Шорох травы на ветру, стук падающих на землю орехов. Даже самый малый звук доносился громко и медленно.
Губы токкэби коснулись её шеи.
Губы, в отличие от острых когтей, были мягкие; они медленно разомкнулись, оставили на белой коже след зубов — и Сорэ невольно дёрнула плечом.
— Ах!
Быть такого не может.
В пустом лесу голос Сорэ разносился долго.
Известное дело: человеку грустно — он плачет, радостно — смеётся. Но Сорэ отчего-то стало стыдно, и она зажала рот тыльной стороной ладони.
— Что такое? Мне нравится слушать.
Токкэби всё покусывал ей шею, а потом запустил руку под чогори [1].
[1] Чогори — короткая кофта, верхняя часть женского ханбока; запахивается и завязывается лентами на груди.
— Что ж, и так неплохо. Будто снова спорим, кто кого. Победа, конечно, всё равно за мной, но ты давай, постарайся.
Рука у токкэби была большая, но и грудь у Сорэ была немаленькая. Она выбивалась между пальцев и не давала руке покоя.
— Мягкая, приятно.
— Го-господин токкэби. Что вы… де-делаете!
Он что, принимает её за игрушку? Токкэби всё мял и мял грудь Сорэ, забавляясь.
— Не «господин токкэби», а Рён. Зови меня Рён.
— Н-нет!
— Почему? Я же говорил: человечину я не ем. Мне просто хочется попробовать тебя на вкус.
Так вот что значило «попробовать на вкус».
Только теперь Сорэ поняла, что́ Рён имел в виду. В глазах побелело — но уже не так, как прежде.
Разговоры соседок она краем уха слышала, а вот опыта с мужчинами у неё не было никакого.
Притом одна говорила, что не почувствовала ровно ничего, другая — что было больно; от этого страх только рос.
Но ведь ни одна из них не сказала, что было хорошо!
Ей хотелось выйти за любимого и зажечь свадебные свечи в опочивальне [2], а вместо этого — вот такое, и не где-нибудь, а в лесу, открытом со всех сторон.
[2] Зажечь свадебные свечи в опочивальне (동방화촉) — устойчивое выражение о первой брачной ночи: в брачном покое зажигали пару красных свечей.
А если кто-нибудь застанет!..
— А… ах!
Но Рён не давал ей и мгновения на раздумья.
Он уже забрался ей под юбку, зубами распустил завязки соккот [3] и напряг язык.
[3] Соккот — женское нижнее бельё, которое надевали под юбку ханбока; держалось на завязках.
Не из белого ли снега целиком сложен этот токкэби? Даже язык был холодный, и от холода тело сделалось чувствительнее.
— Постойте, там же… Ах!
Попытки сдержать голос больше ни к чему не вели.
Только не осесть на землю. Сорэ упёрлась пальцами ног и крепко закусила губу.
— Токкэби любит пари.
Острые когти Рёна прошлись от бедра Сорэ до тонкой щиколотки.
— Поэтому каждое твоё движение кажется мне вызовом. Ну как, справишься со мной?
Ноги у Сорэ подкосились, и Рён, будто только этого и ждал, уложил её на землю.
Токкэби ли устроил это своей силой, неизвестно, но земля оказалась мягче дощатого пола в её соломенной хижине, и Сорэ, ни о чём больше не думая, могла только смотреть на Рёна.
Всего-то токкэби, всего-то уложил её на траву под предлогом пари — а глаза у Рёна чистые, как озеро. Чёрные волосы свесились до самой щеки Сорэ.
Зубы ровные, но острее человеческих.
Кажется, стоит неловко задеть острым когтем — и будет рана, а на коже ни капли крови.
Бум-бум.
Оттого ли, что красота эта не человеческая? Или оттого, что от нелепости происходящего страшно?
А если ни то ни другое — отчего же сердце колотится так быстро?
Мысли одна за другой заполняли голову, а взгляд Сорэ был прикован к Рёну.
— В таком положении и на посторонние мысли время находится?
Только теперь Сорэ заметила, что Рён снял с себя всё сверху.
— Так будет по-честному.
Какая ещё честность.
Уж не замёрзла ли у него вместе с теплом и совесть? — подумала Сорэ, но изо рта у неё выходило совсем другое.
— Х-хаа… ах!..
Мягкий язык Рёна, лизавший её ногу, и острый, но горячий взгляд разжигали Сорэ.
Ощущение было незнакомым, и всё же было ясно, чего она хочет.
— Х-хватит!
