Ха-ах!..
— Что за непристойный сон.
Сон…
Сон… сон…
— Так это не сон?!
Зажав рот ладонью, Сорэ медленно опустила взгляд.
Тот же, что всегда, жёсткий пол, рядом — одеяло со старыми швами… но важно было не это. Важно было, что сама она лежит совсем нагая, а сверху её равнодушно накрывает серый топхо.
— …
Сорэ надолго замолчала, уставившись в пустоту, потом помотала головой.
От такого и во сне отвернуться хочется, а это, это… может оказаться не сном?
Она всё рвала на себе волосы и отрицала действительность, а живот тем временем уже требовал еды.
А ведь, кажется, вкусно пахнет. …Хотя откуда бы.
Дома у неё были только сушёные травы, несколько картофелин, что дала на днях соседка, да остатки риса.
И правда, всё было как всегда.
Так она думала.
Не зная, что многое уже переменилось.
— Что это всё такое?
Войдя в кухню, Сорэ не могла не изумиться.
Кухня, пусть и не пустая совсем, но такая, что и заглядывать было незачем, оказалась полна.
Очаг пылал вовсю, будто только что кто-то здесь был, а в котле булькала похлёбка с курицей.
— И это тоже сон?
Разве бывает, чтобы в кухне не было ни души, а еды — полным-полно?
Но картина перед глазами не менялась.
— Стало быть, и это всё наяву?
На всякий случай Сорэ осторожно разомкнула губы.
— Рён? …Рён?
Ну конечно.
Она чуть-чуть, самую малость надеялась, что всё это устроил Рён, — и надежда с шорохом рассыпалась.
Хотя куриная похлёбка осталась.
— Сперва поем. Всё ведь ради того, чтобы прокормиться, — разве годится так голодать?
Что её околдовал токкэби — дело ясное. Что толку отрицать эту явь, которая не сон и не бред, и что изменится, если она будет голодать!
— И опыт, если на то пошло, был не такой уж плохой…
Тихо пробормотав это, Сорэ накрыла столик и отнесла его в комнату.
Синеватое небо молчало, было просто тихо — и от этого ночь казалась ещё более одинокой.
— Ослабла я, что ли? Сегодня что-то зябко.
Ну да, есть с чего ослабнуть. После такого наваждения странно было бы не ослабнуть. Сорэ снова забормотала и передёрнула плечами.
Это, что ли, и называют квичоп [1]?
[1] Квичоп (귀접, 鬼接) — по народному поверью, плотская связь человека с духом; считалось, что после неё человек чахнет и слабеет.
Странное это было дело. Токкэби, падкого до плотских утех и натешившегося ею, впору проклинать и осыпать бранью, а вместо этого вспоминается его лицо и хочется снова увидеть эту озорную улыбку, — странность, да и только.
— Возьми себя в руки и ешь. Это всё от голода, от голода.
Сорэ раза два кивнула и принялась запихивать еду в рот.
И даже не подозревала, что человек, к которому раз пристал запах нечисти, легко становится её игрушкой.
— Не-ет. Не хочу!
Ха… ха…
Сорэ проснулась с криком, вытерла катящийся градом пот и огляделась.
В отличие от кошмара, о котором и вспоминать не хотелось, комната была тихой — и отчего-то от неё веяло жутью.
— …
Она точно одна, а чувство такое, будто не одна. Будто кто-то ощупывает её тело.
В уши вползло хихиканье.
Околдовали. Точно околдовали…
Иначе перед глазами не мерещились бы эти странные твари.
Что-то нечеловеческое, будто нарочно её дразнящее.
Сгиньте. Сгиньте. Ну сгиньте же!
Дед ведь точно рассказывал, как быть в такие минуты, а не вспоминалось ни слова.
Рён. Вспоминался один только Рён.
Ну пожалуйста, пожалуйста!
Если всё это не сон — пусть он откликнется на её зов.
Околдовал человека — так и отвечай!
Ну пожалуйста, пожалуйста!
Сорэ мелко дрожала и крепко сжимала губы.
Ей было страшно даже открыть глаза, и она сидела крепко зажмурившись, не переставая бояться.
Дошла ли эта молитва?
