех».
«Лесной орех?»
«Да. Токкэби боится, как хрустит на зубах лесной орех [3]».
[3] Отсылка к сказке о токкэби и волшебной дубинке: старик, заночевавший в пустом доме, со страху принялся грызть припасённые лесные орехи, а собравшиеся токкэби приняли хруст за треск обваливающихся балок и разбежались, бросив волшебную дубинку. Отсюда и поверье, что хруст разгрызаемого ореха отпугивает токкэби.
Глаза деда, глядевшие куда-то далеко-далеко, будто он вспоминал что-то дорогое. Голос спокойный и в то же время влажный.
Перед Сорэ колыхались минуты того давнего времени, куда уже не вернуться.
То были минуты, по которым она тосковала.
Она и теперь счастлива, но тогда была счастливее вдвое.
И почему же ей вспомнилось именно это — лицо деда, когда он рассказывал про токкэби, и полы его топхо [4], который он изредка доставал и разглядывал в одиночку?
[4] Топхо — мужской верхний халат с широкими рукавами; надевался поверх остальной одежды при выходе из дома.
И надо же — именно этой ночью, когда она заплутала и оцепенела от страха.
Сглотнула.
Сорэ ещё раз посмотрела на зажатые в руке орехи и помотала головой.
Да ну, всё это дед просто выдумал для меня. Какие ещё токкэби на белом свете.
Сколько она прошла после этого, неизвестно.
Который же это раз…
Время шло, а Сорэ всё ступала и ступала по одному и тому же месту.
На лбу выступила испарина.
Ха-а…
Усталость. Страх. Голод и тревога.
От всего этого захотелось сесть прямо на землю.
Всё, что у неё было, — лукошко с разными ягодами и травами да четыре лесных ореха.
То-то сегодня ягоды на каждом шагу попадались. Может, пожадничала я…
Уголки глаз у Сорэ поползли вниз.
Ягодами из лукошка сыт не будешь: живот только разорётся, требуя настоящей еды.
Да и не один живот — во рту тоже всё пересохло.
— Настанет утро, и дорога отыщется! Да, конечно же!
Сорэ забросила в рот несколько оставшихся ягод и кивнула.
Ветер задевал ветки, тревога заглядывала ей через плечо — и всякий раз Сорэ отправляла в рот ягоду; лукошко опустело, а утро всё не шло. Она вслушивалась в стрёкот кузнечиков, в движение ветра, в саму тишину и ждала, чтобы медленно ползущее время побежало быстрее…
— Заблудилась?
Разнёсся зябкий голос.
Услышать вопрос, не заблудилась ли она, следовало бы с радостью. Но радости не было.
Голос доносился неизвестно откуда, и был он такой зябкий, такой похожий на холодный ночной воздух, что рта было не раскрыть.
— …
— Хочешь, покажу дорогу?
От вновь раскатившегося голоса волоски встали дыбом, а плечи сами собой поднялись.
— Т-там… к-кто-то есть?
Ответа не последовало. Только тот же самый вопрос налетел, будто ветер.
— Поспорим? Выиграешь — покажу дорогу.
Голос, по которому не угадать возраста. Нет, тут впору было усомниться, человеческий ли это голос вообще.
Голос не человека и не зверя.
Сглотнула.
Разносился не только звук сглатывания. По тихой горе разносилось и то, что рисовалось Сорэ в голове.
Не слышу. Ничего я не слышу! Это ветер, просто ветер шумит!
Сорэ замотала головой и крепко зажмурилась.
Пусть пройдёт время и эта темнота исчезнет.
Пусть вместе с утром улетит и этот голос, что доносится до её ушей.
Дух-хранитель, горный дух! Я больше не буду жадничать, простите меня хоть раз!
Сорэ повторяла и повторяла молитву, которой некуда было долететь. А отозвался на неё…
— Ну что, не хочешь со мной поспорить?
Голос, что раскатывался по лесу, не показываясь.
— А? Давай. Давай поспорим. А?
У-у, это всё из-за деда!..
Прочь от голоса, дальше, ещё дальше. Сорэ зажала уши и побежала.
— Пропа… ла?
Волосы растрепались, лукошко где-то осталось и на глаза не попадалось, но ей было всё равно.
Хотелось одного: как угодно, лишь бы поскорее домой.
Но шаги её опять привели к огромному орешнику.
— Ч-что это такое? Почему я опять здесь!..
Да орешник ли вообще то, что стоит у неё перед глазами.
От страха, что её вот-вот съедят, Сорэ плюхнулась на землю, и глаза у неё налились слезами.
— Что же де-елать… Меня и правда, похоже, околдова-али…
Тут уже сомневаться не приходилось.
Пора было признать: её околдовало что-то неведомое.
Сорэ стиснула губы и удерживала слёзы, и тут…
— Я же говорю: давай поспорим. Выиграешь у меня — исполню одно твоё желание, — снова заговорил с Сорэ зябкий голос. — Наверняка будет весело. А?
— К-какое ещё пари?
— Поищи меня. Я совсем рядом, так что дело нетрудное. Найдёшь меня до рассвета — твоя взяла, не найдёшь — моя.
— А если проиграю?
— Проиграешь? Хм…
Чем дольше тянулось молчание, тем сильнее сохли у Сорэ губы.
Чего же он такого хочет, что тянет и тянет.
Глаза Сорэ забегали.
— …
— Проиграешь — дай мне попробовать тебя на вкус…
Меня. По-попробовать на вкус?
Сорэ еле сдержала подступившую икоту.
Т-точно токкэби. Так и есть, токкэби.
Как же это несправедливо.
Никакой вины за ней нет, а вот угораздило попасться токкэби — и теперь её съедят.
Так меня и… съедят?
Жизнь у неё была небогатая, жизнь, в которой не столько ждёшь завтрашнего дня, сколько тянешь тяжёлый сегодняшний, — но и такую жизнь просто так не отдают.
Так. Если это и правда токкэби, дед велел первое пари непременно выиграть, а следующее ему проиграть!
Сорэ незаметно спрятала зажатые в руке орехи.
Хоть в логово к токкэби попади — не теряй головы, и уцелеешь!
А главное, ей только что вспомнилась одна история.
История о том, что токкэби боится хруста разгрызаемого лесного ореха.
Ничего другого не оставалось, кроме как поверить давнему рассказу деда.
Он сказал, что рядом, значит, найду быстро. А если вдруг не найду — раскушу орех что есть силы, и всё!
Если подумать, тигр, что заживо разгрызает человека, и то страшнее.
Так что с токкэби-то уж точно: не теряй головы — и выберешься живой!
Уф. Сорэ громко сглотнула, легонько прикусила нижнюю губу и заговорила:
— Только смотри, обещание сдержи!
— Токкэби данного слова не нарушает. Только не лучше ли тебе поторопиться? Времени не так уж много.