Сорэ говорила «хватит», а тело её откликалось точно, ясно показывая, чего оно хочет.
Как у всякого зверя, отзывался инстинкт.
На словах она твердила «хватит», но хотелось Сорэ вовсе не того, чтобы Рён остановился. Хотелось, чтобы он перестал играть с ней, будто с игрушкой.
— Х-хвати-ит…
— Хватит? Чего хватит?
— Э-этого…
— Если чего-то хочешь, надо говорить точно, человек.
Это что же — сказать: хватит лизать ноги и мять грудь, вставь то самое, раздувшееся? Да как такое выговорить!
Сорэ снова закусила губу.
— Велено говорить, а ты рот на замок? Ну ладно, неважно. Скоро всё равно откроешь.
Рён слегка прикусил острыми зубами губу Сорэ, потом медленно спустился ниже и, оставляя красные следы, будто метил своё, приподнял уголки губ.
По телу Сорэ там и тут расцветали красивые цветы, будто камелии посреди зимы.
— Что, стыдно?
— Ну коне-ечно… Х-хаа…
— Здесь всё равно только ты да я. Любой звук, который ты издашь, любое выражение твоего лица вижу и слышу только я. Понимаешь, о чём я?
— Так… ах. Дайте хоть вре… время сказа-ать…
Рён усмехнулся.
Смотреть ему в лицо она была не в состоянии, но легко представляла, какое у него выражение.
Улыбается, наверное, с видом победителя — или так, будто смотрит на ничтожную козявку. Токкэби-то он токкэби, но какой же он против…
— Х-хаа… а.
Нет, теперь уже ничего не понять.
Мыслей не осталось.
Внизу живота всё ныло, губы сами собой разомкнулись, Сорэ задыхалась и…
— Хватит лизать, вставьте… вставьте, пожалуйста.
Сама не заметила, как выпалила эту дикость.
Вставьте, надо же. Хватит лизать, надо же.
От срама и стыда она крепко зажмурилась, но тело подалось к Рёну.
Тело Сорэ было честным, и скрыть это не получалось.
Её этому не учили, она этого не видела, но чего хочет низ живота, поняла сразу.
О-околдовал. Точно околдовал.
Ноги мелко задрожали.
Если бы голова плавилась, ощущение было бы, наверное, такое.
Тело не слушалось, думать не получалось. Изо рта вылетали неведомо какие слова, просачивались стыдные стоны.
Кусать губы было бесполезно.
— А… ха-ах…
Она попыталась зажать рот, но трясущаяся рука сама собой вцепилась Рёну в предплечье и не отпускала.
Короткие ногти, так себе хватка — совсем не то что у него. Уголки губ Рёна дрогнули.
— Будешь так мило умолять — захочется дразнить ещё сильнее.
Ик.
Она ещё раз всем нутром ощутила, что перед ней не человек.
Медленно поднимающиеся уголки губ, острые когти — но всего поразительнее была та громадина у него между ног.
Ик. Ик.
Икота не унималась.
Э-это вот войдёт? Да разве такое… бывает?
Она думала, что ничем не заполняемую пустоту Рён сумеет заполнить. Так говорило тело. Но…
Т-такого я не ожидала!
От того, что она только что воображала, это отличалось совершенно, совершенно.
Это, это!..
«Весьма внушителен! Да какое там внушителен — громаден!» — вот такую вывеску впору было носить на лбу.
Сам с виду тонкий да хрупкий — как он ухитряется носить при себе такую штуку?
А с виду-то писаный красавчик!..
Взгляд Сорэ дважды пробежал сверху вниз и обратно. И всякий раз то, что было у Рёна, вздрагивало и становилось больше.
Оно ещё и больше может стать?
Сорэ быстро замотала головой.
— Отменяю. Хочу отменить!
— Что именно?
— Всё. Хочу отменить всё, что сегодня сказала.
Ну да. При таком размере её попросту обманули. Обещал только попробовать на вкус, а это всё равно что сказать: умри.
— А нельзя на этом остановиться?
— Пари, стало быть, проиграла, а слово держать не изволишь?
— …
— У меня уже терпение на исходе. Слово надо держать. Даже если оно было в шутку, даже если брошено в детстве, не подумав.
— Ч-что? Это вы о чём…
— Больше я тебе поблажек не дам.
— …
Сорэ, косясь на Рёна, зашевелила маленькими губами.
— Закрой глаза.
Большая ладонь Рёна медленно приблизилась, и перед глазами Сорэ стало темно.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/pod-oreshnikom-59acbd
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