Сорэ окутал холод — но не тот, от которого мороз по коже, а другой, — и странные твари перед глазами растаяли, как дым…
— Сильно… испугалась?
Озорной токкэби. Тот самый токкэби, что любит пари и любит потешаться над людьми, сморщил лицо и спросил, всё ли с ней в порядке, — и Сорэ сама не заметила, как разрыдалась.
Оттого ли, что было страшно? Оттого ли, что хотелось увидеть это лицо, которое никак не забывалось?
Сорэ надула губы и обняла Рёна.
И давно ли я его знаю.
— По… почему только теперь пришё-ол…
И давно ли я его знаю.
И давно ли я его жду.
Всего-то наваждение. Всего-то воспоминание, как дневной сон, которое забудется, стоит проснуться.
Сорэ ревела в голос, как ребёнок, и всё не разжимала рук у него на шее.
— Ну ладно, ладно. Виноват я. Во всём виноват. Так что не плачь. А?
Токкэби обнял её крепко, будто встретил давнего друга, будто встретил желанного, — и впервые от него повеяло теплом.
Таким тёплым, таким согревающим, что впору поверить, будто он человек.
Рён снова и снова похлопывал Сорэ по вздрагивающим плечам, пока они не успокоились.
— Мне ведь не доводилось утешать плачущих людей. А? Хочешь ещё ку… куриную ножку? Или сладостей. Как насчёт сладостей?
Совсем как тот смутно припоминающийся братец [2], который в детстве, когда Сорэ оставалась дома одна, катал её на плечах, клал ей в рот сладости и звал пойти за него замуж.
[2] Братец (오라버니, орабони) — почтительное обращение девушки к юноше старше себя, не обязательно родному брату: так звали и друга семьи, и товарища детских игр.
— А… как ты пришёл?
— Ты меня так отчаянно звала, вот я и пришёл. Опять на «ты»?
— …
— Раз не зовёшь меня братцем, стало быть, не вспомнила?
— А?
— Ну уж «а» — это никуда не годится, негодница.
В тот миг, когда палец Рёна щёлкнул Сорэ по лбу…
А эта манера говорить мне знакома?
Давнее, спавшее по ту сторону памяти, начало всплывать.
— А?..
— Ну что, вспомнила?
— А-а?
Закрыв рот обеими руками, Сорэ смотрела на Рёна широко раскрытыми глазами, будто говорила ими.
— Но не могла же я не узнать братца?
В детстве был у неё братец, чьего имени она не знала: каждый день он приходил с лукошком плодов и играл с ней.
Тот, что катал её на плечах, называл ей травы и цветы, а потом сцепил с ней мизинцы, обещая жениться.
Он ведь был, и сейчас это так ясно — а она ничего не заподозрила. Будто кто-то закрасил кистью именно этот кусок памяти.
— А?.. А-а? Но не могла же я этого не помнить?
— Потому что я заключил пари с этим треклятым стариканом. Что не спущусь с горы, пока ты не позовёшь меня всерьёз. И что сотру тебе память.
Рён цыкнул языком и продолжил:
— Старик этот. Сам-то с моим отцом в друзьях ходил, а вот чтобы у внучки завёлся друг-токкэби — этого ему, видно, до смерти не хотелось. Выманил меня мемильмуком [3], а потом взял и пригрозил лесным орехом.
[3] Мемильмук — студень из гречишного крахмала. В корейских преданиях это любимое лакомство токкэби: им их подманивали и задабривали.
— А.
— «А»? Всё вспомнила — и только «а»?
Рён ещё раз надавил ей пальцем на лоб.
— Без твоего согласия это пари и не началось бы. Сама божилась: не волнуйся, мол, непременно за тебя выйду. А оказалось — самое скучное пари за всю мою жизнь.
Ох.
Рён, будто обидевшись, скрестил руки и резко отвернулся — и глаза у неё сами собой округлились.
— Что? Слишком давно было, хочешь сделать вид, будто ничего не было? Говорят же: человеческое сердце тонкое да лёгкое.
Пф.
Рён прищурился и покосился на неё — она едва не расхохоталась.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/pod-oreshnikom-59acbd
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
