Почему мне всё кажется, что я кружу по одному и тому же месту?
Уже десятый раз.
Токкэби со смехом уверял, что не станет прибегать ни к каким уловкам и что искать можно не торопясь, — а выходило совсем не то.
Один и тот же орешник она видела уже десять раз, а токкэби — да что там токкэби, ни единой мыши на глаза не попадалось.
— Может, уже сдашься? Мне кажется, кто выиграл, а кто проиграл, решилось давным-давно.
От этого дразнящего голоса страх незаметно обернулся упрямством и разжёг в Сорэ азарт.
Всё равно этого токкэби не видно. Ну теперь уже совсем…
Совсем…
— Я тебя всё равно найду, так что попробуй ещё хоть раз завести речь о том, чтобы меня попробовать!
Держалась она уже совсем запросто.
— И что тогда? Что ты можешь, крохотный человечишка, если только и умеешь, что задыхаться от усталости?
— Могу сделать так, что тебе меня не попробовать! Ты же не станешь есть человечину, мокрую от пота.
— Думаешь? А ты знаешь, что токкэби любит больше всего?
— И потное человечье мясо тоже любишь?.. Любите?..
— Пф. За других токкэби не поручусь, но я человечину не ем.
От этих слов на взмокшем лице Сорэ проступила радость.
— Значит, даже если я проиграю пари, ты меня пробовать не станешь?
— Вот уж нет. Обещание есть обещание.
— Тогда бы и не говорил… — тихо проворчала Сорэ, у которой надежда исчезла в один миг.
— Тоже мне лакомство — человек, от которого потом разит.
— А мне сейчас в самый раз. Знала бы ты, как сладко пахнет человек, когда задыхается и всё тело у него горит. От тебя — особенно.
— …
По всему телу побежали мурашки, Сорэ передёрнуло — и она снова пошла кругами по уже пройденной дороге, снова и снова пытаясь отыскать токкэби.
И не замечала, что к небу, проглоченному темнотой, подступает утро.
— Человек, посмотри на небо.
— А?
— «А?» Какое ещё «а»? Утро пришло. Теперь твой черёд держать слово.
Уже?
Она подняла голову, взглянула на небо — сквозь темень уже просачивалась синева.
Я же и петухов не слышала?
Если подумать, странностей тут было не одна и не две.
— Врёшь! Ты меня точно околдовал! Обещал, что не станешь прибегать ни к каким уловкам, а сам подстроил какую-то пакость, да?
Когда тебя вот-вот съедят, тут уже ничего перед собой не видишь.
— Пари недействительно, недействительно! У нас же был уговор, что никаких пакостей мне не устроишь, — где это видано?
Голос её поднимался всё выше, лицо покраснело — и, не совладав с собой, Сорэ уставилась в пустоту и заревела в голос.
Ик.
— Я ещё не хочу умира-ать! Я же де… дедушке обещала, что рожу двух сыновей и одну доч… дочку и буду счастливо жить. А у меня ещё не то что замужества — я и полюби… полюбить-то никого не успе-ела.
Ик.
Раз начавшаяся икота останавливаться не собиралась.
— Ростом с мышонка, а глотка лужёная.
— Ну так по… пощади меня, и дело с концом!
— Даже говорить толком не может.
Показалось, будто токкэби вздохнул.
— И вообще, когда это я говорил, что тебя съем? Сказано же: человечину я не ем.
— А… а?
— Я просил только дать попробовать на вкус.
— Так это же одно и то же!
— Как это съесть и дать попробовать — одно и то же?
— Э… а?
— Зато слёзы кончились. Мило, конечно, но пробовать слёзы на вкус — не моя забава.
Щеки Сорэ коснулось стылое дуновение, и скатившиеся слёзы холодно остыли.
— И вот ещё что. Ты мне с самого начала и до сих пор тыкаешь? Ты хоть знаешь, на сколько сотен лет я тебя старше?
— Да… а?
— У людей, говорят, возраст в большом почёте?
— …
Благодаря этой пустой болтовне Сорэ перестала плакать, сообразила, что к чему, и сосредоточила всё внимание на орехах, которые держала при себе.
Попытка только одна.
Чтобы вышло погромче — не мешкая, разом!
Она медленно выровняла дыхание, крепко зажмурилась и самый крупный, самый круглый орех…
Хрусть.
Раскусила.
У-ушёл?
Сорэ медленно открыла глаза и досчитала про себя до десяти. Пока она считала до восьми, не раздалось ни звука, и она, решив, что наконец избавилась от токкэби, легко поднялась на ноги.
Но в тот же миг…
— Ч-что такое?!
Что-то холодное, как лёд, закрыло Сорэ обзор.
— Не знаю, где ты этого нахваталась, но со мной такое не проходит. Этим разве что новорождённого токкэби проймёшь. И это всё, до чего ты додумалась?
— !..
Дело плохо.
Первая и последняя попытка вот так впустую пропала. Теперь меня точно утащат, и не дёрнусь. В глазах темно — вот оно, моё будущее.
Губы пересохли, по спине покатился холодный пот.
Сглатывать было уже нечего, и она принялась покусывать губы; и тут в узкую щель просочился слабый свет — а перед Сорэ стоял мужчина невероятной красоты.
— В-вы… токкэби?
Токкэби — такой белокожий и без единой морщины, что нескольких сотен лет за ним и не заподозришь; с улыбкой, полной озорства, и с холодком, который откуда-то в нём проступал.
Сорэ не поверила своим глазам.
— Правда?..
— А что, каким ты меня представляла?
— Н-ну… Токкэби же должен быть волосатый, здоровенный…
— И?
— И лицо должно быть грубое, зверское. Разве не… разве вы не такие?
— И что, теперь думаешь, что от такого токкэби быть съеденной не так уж и плохо?
Ещё чего. Вот уж нет!
Сорэ замотала головой.
— Ну что, налюбовалась?
— А… а?
— Тогда можно начинать?
— Что… что начинать?
— Тебя есть.
А говорил, что человечину не ест!
Не успела она развернуться, как запястье её оказалось перехвачено.
Холодные, острые когти вошли в нежную кожу, и шевельнуться стало невозможно.
Холод отнимал последние остатки тепла; пот на ней давно высох.
Сорэ застыла и даже дышала медленно.
— Т-тогда… прошу вас, только не больно.
— Это будет трудновато. У меня самого впервые.
Наверное, так себя чувствует заяц, которого ест тигр.
Каждое слово, которое ронял токкэби, доносилось медленно.
— Что, напряглась?
Острые когти, царапая нежную кожу, двинулись понемногу вверх. Ровно с той силой, чтобы крови не выступило, а красный след остался.
— Будет больно — скажи.
— И тогда вы перестанете?
— Нет. Просто хочу услышать, как ты будешь охать от боли.
Взгляд горел.
Зрачки токкэби, сплошь чёрные, сияли так, что делалось страшно. Обличье человеческое, голос человеческий — а всё же не человек.
Внешность, что околдовывает вмиг, и голос, который хочется слушать и слушать. Если бы не стужа, просачивающаяся при каждом его выдохе, она бы забыла даже о том, что её едят.
Крепко зажмурившись, Сорэ дрожала мелкой дрожью, как тростник на сильном ветру.
— Не дрожи так. А то выходит, будто я творю что-то недозволенное. Я ведь столько времени терпел.
Если бы меня ели во второй раз, я бы уже и не жила!
Сказать в ответ хотелось многое, но ей не хотелось ненароком задеть его и быть съеденной больно.
